эффект воспоминаний

      Самолёт приземлился в Пхукете ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в оттенки розового, персикового и бледно-золотого. Тэхён проснулся за несколько минут до посадки от того, что Чонгук тряс его за плечо, как ребёнок, который не может дождаться подарка.       — Тэ, просыпайся! Мы прилетели! Смотри, какое небо!       Тэхён разлепил глаза, повернул голову к иллюминатору и замер. Там, за стеклом, простиралось бескрайнее море облаков, подсвеченных снизу оранжевым, а сверху — нежно-голубым, и в этом свете всё казалось нереальным, будто они попали не в другую страну, а в другой мир. Он повернулся к Чонгуку и увидел, что тот улыбается — той самой кроличьей улыбкой, от которой у него внутри всё теплело уже двадцать лет.       — Красиво, — сказал он хриплым со сна голосом. — Но ты красивей.       Чонгук закатил глаза, но покраснел — его уши стали розовыми, как всегда, когда он смущался.       — Ты только проснулся, а уже говоришь глупости, — пробормотал он.       — Это не глупости, — Тэхён потянулся в кресле, разминая затёкшую шею. — Это констатация факта.       Они сидели в самом хвосте самолёта, у окна, и Чонгук всю дорогу держал Тэхёна за руку, даже когда дремал. Ким помнил, как Гук перед взлётом волновался — не из-за полёта (он летал десятки раз и давно не боялся), а из-за того, что это их первое совместное путешествие. «А вдруг всё пойдёт не так? — спросил он тогда. — Вдруг мы будем ссориться? Вдруг тебе не понравится?» Тэхён ответил, не задумываясь: «Даже если всё пойдёт не так — это будет наша поездка. А значит, хорошая». Чонгук тогда улыбнулся и сжал его пальцы, и больше не волновался.       Теперь они стояли в проходе, дожидаясь, пока откроют двери, и Чонгук нетерпеливо переминался с ноги на ногу, выглядывая в иллюминатор. Тэхён положил руку ему на поясницу — жест, который стал привычным, почти автоматическим, — и почувствовал, как Чонгук чуть расслабился.       — Ты как будто никогда моря не видел, — заметил Тэхён.       — С тобой не видел, — ответил Чонгук. — Это другое.       Они сошли с трапа, и горячий, влажный воздух ударил в лицо, как тёплая волна. Чонгук остановился на ступеньках, глубоко вдохнул и зажмурился от удовольствия. Пахло авиационным топливом, разогретым асфальтом и чем-то ещё — тропической зеленью, цветами, солью океана, который был где-то рядом, за зданием аэропорта. Воздух был густым, почти осязаемым, и он обволакивал, как влажное полотенце, но это не раздражало — наоборот, казалось, что сама природа обнимает их, приветствуя.       — Чувствуешь? — спросил Чонгук, не открывая глаз. — Так пахнет отпуск.       — Так пахнет влажность, — поправил Тэхён, но улыбнулся, глядя на его счастливое лицо.       Здание аэропорта встретило их прохладой кондиционеров и гулом голосов. Вокруг сновали туристы с чемоданами, гид что-то объяснял группе китайцев, женщина в ярком саронге продавала орхидеи у выхода. Чонгук на мгновение задержался у её лотка, и Тэхён видел, как он колеблется.       — Купи, — сказал он, подходя ближе.       — Зачем? Они же завянут.       — Не завянут. Мы поставим их в вазу в номере. Будет красиво.       Чон выбрал белую орхидею с фиолетовой сердцевиной, и женщина завернула её в мокрую бумагу и протянула ему с улыбкой. Он взял цветок так осторожно, будто это было что-то бесценное, и Тэхён смотрел на него и думал о том, как ему повезло. Как невероятно, немыслимо повезло, что этот человек — его. Что они здесь, вместе, и впереди у них целая неделя.       Пока они ждали багаж, Чонгук то и дело поправлял лямку рюкзака, озирался по сторонам, вставал на цыпочки, пытаясь заглянуть за ленту транспортёра, и напоминал щенка, выпущенного на прогулку. Тэхён стоял рядом, спокойный, как море в штиль, и с улыбкой наблюдал за его нетерпением.       Идея поездки принадлежала Сокджину. Месяц назад тот ворвался в кабинет Тэхёна без стука, размахивая глянцевой брошюрой. «Я всё вижу! — заявил он с порога, чуть не сбив со стола кружку с кофе. — У одного синяки под глазами, другой на тренировках орёт так, что слышно в соседнем районе. Вам нужен отпуск! Пхукет! Я знаю отличное место — вилла с личным бассейном, пальмы, море, тишина. Вот контакты. Летите». И сунул визитку прямо под нос. Тэхён тогда попытался возразить — работа, отчёты, конференция через месяц, — но Юнги, стоявший в дверях с неизменной кружкой кофе, только вздохнул: «Если ты не согласишься, он будет ходить за тобой с этой брошюрой вечно. Проверено. Я уже прошёл через это с его идеей про костюмы супергероев». Так они оказались здесь.       Чемоданы появились на ленте почти одновременно — их старые, потрёпанные в путешествиях, с наклейками из разных стран. Чонгук схватил оба, не дав Тэхёну даже прикоснуться к своему, и потащил к выходу.       Такси везло их по извилистой дороге, обсаженной пальмами. Чонгук прилип к окну, как в детстве, и комментировал всё, что видел: «Смотри, какое дерево! А там цветы красные! А это что, бананы растут прямо так?» Тэхён сидел рядом, положив руку ему на колено, и чувствовал, как напряжение последних месяцев медленно отпускает его. Работа, дедлайны, бесконечная гонка — всё это осталось где-то там, в Сеуле, за тысячи километров отсюда. Здесь были только пальмы, солнце и рука Чонгука, которая то и дело сжимала его пальцы, когда за окном мелькало что-то особенно красивое.       Отель оказался именно таким, как обещал Сокджин. Вилла была спрятана от посторонних глаз густой тропической зеленью — высокие пальмы с широкими листьями, кусты с ярко-розовыми цветами, аромат франжипани и морской соли, смешанный с чем-то сладким и пряным. Стеклянные двери вели прямо к бассейну, который переливался в лучах утреннего солнца всеми оттенками бирюзы. Вода была такой прозрачной, что видно было каждый камешек на дне, и Чонгук, бросив сумку прямо на пороге, застыл и уставился на неё, как зачарованный.       — Мы точно не перепутали номер? — спросил он, оглядываясь на Тэхёна. — Это не для каких-нибудь миллионеров?       — Джин-хён сказал, что хозяин должен ему услугу, — ответил Тэхён, заходя внутрь и оглядывая комнату. — Не спрашивай какую.       — Я даже знать не хочу.       — Вот и я о том же.       Внутри вилла оказалась ещё красивее, чем снаружи. Плетёная мебель, белые шторы, которые колыхались от лёгкого ветра, ваза с живыми орхидеями на столе — такими же, как та, что купил Чонгук. Высокие потолки с деревянными балками, пол из тёмного полированного дерева, прохладный даже в жару, и огромная кровать под балдахином, на которой могли бы поместиться четверо. Но самым красивым был бассейн за стеклянными дверями — он переливался на солнце, и вода в нём была такой прозрачной, что казалось, будто он наполнен жидким стеклом.       Чонгук поставил орхидею в вазу на столе, отошёл на шаг и полюбовался. Потом повернулся к Тэхёну и улыбнулся.       — Ну вот, — сказал он. — Теперь точно как дома.       Они распаковали вещи. Чонгук, как всегда, разбросал свои футболки по всей кровати — «я потом разберу, хён, честное слово», — а Тэхён аккуратно сложил свои в шкаф. Потом Чонгук достал из рюкзака старый альбом «Я и Гуки» — тот самый, с обложкой, когда-то разрисованной фломастерами, — и положил его на тумбочку. Провёл пальцами по выцветшим буквам, и Тэхён, обернувшись, застал его за этим занятием.       — Ты его взял, — сказал он, и в его голосе было удивление и нежность одновременно.       — Конечно, — ответил Чонгук. — Он теперь всегда с нами. Как талисман.       Тэхён подошёл, встал рядом, и они оба посмотрели на альбом. Там, внутри, были десятки старых фотографий — их детство, их юность, их разлука, их воссоединение. И пустые страницы в конце — те, которые они собирались заполнить новыми воспоминаниями. Прямо здесь, прямо сейчас.       — Я хочу, чтобы эти страницы были самыми лучшими, — сказал Чонгук. — Самыми красивыми. Чтобы через двадцать лет мы открыли альбом и увидели нас. Счастливых. Здесь.       — Они будут, — ответил Тэхён. — Я обещаю.       Он взял со стола фотоаппарат — тот самый профессиональный Canon, который они купили месяц назад, предмет долгих споров и обсуждений. Чонгук тогда ворчал: «Зачем нам такой дорогой? Мы же не фотографы». Но Тэхён настоял. «Мы возобновим нашу традицию, — сказал он тогда. — Альбом должен пополняться». И Гук, глядя на него, сдался — как всегда сдавался, когда Ким говорил о чём-то, что действительно важно. Теперь этот фотоаппарат лежал у него в руках, и он чувствовал его увесистость, его надёжность. С ним они создадут новые воспоминания. С ним они заполнят пустые страницы.       — Ну что, — сказал он, поднимая камеру и наводя объектив на Чонгука, который стоял на фоне бассейна. — Начнём?

🎞️

      Позже они вышли из виллы, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы воздух стал густым и сладким, как сироп. Тэхён повесил фотоаппарат на шею — тот самый профессиональный Canon, который всё ещё пах заводской упаковкой, хотя они уже успели отснять на него пару пробных кадров дома, — и теперь объектив слегка покачивался в такт его шагам. Чонгук шёл рядом, засунув руки в карманы лёгких шорт, и его плечи уже покрылись первым, едва заметным загаром. Он то и дело поднимал голову к небу, щурился, улыбался чему-то своему, и Тэхён ловил себя на том, что смотрит на него чаще, чем на дорогу. Тропинка, усыпанная гравием, вела от виллы к пляжу, петляя между пальмами и кустами с ярко-розовыми цветами, названия которых Тэхён не знал. Где-то вдалеке шумел океан — ровный, глубокий звук, похожий на дыхание огромного зверя, и с каждым шагом он становился громче, ближе, реальнее. Воздух был пропитан солью и ароматом каких-то незнакомых тропических растений — сладковатым, пряным, чуть терпким, — и Тэхён вдыхал его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то новым, чем-то, чего не было в Сеуле. Может быть, это был запах свободы. Может быть — запах счастья.       Пляж открылся перед ними внезапно — просто в какой-то момент пальмы расступились, и взгляду предстала бескрайняя бирюзовая гладь, простирающаяся до самого горизонта. Вода была такого цвета, какого Тэхён никогда не видел вживую — только на фотографиях в журналах, — и она переливалась под солнцем, как жидкий драгоценный камень. Песок был белым, мелким, почти как пудра, и он мягко пружинил под босыми ногами. Чонгук, не раздумывая, скинул шлёпанцы прямо у начала пляжа и ступил на песок, зарывшись в него пальцами.       — Горячий, — констатировал он, но не отошёл. — Но приятно. Как массаж.       Тэхён последовал его примеру. Песок действительно был горячим — нагретым до температуры, которая балансировала на грани между приятным и обжигающим, — но идти по нему босиком было особенным удовольствием. Они спустились ближе к воде, где песок был влажным и прохладным, и волны лениво накатывали на берег, оставляя за собой кружево пены.       — Давай сюда, — Тэхён указал Гуку на большую плоскую скалу, которая выступала из воды метрах в десяти от берега. Волны разбивались о неё с мягким шипением, и вокруг скалы кружились стайки мелких рыбёшек. — Я хочу сфоткать тебя на фоне моря.       — Опять? Ты же уже снимал меня у бассейна.       — То было у бассейна. Это — море. Разная атмосфера. Разный свет. И вообще, хватит спорить — ты согласился быть моей моделью на эту поездку.       — Я не соглашался! — возмутился Чонгук, но уже шёл к скале, осторожно ступая по мокрым камням. — Ты сам это придумал!       — А ты не возражал. Значит, молчаливое согласие.       Гук обернулся через плечо и показал ему язык, но ничего не ответил. Он вскарабкался на скалу с ловкостью, которую выработал за годы тренировок, — одно точное движение, и вот он уже стоит наверху, широко расставив ноги для равновесия, и смотрит на Тэхёна сверху вниз. Ветер с океана трепал его волосы, отбрасывал их назад, открывая лоб, и солнце освещало его лицо так, что кожа казалась золотистой. Тэхён поднёс видоискатель к глазу и замер. В кадре Чонгук был прекрасен — не просто красив, а именно прекрасен: мокрые от брызг плечи, на которых играли солнечные блики; капельки воды на груди, стекающие вниз по мышцам; волосы, прилипшие ко лбу; и эта улыбка — широкая, открытая, та самая, которую Тэхён помнил с шести лет. Он нажал на кнопку спуска. Раз. Другой. Третий.       — Ну сколько можно? — крикнул Чонгук, перекрикивая шум волн. — У меня уже ноги затекли! И меня сейчас волной смоет!       — Ещё чуть-чуть! Свет идеальный!       — Какой свет?! Ты уже десять кадров сделал!       — Одиннадцать! И все разные!       — Они одинаковые! Я стою на одном месте!       — У тебя выражение лица меняется!       — Потому что я злюсь!       — Вот именно! — Тэхён опустил фотоаппарат и расхохотался. Его смех разлетелся над пляжем, смешиваясь с криками чаек и шумом прибоя. — Ладно, давай теперь я.       — Что — ты?       — Теперь ты меня снимай. Вон там, у воды.       Чонгук спустился со скалы — уже не так ловко, потому что камни стали скользкими от брызг, — и поскользнулся на последнем шаге. Он бы упал, если бы не реакция спортсмена: в последний момент он схватился за выступ скалы и удержал равновесие, но ноги всё равно ушли в воду по колено. Тэхён, который уже поднёс камеру к глазам, успел нажать на спуск ровно в тот момент, когда Чонгук, мокрый и возмущённый, обернулся к нему.       — Ты снял это?!       — Да. — усмехнулся Тэ. — Это будет лучший кадр за всю поездку.       — Удали!       — Ни за что. «Паника в раю» — так я его назову.       — Я тебя утоплю, — пообещал Чонгук, выбираясь на сухой песок. Его шорты промокли, футболка прилипла к телу, а волосы торчали в разные стороны, но глаза горели весёлым огнём. — Дай сюда камеру. Твоя очередь.       Тэхён передал ему фотоаппарат и послушно пошёл к воде. Он не был таким фотогеничным, как Чонгук, и всегда немного смущался перед объективом, но сегодня ему было всё равно. Сегодня он хотел, чтобы Чон смотрел на него через видоискатель и видел то же, что он сам видел в Чонгуке, — счастье. Простое, безмерное счастье. Он стоял у самой кромки воды, волны лизали его босые ноги, и солнце светило в спину, делая силуэт размытым, почти призрачным. Чонгук снимал его — сначала молча, потом начал давать указания.       — Повернись чуть левее. Вот так. Теперь подбородок выше. Нет, не настолько — ты не на параде. Расслабься, хён, ты как деревянный!       — Я не деревянный!       — У тебя плечи зажаты. Дыши. Представь, что ты на море.       — Я на море! Это оно и есть!       — Тогда улыбнись!       — Я улыбаюсь!       — Это не улыбка, это оскал! Как будто ты сейчас кого-то съешь!       Ким не выдержал и рассмеялся — искренне, от души. Гук тут же нажал на спуск.       — Вот! — воскликнул он торжествующе. — Вот этот кадр хороший! Ты смеёшься, и глаза живые. А то «плечи зажаты, плечи зажаты»…       — Потому что ты меня зажал! Кто так командует моделью?       — Я не командую, я направляю! Это профессиональный подход! В отличие от твоего «встань туда и стой, пока я не сделаю сто одинаковых фоток»!       — Они не одинаковые! У тебя там выражение лица менялось!       — От злости!       Они ещё немного попрепирались, но без настоящей злости — просто потому, что это было частью их игры. Такой же, как в детстве, когда Чонгук всегда выбирал красную машинку, а Тэхён синюю, и они спорили, чья быстрее. Или как в подростковом возрасте, когда они ругались из-за того, кто будет первым пробовать новую игру. Эти перепалки никогда не длились долго — они заканчивались смехом, который был громче любых слов, и вот сейчас, стоя на пляже, мокрые и счастливые, они снова смеялись, и чайки вторили им с высоты.       Потом они просто сели на песок — прямо там, где волны не доставали, — и принялись просматривать отснятые кадры на маленьком экране фотоаппарата. Солнце уже начало клониться к закату, и свет стал мягче, золотистее, длинные тени протянулись по песку, как тёмные дорожки. Тэхён листал фотографии — одну за другой, медленно, смакуя каждую. Вот Чонгук на скале, широко расставив руки, как будто хочет обнять весь океан. Вот он, мокрый и возмущённый, выбирается из воды после того, как его накрыло волной. Вот Ким, стоящий у кромки прибоя, со смеющимися глазами. Вот они вдвоём — селфи, которое они сделали на вытянутой руке, и горизонт за их спинами уходит в бесконечность.       — Вот эту напечатаем, — сказал Тэхён, останавливаясь на их совместном снимке. — И вставим в альбом. На первую страницу новой главы.       — «Новая глава», — повторил Чонгук, пробуя слова на вкус. — Мне нравится. Звучит как название книги.       — Может быть, это и есть книга, — ответил Тэхён. — Наша книга. Которую мы пишем вместе. И в ней ещё много пустых страниц. Целая жизнь.       Чонгук ничего не ответил, но взял его руку и сжал пальцы — крепко, тепло. Они сидели так, пока солнце не начало опускаться за горизонт, окрашивая небо в розовый и оранжевый, а вода не стала похожа на расплавленное золото. И когда последний луч исчез за линией океана, Тэхён подумал, что это был лучший день в его жизни — не потому, что Пхукет красивый, а потому, что Чонгук был рядом. И завтра будет то же самое. И послезавтра. И всегда.       Они вернулись в виллу, когда сумерки уже сгустились в полноценную тропическую ночь — густую, влажную, полную звуков: где-то в зарослях стрекотали цикады, слышался далёкий шум океана, и ветер шелестел пальмовыми листьями. Чонгук сразу направился в душ — смывать соль и песок, — а Тэхён сел за стол, подключил фотоаппарат к ноутбуку и начал перебирать отснятые кадры. На экране появлялись фотографии одна за другой: Чонгук на скале, Чонгук, выбирающийся из воды, их совместное селфи на фоне заката. Он улыбался, глядя на них, и думал, что этот альбом станет их лучшим совместным проектом.       Чон вышел из душа в одном полотенце на бёдрах. Капли воды ещё блестели на его плечах, волосы потемнели от влаги и прилипали ко лбу, а кожа раскраснелась от горячей воды. Тэхён поднял глаза от ноутбука и замер. Он видел Чонгука обнажённым сотни раз — в душе, в постели, в бассейне, — но каждый раз это зрелище вызывало в нём один и тот же отклик: сердце начинало биться быстрее, дыхание становилось глубже, а мысли сами собой сворачивали в единственное русло.       — Что? — спросил Чонгук, заметив его взгляд. В его голосе была лёгкая улыбка — он прекрасно знал, что с Тэхёном происходит.       — Ничего, — ответил Ким, откидываясь на спинку стула. — Просто смотрю. Ты красивый.       — Ты говоришь это каждый день.       — Потому что это правда каждый раз.       Чонгук покачал головой, но улыбка стала шире. Он подошёл ближе, остановился у стула Тэхёна, и тот почувствовал запах геля для душа — что-то цитрусовое, свежее, — и тепло его тела, которое, казалось, обволакивало, притягивало к себе.       — Я смотрел фотографии, — сказал Тэхён, кивая на экран. — Вот эта, где ты падаешь со скалы, — она гениальна. Я думаю, её нужно поставить на обложку альбома.       — Ещё раз назовёшь её «Паника в раю» — и ты спишь на диване.       — В этом номере нет дивана.       — Значит, на шезлонге у бассейна.       — Там комары.       — Значит, будешь чесаться и жалеть о своих словах.       Ким засмеялся и, протянув руку, поймал край полотенца, завязанного на бёдрах Чонгука. Тот не отступил — наоборот, шагнул ещё ближе, так что теперь их разделяли считанные сантиметры. Тэхён поднял голову и встретился с ним взглядом. Глаза Гука были тёмными, глубокими, в них читалось то же желание, которое Тэ чувствовал в себе.       — Может, пошалим? — спросил Тэхён негромко, и его голос прозвучал ниже обычного, с той интонацией, которую Чонгук знал и любил. Это был не вопрос — это было приглашение.       Чонгук не ответил словами — он наклонился и поцеловал его. Поцелуй был медленным, глубоким, и Тэхён почувствовал, как его язык скользит по губам, как рука Чона ложится ему на затылок, притягивая ближе. Он ответил — с той же нежностью, с тем же голодом, — и позволил себе раствориться в этом моменте. Полотенце, которое он дёрнул, упало на пол, и Чонгук остался полностью обнажённым. Тэхён отстранился на мгновение, чтобы окинуть его взглядом, и шумно выдохнул.       — Ты нереальный, — прошептал он, и Чонгук, краснея, потянул его вверх, заставляя встать.       — Иди в душ, — сказал он. — Я подожду. Только быстро.       Тэхён принял душ за рекордные пять минут. Когда он вышел, обмотанный полотенцем, Чонгук уже лежал на кровати — всё ещё обнажённый, раскинувшись на прохладных простынях, и свет от прикроватной лампы падал на его тело, очерчивая каждую мышцу. Тэхён замер на мгновение, впитывая эту картину: широкие плечи, рельефный торс, бёдра, на которых ещё виднелись слабые следы от его пальцев — прошлые синяки почти сошли, но оставили после себя память. Ему нравилось оставлять на Чонгуке эти метки. Нравилось знать, что тот носит их с гордостью, что они — доказательство их близости, их страсти, их любви.       — Иди сюда, — сказал Чонгук, протягивая руку.       Тэхён отпустил своё полотенце и шагнул к кровати.       Он не торопился. Они оба не торопились. В этом была особая роскошь — знать, что спешить некуда, что впереди целая ночь, что они могут растягивать удовольствие, как растягивают дорогой напиток. Тэхён лёг рядом, провёл ладонью по груди Чонгука — медленно, почти невесомо, очерчивая контуры мышц, рёбер, спускаясь ниже, к животу. Чонгук закрыл глаза и позволил себе чувствовать: тепло его руки, лёгкую шершавость подушечек пальцев, электрические разряды, которые пробегали по коже там, где он касался. Он не сдерживал дыхание — наоборот, дышал глубоко и ровно, позволяя телу расслабляться и откликаться.       Тэ наклонился и поцеловал его шею — туда, где бился пульс, — и Чонгук вздрогнул от этого прикосновения, потому что знал: это одно из его самых чувствительных мест, и Тэхён знал это тоже. Его губы скользнули ниже, к ключице, к груди, и язык очертил сосок, прежде чем взять его в рот. Гук застонал — низко, гортанно, — и его пальцы зарылись в волосы Тэхёна. Тот продолжал свой путь: целовал живот, бёдра, внутреннюю сторону бедра — медленно, дразняще, — пока его губы не коснулись основания члена. Чонгук приподнялся на локтях, чтобы видеть его: Тэхён, склонившийся над ним, с влажными после душа волосами, с припухшими от поцелуев губами, смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько любви и желания одновременно, что у Чонгука перехватило дыхание.       Ким взял его член в рот — мягко, но уверенно, — и Чонгук застонал громче. Язык Тэхёна двигался по стволу, обводил головку, спускался ниже, и каждое движение было точным, выверенным — он знал, что нравится Чонгуку, потому что они давно перестали стесняться говорить друг другу об этом. «Чуть медленнее», — прошептал Чонгук, и Тэ замедлился. «Вот так», — выдохнул он, откидывая голову на подушку. Тэхён продолжал ласкать его ртом, одной рукой гладя его бедро, другой — сжимая его ягодицу, и Гук чувствовал, как удовольствие нарастает, как напряжение скапливается где-то внизу живота, грозя прорваться в любую секунду. Он остановил Тэхёна, мягко потянув его за волосы.       — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — сказал он, и его голос был хриплым от желания. — Сейчас. Пожалуйста.       Тэхён поднял голову. Его губы блестели от слюны, а глаза были тёмными, почти чёрными.       — Повернись, — сказал он.       Чонгук повернулся на живот, поджал колени и приподнял бёдра. Тэхён потянулся к тумбочке за смазкой, и Чонгук услышал знакомый звук открывающегося тюбика. Он расслабился, доверяя Тэхёну полностью. Первый палец вошёл мягко — Тэхён знал, что Гуку больше не нужна долгая подготовка, но всё равно был осторожен. Второй палец добавился почти сразу, растягивая его, и Чонгук застонал, подаваясь назад, навстречу этому движению. Тэхён наклонился и поцеловал его позвоночник — медленно, позвонок за позвонком, — пока его пальцы продолжали двигаться внутри. Это было невыносимо хорошо.       — Давай, — сказал Чонгук. — Я готов. Я хочу тебя.       Тэхён убрал пальцы и вошёл в него — медленно, плавно, заполняя собой до конца. Чонгук замер на мгновение, привыкая к этому ощущению — растяжения, наполненности, полноты, — а потом выдохнул и подался назад, приглашая двигаться. Тэхён начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, глубже, и каждый толчок отдавался удовольствием, которое растекалось по всему телу. Его пальцы сжимали бёдра Чонгука — сильно, до синяков, — и Гук любил это. Любил чувствовать его силу, его страсть, его желание. Любил знать, что завтра на его бёдрах останутся следы — и он будет смотреть на них в зеркале и улыбаться.       — Сильнее, — прошептал он. — Не бойся. Я не сломаюсь. Ты же знаешь.       И Тэхён знал. Он вошёл глубже, и Чонгук застонал громко, не сдерживаясь. Тэхён наклонился к его уху — его дыхание было горячим и прерывистым.       — Ты такой красивый сейчас, — прошептал он. — Такой красивый, что у меня сердце останавливается.       Чонгук кончил первым — от одного ощущения Тэхёна внутри и его голоса в ушах. Его тело выгнулось дугой, он застонал громко и сдавленно, и его семя выплеснулось на простыни. Тэхён кончил следом, чувствуя, как мышцы Чона сжимаются вокруг него, и это ощущение — тесное, горячее, родное — было лучшим из всего, что он знал. Он замер на несколько секунд, а потом медленно вышел из него, лёг рядом и притянул Чонгука к себе.       Они лежали молча, тяжело дыша, и их тела всё ещё были сплетены. Тэхён провёл пальцами по спине Чонгука — медленно, успокаивающе, очерчивая лопатки, позвоночник, бёдра, на которых уже начали проступать его следы.       — Синяки будут, — сказал он.       — Хорошо, — ответил Чонгук, не открывая глаз. — Я люблю твои синяки.       — Ты извращенец.       — Ты тоже.       Они замолчали, просто дыша в унисон, и тишина была наполнена покоем. Чонгук лежал, положив голову на плечо Тэхёна, и чувствовал, как его сердце постепенно замедляется. Он думал о том, что этот момент — такой простой, такой обычный для них теперь — когда-то был мечтой. Несбыточной, далёкой, почти невозможной. А теперь они здесь, в отеле на Пхукете, и их тела всё ещё помнят тепло друг друга, и впереди ещё много ночей и дней.       Чонгук приподнялся на локте и посмотрел на стеклянные двери, за которыми мерцала вода в бассейне. Ночь была тёмной и звёздной, луна висела над пальмами, как большой серебряный фонарь, и её свет отражался от водной глади, создавая на стенах виллы причудливые узоры.       — Пойдём купаться, — предложил он. — Прямо сейчас.       Ким приоткрыл один глаз.       — Там вода холодная, — лениво отозвался он. — И мы голые.       — Тем более. Представь: ночь, звёзды, бассейн, никого вокруг. И мы.       — Мы только что из душа.       — И что? Испачкаемся — снова помоемся. Давай, хён. Это же Пхукет. Когда ещё у нас будет личный бассейн?       Тэхён посмотрел на него. Чонгук сидел на кровати — голый, с растрёпанными после секса волосами, с алым следом от поцелуя на шее и с этим своим щенячьим энтузиазмом в глазах. Отказать ему было невозможно. Да и не хотелось.       — Ладно, — вздохнул он, садясь и свешивая ноги с кровати. — Пошли. Но если я замёрзну, ты будешь греть меня всю ночь.       — Я и так греть тебя собирался. Пошли!       Они вышли через стеклянные двери — босые, голые, держась за руки. Ночной воздух был влажным и тёплым, он касался кожи, как мягкая, невидимая ткань. Где-то в зарослях стрекотали цикады, и их монотонное пение смешивалось с далёким шумом океана, создавая ощущение, будто весь мир за пределами этой виллы исчез, растворился, оставив только их двоих. Вода в бассейне, подсвеченная изнутри мягким голубым светом, казалась жидким лунным камнем — она мерцала и переливалась, и Чонгук на мгновение замер, залюбовавшись ею. Он первым спустился по ступенькам в воду. Когда прохлада коснулась его разгорячённой кожи, он шумно выдохнул — это не было холодом в прямом смысле, скорее освежающей волной, которая смывала остатки жара, оставшегося после близости. Контраст был резким, но приятным: тело, ещё помнившее тепло Тэхёна, теперь окуналось в прохладу, и каждое нервное окончание отзывалось на эту смену температур. Его соски сжались мгновенно — стали тугими, твёрдыми горошинами, — и он на секунду замер, привыкая к этому ощущению. Вода была кристально чистой, и в голубоватом свете подводной подсветки он видел свои босые ноги на дне бассейна, видел, как по поверхности разбегаются круги от его движений.       — Ну как? — спросил Тэхён, всё ещё стоя на краю и скрестив руки на груди.       — Идеально, — ответил Чонгук, поворачиваясь к нему. — Иди сюда. Не бойся. Это не холодно, это… бодряще.       — Я не боюсь, я просто… не люблю резких перепадов температуры.       — Трусишка. Давай, Тэ. Ты же сам говорил, что нужно пробовать новое.       — Я говорил это про еду, а не про ночные купания голышом.       — Какая разница? Ощущения — это тоже опыт. Иди.       Тэхён вздохнул и начал спускаться по ступенькам. Когда вода коснулась его бёдер, он вздрогнул — Чонгук видел, как по его коже побежали мурашки, как соски мгновенно затвердели, став тёмными на фоне бледной груди, как напряглись мышцы живота. Тэхён замер на мгновение, привыкая к прохладе, и Чонгук любовался им в лунном свете. Он был прекрасен — худой, с выступающими рёбрами, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с капельками воды на плечах, которые блестели, как маленькие бриллианты.       — Ну вот, — сказал Чонгук, подплывая к нему и обнимая за талию под водой. — Не так уж и холодно.       — Это потому, что ты меня греешь, — пробормотал Тэхён, но его руки уже легли на плечи Чонгука, и он прижался ближе.       — Я всегда буду тебя греть, — ответил Чонгук, и это прозвучало не как шутка, а как обещание.       Тэхён ничего не ответил — просто обнял его крепче. Они стояли в воде, прижавшись друг к другу, и их тела — прохладные снаружи, но горячие внутри — сливались в одно целое. Чонгук наклонился и поцеловал его. Вкус был солоноватым — то ли от слез, то ли от морской воды, оставшейся на губах после пляжа, — и этот поцелуй был медленным, глубоким, полным всего, что они не могли выразить словами. Руки Тэхёна скользнули по спине Чонгука, по позвоночнику, остановились на ягодицах и мягко сжали их, и Чонгук улыбнулся прямо в поцелуй.       Потом они плавали — медленно, лениво, наслаждаясь тишиной и уединением. Чонгук плавал на спине, глядя на звёзды, которые светили особенно ярко в этом уголке мира, вдали от городских огней. Тэхён плавал рядом, иногда ныряя под воду и появляясь с другой стороны, и его смех разносился над бассейном, смешиваясь с ночными звуками. В какой-то момент Чонгук, не удержавшись, плеснул в него водой, и Тэхён, возмущённо фыркнув, ответил тем же. Завязалась короткая битва — они брызгались, смеялись, уворачивались, и вода летела во все стороны, разбивая голубую гладь на тысячи мерцающих осколков.       — Сдаюсь! — крикнул Тэхён, поднимая руки над головой. — Сдаюсь, Гук! Ты сильнее! Ты чемпион по брызганию!       — Вот так-то! — Чонгук подплыл к нему, обнял за талию и прижал к себе. Их мокрые тела соприкоснулись, и прохлада воды смешалась с теплом их кожи. — Я лучший во всём.       — Кроме скромности, — заметил Тэхён, но улыбнулся.       — Скромность переоценена.       Они выбрались из бассейна, когда кожа уже начала покрываться мурашками. Обтёрлись большими пушистыми полотенцами, которые отель предусмотрительно оставил на шезлонгах, и, всё ещё мокрые и слегка дрожащие, вернулись в постель. Простыни были прохладными, но их тела быстро согрели их. Чонгук обнял Тэхёна сзади, прижался грудью к его спине, уткнулся носом в его волосы, которые пахли хлоркой, гелем для душа и чем-то ещё — тем самым, что было только у Тэхёна и что Чонгук узнал бы из тысячи. Яблоки и корица. Дом. Любовь.       — Завтра снова будем фотографироваться, — прошептал он. — Я хочу, чтобы у нас был кадр с этого бассейна. Ночной.       — Мы же опять будем голые.       — Ниже пояса не будет видно. Или будет — но альбом всё равно только наш.       — Ладно, — согласился Тэхён, закрывая глаза. — Только давай без «Паники в раю — часть два». Одного такого шедевра достаточно.       — Не могу обещать. Вдохновение — штука непредсказуемая.       Тэхён фыркнул, но ничего не ответил. Он уже проваливался в сон — тёплый, глубокий, спокойный, — и последним, что он почувствовал, было объятие Чонгука, который прижался к нему ещё крепче. Завтра они проснутся, позавтракают на террасе, снова пойдут на пляж, снова будут снимать друг друга. И послезавтра — тоже. И через месяц. И через год. Потому что у них впереди была целая жизнь — длинная, полная, счастливая, — и альбом, в котором ещё оставались пустые страницы, готовые принять их новые воспоминания. Навсегда.

Конец