эффект воспоминаний

      Телефонная трель врывается в темноту, разрывая сон на куски. Тэхён шарит рукой по тумбочке, не открывая глаз, находит холодный пластик, жмёт на кнопку. Будильник замолкает, но тишина не наступает — в ушах всё ещё пульсирует эхо, отдаваясь где-то в затылке тупой болью, которая уже стала привычным спутником утра.       Понедельник. Семь утра. За окном — ни рассвета, ни солнца, только густая серая муть, в которой угадываются очертания соседних домов. Февральское утро не обещает ничего хорошего. Ким лежит неподвижно, глядя в потолок, и чувствует, как тело постепенно возвращается к жизни — сначала пальцы ног, потом икры, потом тяжесть в груди, которая всегда приходит с пробуждением. Эта тяжесть — как старый знакомый, который приходит без приглашения и остаётся на весь день.       Вчерашний вечер возвращается обрывками. Не последовательно, а хаотично, как картинки в калейдоскопе. Хо, склонившийся над кастрюлей с супом. Пар, поднимающийся к потолку. Запах грибов и сливок, который до сих пор, кажется, остался в ноздрях. Разговор ни о чём и обо всём сразу — о работе, о фильмах, о том, что Хосок хочет научиться играть на гитаре.       Парень поворачивает голову на подушке. Глаза сами находят стол, заваленный бумагами, книгой, которую он так и не дочитал (уже месяц она лежит с закладкой на двадцатой странице), пустой кружкой со вчерашним чаем, в котором за ночь образовалась тёмная плёнка. И среди этого хаоса — чистый лист бумаги. Ровно один. Белый, девственно чистый, если не считать одного слова, выведенного его собственной рукой.       «Чонгук».       Шесть букв. Чёрные на белом. Они смотрят на него со стола, и Тэхён смотрит на них в ответ, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не больно — скорее, привычно, как старая рана, которая ноет к непогоде. Он не помнит, когда написал это. Не помнит, зачем. Может, среди ночи, когда мысли становятся особенно громкими. Может, на грани сна и яви, когда рука действует сама, без участия сознания.       Но лист лежит здесь. Значит, рука сама вывела имя, пока он спал. Значит, Гук живёт в нём даже тогда, когда Ким не контролирует себя. Спрятан глубоко, как застарелая боль, как привычка дышать, — но всегда здесь.       Он садится на кровати. Резко, будто ошпаренный. В комнате холодно — батареи за ночь остыли, и воздух кажется ледяным, колючим. Тэхён натягивает футболку, которая за ночь сползла куда-то на пол, и встаёт. Босые ноги касаются пола, и по телу пробегает дрожь — пол ледяной. Он поджимает пальцы, переминается с ноги на ногу, но привыкает быстро — за годы в Сеуле научился не обращать внимания на холодный пол по утрам.       В коридоре темно, но из-под двери Хосока не пробивается свет. Друг ещё спит. У него сегодня выходной — редкая удача в его графике, — и можно валяться в кровати хоть до обеда. Тэхён завидует этой способности — спать, когда хочется, не думая о времени, о работе, о прошлом. Хос умеет отключаться от мира, проваливаться в сон, как в тёплое море, и выныривать только тогда, когда сам захочет.       На кухне он включает свет и замирает.       На столе — записка. Хосок всё-таки встал раньше? Но как? Тэхён подходит ближе, берёт листок. Почерк круглый, почти детский, буквы прыгают, но читать можно. Хосок всегда пишет так — будто торопится, будто боится не успеть сказать самое важное.       «Тэ-Тэ, не грусти. В холодильнике завтрак. Разбуди меня, когда встанешь, вместе поедим. Хо».       И внизу — рожица с ямочками. Та самая, которую Хосок рисует везде: на полях документов, в углах записок, даже на пыльном зеркале в прихожей пальцем. Эта рожица стала для Тэхёна символом чего-то тёплого, надёжного, того, что не предаст.       Ким улыбается. Криво, устало, но искренне. Хосок — единственный человек, который умудряется быть рядом, даже когда спит. Который оставляет заботу, как хлебные крошки, чтобы Тэхён не потерялся в своей тоске. Эти крошки — записки, завтрак, тёплые слова — они как маяки в тумане.       Он открываеет холодильник и видит аккуратно разложенные контейнеры. Рис с овощами, яичница, кимчи в маленькой мисочке — Хосок где-то раздобыл настоящую, домашнюю, зная, как Тэхён по ней соскучился. Отдельно — записка, прилепленная к полке: «Разогрей, не ешь холодным!»       Тэ ставит контейнеры на стол. Смотрит на дверь комнаты Хосока. Можно не будить. У него выходной, пусть спит. Но внутри что-то теплеет при мысли, что друг сам попросил разбудить. Что он хочет разделить с ним это утро.              Тэхён идёт к двери, тихонько стучит.       — Хо? Ты спишь?       Из-за двери доносится сонное мычание, потом шорох, потом голос Хосока — хриплый со сна, но уже улыбающийся:       — Входи, Тэ-Тэ, не стой на пороге.       Тэхён приоткрывает дверь. Хосок лежит на кровати, растрёпанный, с подушкой в обнимку, но глаза уже открыты и смотрят на него тепло. Волосы торчат в разные стороны, на щеке след от подушки, но улыбка — та самая, с ямочками — уже на месте.       — Доброе утро, — говорит Чон, потягиваясь так, что хрустят суставы. — Ты завтракать?       — Ага. — кивает в подтверждение тот. — Там еды много. На двоих хватит. Присоединишься?       — Я думал, ты не разбудишь, — Хосок садится, трёт лицо ладонями, разгоняя сон. — Уже и обидеться хотел.       — Обидеться? — Ким удивлён. — На что?       — Ну да. — Хосок зевает, прикрывая рот ладонью. — Написал же — разбуди. А ты всё сам да сам. Вечно всё сам. Думаешь, я не замечаю?       Тэхён молчит. Замечает. Хо всегда замечает.       — Ладно, — Чон встаёт с кровати, поправляет свои смешные штаны в пингвинов, которые Тэхён подарил ему на прошлый день рождения. — Иди, я сейчас умоюсь и приду. Не начинай без меня!       Ким возвращается на кухню, раскладывает еду по тарелкам. Ставит две кружки — себе и другу. Заваривает чай, хотя сам пьёт кофе. Но Хосок любит чай по утрам, зелёный, с жасмином.       Через пять минут появляется Чон — уже умытый, но всё ещё лохматый, в той же футболке и пингвиньих штанах. Садится за стол, с наслаждением вдыхает запах.       — О, кимчи! — оживляется он, хватая палочки. — Я специально купил в том магазинчике, около работы. Знаю, как ты по нему скучаешь. Говорят, там самая вкусная, домашняя.       — Спасибо, — Тэхён искренне улыбается. — Ты правда зря не спал? Мог бы поспать подольше. У тебя же выходной.       — Не зря, — Хос уже накладывает себе рис, ловко орудуя палочками. — Я же знаю, что ты сегодня на работу, а я выходной. И когда мы ещё вместе позавтракаем? Только утром и можем. Вечером я часто поздно, ты уже спишь или уставший.       Тэ смотрит на него и думает о том, как ему повезло с этим человеком. Хосок не задаёт лишних вопросов, не лезет в душу, не пытается «лечить» его от тоски. Но всегда рядом. Просто есть — и этого достаточно. Этого так много.       — Как там твоя речь? — спрашивает Хосок между ложками риса. Жуёт и говорит с набитым ртом, отчего становится похож на хомяка, который делает запасы на зиму. — Учишь?       — Пытаюсь. — Тэхён вздыхает, откладывает палочки. — Сложно идёт. Слова не задерживаются в голове. Как будто я читаю на незнакомом языке.       — Ничего, — Хосок жуёт и кивает с умным видом. — Главное — не переживай. Ты справишься. Я в тебя верю. И Джин, наверное, тоже верит, раз тебя выбрал.       — Сокджин просто садист, — Тэхён усмехается. — Ему нравится смотреть, как люди мучаются.       — Не говори так о начальнике, — Хосок делает страшные глаза, но в них пляшут смешинки. — А вдруг он читает мысли?       Они смеются оба. Легко, свободно.       — А в Тэгу когда едешь? В пятницу? — Хосок возвращается к еде.       — Да, в пятницу утром. Автобус в девять.       — Маме подарок купил?       — Купил. Шарф. Бордовый, кашемировый. — Тэхён мнётся. — Но я сомневаюсь, понравится ли. Она любит спокойные тона.       — Покажи, — Хосок протягивает руку.       Тэхён идёт в комнату, приносит пакет. Хосок достаёт шарф, проводит пальцами по мягкой ткани, рассматривает на свет.       — Красивый, — говорит он уверенно. — И цвет хороший. Благородный. Маме понравится. А если нет — ну, подарят кому-нибудь или обменяют. Не в этом счастье.       — А ты? — спрашивает он. — К бабушке ездишь?       Хосок задумывается. В его глазах мелькает тень — быстро, как облако, закрывшее солнце, но Ким замечает. Он всегда замечает, когда речь заходит о бабушке Хосока.       — Езжу. Не так часто, как хотелось бы. Работа, сама знаешь. — Он откладывает палочки, смотрит в окно. — Она уже старенькая. Восемьдесят три. Я каждый раз боюсь, что приеду, а её... ну, ты понимаешь.       — Понимаю, — тихо говорит Тэхён.       Они сидят в тишине несколько секунд. Тишина эта — не тяжёлая, не давящая. Она тёплая, доверительная, такая, в которой можно молчать и не бояться, что тебя неправильно поймут.       — Но ты не бойся, — Хосок вдруг улыбается снова. Улыбка у него — как солнце после дождя. — Мама у тебя ещё ого-го! Она тебя переживёт. И внуков ещё дождётся.       — Хо! — Тэхён смеётся, чувствуя, как краснеют щёки.       — Что? — Чон делает невинные глаза. — Я просто говорю. Она же хочет внуков, наверное?       — Не начинай. — закатывает глаза.       — Ладно-ладно. — Хосок доедает рис, отодвигает тарелку. — Спасибо за завтрак. Хотя это я готовил, но спасибо за компанию.       — Тебе спасибо. — Тэхён смотрит на него с благодарностью.       — Ладно, — Хосок встаёт, потягивается, отчего пингвины на его штанах смешно топорщатся. — Я пойду досыпать, пожалуй. Разбудил меня, называется. Теперь не усну.       — Сам просил.       — Знаю. — Хосок подходит к Тэхёну и взлохмачивает ему волосы. Рука тёплая, чуть шершавая. — Удачного дня, Тэ-Тэ. И не грусти. Скоро увидимся.       Он уходит в свою комнату, и через минуту оттуда слышится шорох — укладывается обратно. А ещё через минуту — тихое посапывание. Уснул.       Тэхён сидит на кухне, допивает чай и чувствует, как внутри разливается тепло. Хосок — удивительный. Умеет сделать так, что даже самые обычные утра становятся чуточку светлее. Он моет посуду, собирается и уходит на работу.

🎞️

      Рабочий день начинается как обычно — суета, звонки, бумаги. Тэхён садится за свой стол, включает компьютер, смотрит на стопку документов, которую нужно разобрать. Рядом — распечатанная речь для конференции, пятнадцать страниц, которые он должен выучить.       Он открывает первую страницу, пробегает глазами:       «Уважаемые коллеги, представляю вашему вниманию анализ текущей рыночной ситуации в сфере тендерных закупок...»       Слова плывут. Не задерживаются. Тэхён перечитывает абзац снова, потом ещё раз. Смысл ускользает, как вода сквозь пальцы. Он смотрит на буквы, но видит только их форму, не содержание. Глаза бегают по строчкам, а мозг занят другим — тем утренним ощущением, тем листом со словом «Чонгук», тем предчувствием, которое не отпускает.       Взгляд уходит в окно. За стеклом — серое небо, редкие снежинки, крыши соседних зданий. Где-то там, в этом огромном городе, живёт Чонгук. Дышит тем же воздухом. Ходит по тем же улицам. Может, даже смотрит на то же небо.       — Ким!       Он вздрагивает. Над столом нависает Сокджин. Начальник стоит, уперев руки в бока, и смотрит на него с прищуром. На его лице — смесь раздражения и любопытства, как у кота, который нашёл что-то странное.       — Ты слышишь меня вообще? — Сокджин говорит громко, но не орёт. — Я третий раз зову. Третий, Ким!       — Извините, — Тэхён встаёт, чуть не опрокинув стул. — Задумался.       — Вижу, что задумался. — Сокджин вздыхает, проводит рукой по лицу. — Пошли в кабинет, поговорить надо.       Ким идёт за ним, чувствуя, как внутри завязывается узел. Сокджин редко вызывает просто так — обычно или орёт, или даёт новое задание. Иногда и то, и другое одновременно.       В кабинете начальник садится в своё кожаное кресло, жестом указывает Тэхёну на стул напротив. На столе — обычный бардак: папки, бумаги, кружка с остывшим кофе, ноутбук с открытыми вкладками. Сокджин барабанит пальцами по столу — нервный тик, который Тэ замечал уже много раз. Бум-бум-бум — ритмично, как метроном.       — Ну, — Сокджин откидывается на спинку, — докладывай. Как продвигается подготовка к конференции?       Тэ мнётся. Честно сказать «никак» — значит получить выговор. Соврать — стыдно. Он смотрит на Сокджина, на его усталое лицо, на мешки под глазами (начальник тоже не спит ночами, только по другой причине — работа, стресс, одиночество), и выбирает середину.       — Учу, — говорит он осторожно. — Потихоньку.       — Потихоньку — это как? — Джин приподнимает бровь. Одна бровь у него всегда ползёт выше другой, когда он сомневается. — Ты хоть половину выучил?       — Не совсем.       — Понятно. — Сокджин вздыхает, трёт переносицу. — Ким, ты же понимаешь, что конференция через две недели? Четырнадцать дней. Четырнадцать! А тебе ещё выступать перед людьми, перед важными людьми, между прочим. — округляет глаза, делая акцент: — Не перед дворниками, а перед теми, от кого зависит наша работа.       — Понимаю.       — И что? — Сокджин смотрит на него с любопытством. В его глазах мелькает что-то, похожее на беспокойство. — Ты вообще в порядке? Ты какой-то... потерянный последнее время. Я замечаю. Юнги замечает. Даже Джуно, который вообще ничего не замечает, и тот спросил, не заболел ли ты.       Ким хочет сказать «да, всё хорошо». Привычное, безопасное слово, за которым можно спрятаться, как за щитом. Но под взглядом начальника вдруг понимает: не получается. Не перед ним. Сокджин, при всей своей взбалмошности, умеет видеть. Умеет замечать то, что другие пропускают.       — Немного, — признаётся он. — Личные обстоятельства.       Сокджин кивает. Неожиданно мягко. Даже как-то по-отечески.       — Слушай, Тэхён. Я, конечно, начальник строгий, но не зверь. Если что-то серьёзное — скажи. Может, отпуск дать? Или отгул? Я войду в положение.       — Нет-нет, — Тэхён качает головой. — Я справлюсь. Правда.       — Ладно. — Сокджин смотрит на него с сомнением, но не давит. Он вообще редко давит, если видит, что человеку правда плохо. — Тогда так. До отъезда в Тэгу ты мне сдаёшь черновик презентации. Я посмотрю, поправлю. А после возвращения — финальная версия. И репетируем. — разводит руками он. — Я лично буду слушать. Приду в зал, сяду в первый ряд и буду смотреть на тебя своими страшными глазами.       Тэ невольно улыбается. Представляет Джина в первом ряду, с его «страшными глазами», и почему-то становится легче.       — Хорошо. Сделаю.       — И вот ещё что. — Сокджин вдруг улыбается, и в его глазах загораются озорные искры. — Ты когда к маме едешь, шарф ей купи. Женщины любят шарфы. Моя мама без них жить не может. У неё их штук двадцать, а она всё просит новый.       Ким улыбается уже шире.       — Уже купил.       — Молодец. — Джин одобрительно кивает. — Иди работай. И не тупи. И если что — приходи, поговорим. Я хоть и выгляжу как злодей из дорамы, на самом деле добрый.       Тэхён выходит из кабинета с неожиданным чувством облегчения. Странно, но разговор с Сокджином подействовал лучше любого успокоительного.

🎞️

      Остаток дня проходит в обычной текучке. Тэхён разбирает документы, отвечает на письма, ходит по кабинетам. Но мысли то и дело утекают — то к утреннему ощущению, то к Чонгуку, то к предстоящей поездке. Он ловит себя на том, что считает дни. Четыре дня. Три. Два.       В обед его находит Мина.       — Ким, идём есть. Ты опять тут сидишь, как сыч. Даже не пошевелился за три часа. У тебя скоро глаза к монитору прирастут.       Они спускаются в столовую. Тэ уговорил его не идти в кафе, чтобы не терять время. Юнги берёт себе рис с овощами и рыбу, Тэхён — суп и зелёный чай. Садятся за столик у окна. За стеклом — серый день, редкие прохожие, машины, ползущие в пробках.       — Слушай, — Юнги ковыряет рис палочками, — я вчера бит новый написал. Хочешь послушать?       — Давай.       Мин достаёт телефон, протягивает один наушник. Тэ вставляет, слушает. Музыка — электронная, с глубокими басами и воздушными переливами. Что-то космическое, невесомое. Красиво.       — Классно, — говорит он честно. — Ты правда талантливый.       Юнги смущённо улыбается. Он вообще редко улыбается, но когда улыбается — становится похож на довольного кота.       — Да брось. — машет рукой тот. — Так, балуюсь.       — Не балуюсь. — Тэхён смотрит на него. — У тебя есть страсть. Дело, которое тебя зажигает. Это редкость. Очень редкость.       Юн задумывается, откладывает палочки. Смотрит в окно, потом снова на Тэхёна.       — А у тебя? — спрашивает он вдруг. — Что тебя зажигает?       Ким молчит. Смотрит в свою тарелку, где суп уже почти остыл. Пар уже не идёт, только плёнка на поверхности.       — Не знаю, — говорит он наконец. — Раньше была фотография. Я любил снимать. Всё подряд — людей, природу, еду. Даже просто стены мог снимать, если свет красиво падал. А сейчас...       — Сейчас?       — Сейчас как-то... серо. — Тэхён поднимает глаза. — Всё серо. Понимаешь?       Мин кивает. Не переспрашивает, не лезет в душу, не говорит банальностей типа «всё наладится». Просто сидит рядом, молча, и от этого почему-то легче.       — Знаешь, — говорит он после долгой паузы, — у меня тоже бывает. Когда кажется, что всё вокруг — серая масса, что ничего не имеет смысла, что ты просто существуешь, а не живёшь. Но потом я включаю музыку, сажусь за биты — и мир становится цветным. Не сразу, потихоньку, но становится.       Он поворачивается к Тэхёну, смотрит прямо в глаза.       — Может, тебе тоже нужно найти что-то такое? Что красит твой мир?       Тэ смотрит на него и думает о Гуке. О том, как с ним мир был цветным. Ярким. Живым. До краёв наполненным смыслом.       — Может быть, — отвечает он тихо.

🎞️

      Вечер вторника проходит спокойно. Тэхён возвращается домой, ужинает с Хосоком. Чон сегодня пришёл пораньше — чудо из чудес. Они сидят на кухне, едят рамён (Хосок устал и не стал готовить), смотрят какой-то фильм на ноутбуке. Но Ким не вникает в сюжет. Он смотрит на экран, но видит только мелькание картинок. Мысли далеко — в Тэгу, в прошлом, в тех днях, когда всё было иначе.       Хо замечает. Он всегда замечает. Но молчит. Только иногда, когда особенно грустная сцена, кладёт руку Тэхёну на плечо и чуть сжимает. Просто так. Без слов.       И этого достаточно.

🎞️

      В среду на работе аврал. Сокджин носится по офису, раздавая указания, Юнги заперся в своём кабинете с документами, даже Джуно, новый стажёр, бегает как ужаленный, разнося бумаги. Тэхён едва успевает разгребать свою часть работы, и это хорошо — работа отвлекает. Не даёт мыслям разбегаться.       Вечером, вернувшись домой, он снова садится за речь. Читает вслух, пытаясь запомнить хотя бы основные тезисы. Получается лучше, чем в понедельник. Он даже не запинается на некоторых абзацах. Голос звучит твёрже, увереннее.       Хос заходит в комнату, садится рядом.       — Прогресс, — констатирует он, заглядывая в бумаги. — Ещё пара таких вечеров — и ты готов.       — Думаешь? — Тэхён сомневается.       — Знаю. — Хосок улыбается ямочками. — Давай ещё разок?       Они репетируют. Хо задаёт вопросы, Ким отвечает. Иногда сбивается, иногда путается в цифрах, но в целом — получается. И это даёт надежду.

🎞️      

      Четверг. Последний рабочий день перед поездкой.       Тэ просыпается с мыслью: завтра в Тэгу. Сердце пропускает удар, потом начинает биться чаще. Он идёт на работу, отсиживает день, механически выполняя свои обязанности, а вечером, вернувшись домой, достаёт чемодан.       Чемодан старый, ещё с университетских времён. Тёмно-синий, потёртый по углам, с оторванным ярлыком и царапинами на пластике. На боку — наклейка с Микки-Маусом, которую Хосок прилепил в шутку год назад, и Тэхён так и не отодрал. Он ставит чемодан на кровать, расстёгивает молнию. Внутри пахнет пылью и чем-то неуловимо домашним — может, тем самым запахом, который впитывается в вещи, когда они долго лежат без дела.       Тэхён начинает собирать вещи. Пара футболок — одна серая, одна чёрная. Джинсы — любимые, вытертые на коленях. Тёплый свитер, который мама связала ему года три назад — толстый, шерстяной, с высоким воротом. Она будет ворчать, если увидит его в лёгкой куртке, поэтому свитер обязательно.       Носки, нижнее бельё, туалетные принадлежности в старой косметичке, которую Тэхён помнит ещё со школы. Она когда-то была розовой, а теперь выцвела до бледно-бежевого. Зарядка для телефона, наушники, книжка, которую он купил месяц назад и так и не открыл — всё это летит в чемодан без разбора.       На полке — фотоальбом. «Я и Гуки».       Ким замирает. Смотрит на него долго, очень долго. В комнате тихо, только часы тикают на стене — мерно, неумолимо. Альбом стоит, прислонённый к книгам, его голубая обложка чуть выцвела за годы, но надпись всё так же ярка — разноцветные буквы, выведенные фломастерами. Синий, красный, зелёный.       Он помнит, как они делали эту надпись. Чонгук хотел написать «Мы», но места не хватило. Тогда он приписал сверху «Я и», получилось криво, но весело. «Будет уникально!» — сказал Гук и рассмеялся.       Тэ берёт альбом в руки. Альбом тяжёлый. Не физически — эмоционально. В нём вся его жизнь. Все счастливые моменты. Все улыбки Чонгука. Все дни, когда мир был цветным.       Парень решает: возьму. Не для того, чтобы мучить себя. А потому что это часть его. Часть того, кто он есть. Без этого альбома он неполный. Как книга без последней главы.       Он убирает альбом на дно чемодана, прикрывает вещами. Пусть лежит там, тихо, рядом. Будет ждать своего часа.       Потом вспоминает про подарок для мамы. Достаёт из шкафа пакет с шарфом — бордовый, кашемировый, мягкий. Продавщица в магазине уверяла, что это «цвет сезона». Тэхён тогда купил, не думая, поддавшись порыву. А сейчас сомневается.       Мама любит спокойные тона. Бежевый, серый, молочный. Она всегда говорила, что яркие цвета — для молодых. А бордовый... Слишком вызывающе. Слишком.       — Чёрт, — бормочет он.       Садится на кровать, достаёт телефон. Открывает браузер, вбивает в поиске: «подарок маме на день рождения идеи».       Начинается бесконечное листание. Сайт за сайтом, страница за страницей. «Топ-10 лучших подарков», где всё одинаковое. Кружки с принтами «Лучшей маме» — слишком пафосно, мама не оценит, постесняется ставить такую на стол, когда приходят гости. Фоторамки — банально, у неё их уже десяток, в каждой второй — его фото в детстве. Сертификаты в спа — она не любит такие места, стесняется чужих рук. Пледы — у неё их три, она вязала сама, и никакой магазинный плед с ними не сравнится. Чайные наборы — а вдруг она пьёт только определённый сорт, который он не знает? Вдруг купит, а он будет стоять и пылиться?       Ким вздыхает, трёт переносицу. Мысленно матерится.       Листает дальше. Натыкается на магазин хэндмейда. Там всё ручной работы — керамические чашки, деревянные разделочные доски с узорами, вязаные пледы, мыло ручной работы, свечи в стеклянных подсвечниках, броши из полимерной глины, блокноты в кожаных обложках.       Он залипает на одной чашке. Нежно-голубая, с неровными краями, покрытая кракелюром — мелкими трещинками, которые делают её похожей на старинную, будто ей сто лет. Выглядит очень уютно. Тепло. По-домашнему.       — Мама любит голубое, — говорит он вслух.       Читает описание: «Чашка выполнена из натуральной глины, покрыта безопасной глазурью. Можно использовать в микроволновке и посудомойке. Уникальный дизайн, ручная работа. Каждая чашка уникальна».       — И практично, — кивает сам себе.       Он уже почти жмёт «купить», но в последний момент останавливается. А вдруг не понравится? Вдруг она хотела что-то другое? Вдруг у неё уже есть такая?       Тэ открывает фотографию мамы в телефоне. Смотрит на её улыбку. Фото сделано в прошлом году, на её день рождения — они с отцом задувают свечи на торте, и мама смеётся, запрокинув голову. Такая родная. Такая любимая. Такая... далёкая сейчас.       Тэхён чувствует, как к горлу подкатывает ком. Ему так хочется её порадовать. Так хочется, чтобы она хоть на миг забыла, что у её сына всё сложно, что он один, что он до сих пор не может устроить личную жизнь, что приезжает только по праздникам. Чтобы она просто улыбнулась и сказала: «Спасибо, сынок, это именно то, что я хотела».       Воспоминание всплывает само собой. Ему лет семь, они с мамой на кухне, она учит его заваривать чай. «Сначала сполосни чайник кипятком, — говорит она, — потом засыпь заварку, потом залей воду, но не кипяток, а чуть остывший, понимаешь?» Он не понимал, но кивал. А потом они пили чай из её любимой голубой чашки, и это был самый вкусный чай в его жизни.       — Ладно, — решает он. — Куплю. И шарф тоже оставлю. Если не понравится — обменяет. Или мама отдаст кому-нибудь, она любит дарить.       Парень заходит в корзину, начинает оформлять заказ. Вводит адрес доставки — родительский дом в Тэгу, мама будет в восторге, когда курьер привезёт посылку. Выбирает способ оплаты, проверяет сумму, вводит данные карты...       И в этот момент телефон начинает вибрировать.       Входящий вызов. На экране — «Мама».       Ким вздрагивает так, что телефон чуть не падает из рук. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Он смотрит на экран, не веря глазам. Мама звонит вечером, в будний день — это не просто так. Мама звонит только по выходным, если только не случилось что-то важное.       Что-то случилось.       Он принимает вызов. Палец дрожит, когда он проводит по экрану.       — Мам? — голос хрипит. — Ты чего?       — Сынок, — голос у неё взволнованный, чуть дрожит. — Ты сейчас на работе? Можешь говорить?       — Я дома, мам. Собираюсь в дорогу. — плечи сразу напрягаются. — Что случилось?       — Тэхён... — Она делает паузу. Тянет, будто собирается с мыслями. Ким слышит, как она дышит — неровно, часто. — Я хотела тебе кое-что сказать. Ты только не волнуйся.       У Тэхёна внутри всё холодеет. Сердце, которое только что колотилось где-то в горле, вдруг проваливается вниз, в живот, и там замирает. Руки холодеют. Во рту пересыхает мгновенно, будто он час не пил.       — Что случилось? — голос срывается, превращается в сип. — С папой всё в порядке?       — Да-да, с папой всё хорошо. — Мама спешит успокоить. — Мы оба в порядке. Дело не в нас.       Тэ выдыхает. Но сердце не успокаивается — бьётся где-то в животе, отдаваясь в каждом нерве.       — А в чём?       — Твой отец сегодня ходил в магазин. И встретил... — она запинается, будто имя тяжело выговорить. — Чон Дансона. Отца Чонгука.       Тишина.       Абсолютная, звенящая тишина. Тэхён слышит, как в ушах шумит кровь. Как часы тикают на стене — громко, оглушительно громко. Как где-то далеко лает собака. Как соседи сверху ходят — шаги, шаги, шаги. Все звуки смешиваются в один сплошной гул, в котором тонет сознание.       — Что? — выдавливает он наконец. Голос чужой, не свой, будто не он говорит, а кто-то другой через него. — Мам, ты серьёзно?       — Да, сынок. Они столкнулись в супермаркете. В том, новом, на углу нашей улицы. Дансон стоял в очереди, а отец подошёл и не узнал сначала, а потом тот обернулся. — Мама говорит быстро, будто боится, что он прервёт. — Они разговорились. Дансон сказал, что они вернулись в Корею. Недавно. Совсем недавно. Живут теперь в Сеуле.       Сеул.       Рядом.       В том же городе.       Ким чувствует, как комната начинает плыть перед глазами. Он садится на кровать — когда он встал? — потому что ноги вдруг становятся ватными, не держат. Перед глазами всё плывёт, и он зажмуривается, пытаясь сосредоточиться на голосе мамы, на её словах, которые долетают будто сквозь вату.       — Он спрашивал про тебя, — продолжает мама. — Про нас. Спрашивал, как ты, где ты, чем занимаешься. Извинялся за то, что тогда вышло. Говорил, что жалеет. Очень жалеет. Что погорячился тогда, что не надо было так резко...       Тэхён молчит. В голове — каша. Тысяча мыслей, ни одной целой. Они сталкиваются, разбегаются, сталкиваются снова, создавая тот самый гул в ушах. Чон Дансон. Чонгук. Сеул. Рядом.       — А про Чонгука? — слышит он свой голос откуда-то издалека. — Он говорил про Чонгука?       — Говорил. — Мама вздыхает. — Сказал, что Чонгук тоже в Сеуле. Работает где-то. Подробностей не рассказывал, но сказал, что у него всё хорошо. Жив, здоров. Работает, кажется, в какой-то компании, связанной со спортом. Дансон говорил, но отец не запомнил точно.       Жив. Здоров. Всё хорошо.       Работает в компании, связанной со спортом.       Тэ закрывает глаза. Перед внутренним взором — Чонгук. Улыбающийся. С хоттоком в руках. С кроличьей улыбкой. С пальцами в его волосах. С глазами-бусинами, в которых отражается весь мир.       Где он? В каком районе? Ходит ли по тем же улицам, что и Тэхён? Ездит ли на том же автобусе? Заходит ли в то же кафе?       Мысли несутся вскачь, обгоняя друг друга. Тэхён пытается за них уцепиться, но они ускользают, как ртуть, как вода сквозь пальцы. Он представляет Чонгука в Сеуле — идёт по улице, пьёт кофе, смеётся с кем-то. С кем? С коллегами? С друзьями? С девушкой?       Последняя мысль бьёт под дых. Тэхён сжимается, будто от удара.       — Милый? — мамин голос возвращает его. — Ты как?       — Я... — голос срывается. Тэхён чувствует, как к горлу подкатывает ком — горячий, колючий. — Я не знаю, мам. Не знаю, что думать. Не знаю, что чувствовать.       — Я понимаю. — Мамин голос мягкий, тёплый, обволакивающий. Таким голосом она лечила его в детстве, когда он падал и разбивал коленки. Таким голосом она утешала, когда умер хомячок. Таким голосом она провожала его в Сеул. — Ты только не делай глупостей, ладно? Не бросайся сразу его искать. У тебя работа, у тебя жизнь. Если суждено — встретитесь.       — А если не суждено?       — Значит, так тому и быть. — Она вздыхает. Тяжело, устало. — Но ты приезжай завтра. Мы поговорим. Я тебя обниму. Всё станет легче. Всегда становится легче, когда я тебя обнимаю, помнишь?       Ким помнит. Помнит, как в детстве засыпал у неё на руках, чувствуя себя в полной безопасности. Помнит, как в подростковом возрасте отстранялся, считая себя слишком взрослым для объятий. Помнит, как перед отъездом в Сеул она обнимала его так крепко, будто прощалась навсегда.       — Хорошо, ма. Завтра буду.       — Договорились. — В её голосе появляются тёплые нотки. — Спи спокойно. Не думай слишком много. Завтра всё обсудим.       — Пока, мам.       — Пока, Тэ. Люблю тебя.       — Я тебя тоже люблю.       Он убирает телефон и сидит неподвижно.       В комнате тихо. Часы тикают — мерно, неумоливо. Где-то за стеной слышны шаги соседей — туда-сюда, туда-сюда. Холодильник гудит на кухне — низко, басовито. Обычные звуки обычного вечера.       Но внутри — буря.       Гук в Сеуле. Рядом. Где-то там, за стенами этой квартиры, за окнами этого города, он живёт, дышит, ходит, ест, спит. Может быть, они уже пересекались? Может, тот мужчина в кафе на прошлой неделе... нет, не может быть. Слишком худой, слишком старый. Но если нет, то где он? В каком районе? Чем занимается? С кем пьёт кофе по утрам? Кто гладит его по волосам?       Думает ли о нём? Помнит ли? Или забыл, как страшный сон, как наваждение, как детскую глупость, которую нужно оставить в прошлом?       Тэхён встаёт. Проходит по комнате туда-сюда. Садится. Снова встаёт. Подходит к окну, смотрит на ночной Сеул. Миллионы огней. В одном из этих окон — Чонгук.       Или нет.       Он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет, возвращает в реальность.       Ким смотрит на чемодан. Вспоминает про альбом на дне. Встаёт на колени перед чемоданом, расстёгивает молнию, достаёт альбом. Садится на пол, прямо на холодный ламинат, кладёт альбом на колени. Гладит обложку. Проводит пальцами по буквам — «Я и Гуки». Неровные, разноцветные, живые.       — Где ты, Гук-и? — шепчет в пустоту. — И зачем ты вернулся именно сейчас, когда я почти научился жить без тебя?       Альбом молчит. В нём только фотографии — застывшие моменты счастья, которые никогда не вернуть.       Тэ открывает первую страницу. Чонгук в позе лотоса на его кровати, щёки пухлые, глаза огромные, улыбка до ушей. Кроличья улыбка. Та самая. Он помнит этот вечер. Они нашли старый «Canon» в шкафу. Чонгук визжал от восторга, прыгал по комнате. «Мы сделаем кучу фоток, хён! На память!»       На память.       Перелистывает дальше. Они на крыльце дома Чонгука, с одинаковыми стрижками. Тэхёну тринадцать, Гуку двенадцать. «Так мы будем похожи!» — сказал Чонгук тогда, уговаривая его пойти к своему мастеру. И они были похожи. Не внешне. Чем-то другим.       В парке аттракционов. Гук с сахарной ватой, прилипшей к носу. Тэхён смеётся, Гук строит рожицы. День, когда они впервые прокатились на американских горках, и Чонгук охрип от крика.       На скамейке у школы. Осень, жёлтые листья. Чонгук спит у него на плече после соревнований. Тэхён смотрит в камеру и улыбается — тихо, спокойно, почти взросло. «Для истории», — сказала мама Гука, сделав этот снимок.       Для истории.       Ким доходит до той самой, где они на горке. Зимней. В снегу, счастливые, с красными от мороза щеками. Хотток, разделённый на двоих. Шоколад на губах.       Пальцы сами тянутся к лицу Чонгука на фото. Гладят фотографию, будто могут почувствовать тепло.       — Ты помнишь? — шепчет Тэхён. — Тот день? Ты сказал, что это лучший день. А для меня каждый день с тобой был лучшим.       Альбом по-прежнему молчит. Только бумага шуршит под пальцами.       Парень сидит так долго. Минуты, часы — он не знает. Перелистывает страницы, вглядывается в лица, вспоминает. Боль то отпускает, то накатывает с новой силой. Но он не прогоняет её. Позволяет быть. Позволяет течь.       Потом аккуратно закрывает альбом, убирает обратно в чемодан. Застёгивает молнию.       Ложится на кровать, смотрит в потолок. Мысли всё ещё кружатся, но уже не так бешено. Они успокаиваются, выстраиваются в очередь, как послушные ученики.       Завтра он едет в Тэгу. В город, где они росли. Где каждый угол хранит их следы. Где, возможно, он найдёт ответы.       Или новые вопросы.

🎞️

      Утро пятницы встречает его серым небом и мокрым снегом за окном. Тэхён просыпается рано, хотя заснул только под утро. Чувствует себя разбитым, но внутри — странное возбуждение. Сегодня он едет домой.       Встаёт, идёт в ванную. Смотрит на себя в зеркало. Глаза красные, под ними тени — ночь дала о себе знать. Но взгляд... взгляд другой. Не потухший. Живой.       Он умывается, чистит зубы, приводит себя в порядок. Одевается — джинсы, свитер, тёплая куртка. Выходит на кухню. На столе записка. Хосок оставил перед уходом — сегодня он работает, но успел написать.       «Тэ-Тэ, удачной поездки! Не грусти, обнимай маму, я скоро приеду, соскучился. Хо. P.S. В холодильнике сэндвичи в дорогу».       И рожица с ямочками.       Ким улыбается. Хо — лучшее, что случилось с ним в Сеуле.       Он открывает холодильник, достаёт сэндвичи — аккуратно упакованные в пищевую плёнку, с запиской «Съешь меня!» на клейком листочке. Ставит чайник, заваривает кофе. Ест медленно, смакуя каждый кусочек. Хосок готовит вкусно, даже такие простые вещи, как сэндвичи, у него получаются особенными — с какой-то своей изюминкой.       Допивает кофе, моет кружку. Проверяет ещё раз, всё ли взял. Чемодан, рюкзак с документами, телефон, наушники, билеты. Всё.       Оглядывает квартиру. Проходит по комнатам, касаясь вещей. Вот диван, на котором они с Хосоком смотрят фильмы. Вот кухня, где они ужинают и разговаривают. Вот его комната, где он провёл столько бессонных ночей.       Квартира пустая без Хосока, но тёплая. Родная. Уже родная.       Он выходит, закрывает дверь. Спускается вниз, ловит такси.       — На автовокзал, — говорит водителю.       Машина трогается, и Сеул начинает проплывать за окном. Улицы, дома, люди, светофоры. Огромный город, в котором он прожил семь лет. Который стал почти родным. И в котором теперь живёт Чонгук.       Водитель — пожилой мужчина с усталыми глазами — пытается заговорить. Спрашивает, далеко ли едет, надолго ли. Тэхён отвечает односложно, и водитель быстро теряет интерес, включает радио. Оттуда льётся старая корейская песня, которую Тэхён слышал в детстве.       Парень смотрит в окно, на прохожих, и думает: а вдруг сейчас? Вдруг он идёт по той же улице? Вдруг они проедут мимо? Вдруг судьба подкинет случайную встречу?       Он всматривается в каждого мужчину с тёмными волосами. Вон тот, в синей куртке — похож? Нет, слишком низкий. А тот, с собакой — нет, старше. А тот, что стоит на углу с телефоном — сердце пропускает удар, но человек поворачивается, и это не он.       Чуда не происходит. Такси останавливается у автовокзала, Тэхён расплачивается, выходит.       Автовокзал гудит, как растревоженный улей. Люди с чемоданами, сумками, детьми. Кто-то спешит, кто-то сидит в ожидании, уткнувшись в телефоны. Тэхён проходит в зал, находит нужную кассу, берёт билет. Посадочное место 12, у окна. Тэ садится в автобус. Внутри тепло, пахнет бензином и чем-то сладковатым — maybe, освежителем воздуха. Тэхён убирает чемодан на полку, садится на своё место.       Место у окна. Он всегда выбирает у окна — смотреть, как проплывает мир, как меняется пейзаж, как город сменяется пригородами, а пригороды — полями и лесами. В этом есть что-то успокаивающее. Движение без усилий.       Рядом садится молодая женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти, любопытный, сразу начинает рассматривать Кима. Тэ улыбается ему — криво, устало, но мальчик улыбается в ответ и прячется за маму.       Автобус трогается. Тэхён достаёт телефон, наушники. Включает музыку. Stars.       Резкие биты разрезают тишину, английские слова ласкают слух. Он закрывает глаза, откидывается на спинку кресла.       «If You can hold the stars in place, You can hold my heart the same».       Если Ты способен удерживать звёзды на их месте, Ты также способен удержать моё сердце.       Парень чувствует, как внутри, под рёбрами, пульсирует что-то тёплое. Надежда? Вера? Любовь? Он не знает. Но это чувство есть. Оно живёт в нём, несмотря ни на что.       За окном проплывает Сеул. Высотки, мосты, река Ханган, укрытая льдом. Потом пригороды — маленькие домики, частные сектора, заснеженные поля. Потом лес, голый, зимний, чёрно-белый. Потом снова поля.       Тэхён смотрит и не видит. Мысли далеко. Они там, в прошлом. В Тэгу. В том доме, где они с Чонгуком сидели на крыльце и мечтали о будущем. Где Чон спрашивал: «Ты будешь моим фотографом?» Где он отвечал: «Буду».       Он едет в прошлое. И боится, что оно поглотит его целиком.       Но где-то глубоко внутри, под страхом и болью, под всеми слоями серости, теплится маленький огонёк.       Надежда.       Что на этот раз всё будет иначе.       Что он вернётся не с пустыми руками.       Что, может быть — только может быть — он найдёт то, что искал все эти семь лет.       Ребёнок рядом начинает капризничать, мать успокаивает его, даёт яблоко. Тэхён смотрит на них краем глаза и думает о том, какой простой была бы жизнь, если бы можно было вот так — сидеть, есть яблоко, и не думать о прошлом.       Но у него другое прошлое. Другой путь. Другой Чонгук.       Автобус мчится вперёд, унося его из Сеула в Тэгу. Из настоящего в прошлое. Из серости — в цвет.       Тэ закрывает глаза и позволяет музыке нести себя.       «The One who holds the stars, The One who holds the stars».       Тот, кто держит звёзды.       Тот, кто держит его сердце.