Его цветок увядает — убивает себя сам

С тех пор как Хуа Чэн вернулся, прошел год. Давно успокоились Небеса, всклокоченные после сражений с Безликим Баем, и почти смирились, что «его высочество Наследный принц» (теперь его не решались величать иначе) перебрался в Призрачный город к новоиспеченному мужу. Жизнь стала гораздо приятнее, спокойнее, теплее. Се Лянь даже мог бы сказать, что по-настоящему счастлив. Так, как никогда до этого. Надо сказать, Хуа Чэн — великолепный муж. С ним можно говорить о чем угодно, обсудить кого угодно. Впрочем, больше всего на свете Хуа Чэн любит слушать рассказы о грязных секретах небесных чиновников. Се Лянь никогда не видел смысла в обсуждении людей, но, вместе с комментариями-издевками мужа, вошел во вкус. Обычно в такие моменты Хуа Чэн удобно усаживается, поджимает под себя скрещенные ноги, подпирает подбородок кулаком. И чем поразительнее новость, тем более торжествующая улыбка расцветает на и так довольном лице. Будто и правда, сам Собиратель Цветов Под Кровавым Дождем подсылает демониц-любовниц в божественные семьи. Будто сам запутывает родственные и романтические связи так, чтобы даже их участники не смогли разобраться. Будто сам указывает Пей Мину направление к новым и все более и более проблемным девушкам. Но и в менее расслабленные моменты Хуа Чэн вместе с Се Лянем. Он всегда поддерживает своего принца. Он умеет слушать. Его реакция всегда совпадает с тем, что чувствует Се Лянь: когда тот смеется, он блаженно улыбается и смотрит влюбленным глазом на подарок судьбы; когда тот сидит перед ним, прижав друг к другу колени и потупив взгляд, Хуа Чэн хмурится и подносит руку к чуть красноватой немного трясущейся ладони, но касается не сразу — боится сделать неприятно. Хуа Чэн всегда нежен. Наверное, больше всего на свете он не желает делать больно Се Ляню. Хуа Чэн искренне любит своего мужа. Но в своих чувствах он бывает разным. Иногда Хуа Чэн очень напористый и, как кот, лезет к любимому за ласками. Иногда, особенно когда выглядит подавленным, делает все только с просьбы, редко — с разрешения. В такие моменты Се Лянь обычно садится на колени своего Сань Лана, и они разговаривают. А потом Се Лянь целует его. Губы мягкие, холодные, немного кислые, с железистым привкусом. Иногда они подхватывают поцелуй, но в такие моменты никогда не пропускают чужой язык. Иногда нет — Хуа Чэн с виноватым видом отдаляется и бормочет под нос, что у него болит голова, и что ему невероятно жаль. Тогда Се Лянь прижимает к себе холодную голову и гладит жесткие черные волосы. От удовольствия Хуа Чэн закрывает глаз. Они сидят вместе молча, и это сближает сильнее любых слов. Если Се Лянь рядом, Хуа Чэн всегда спрашивает у драгоценного принца его мнение. Говоря, он чуть наклоняется, чтобы его голова оказалась ниже головы Се Ляня. Хуа Чэн никогда не перебивает, не давит — молча выслушивает, запоминает каждую упомянутую деталь. Сам же высказывается ненавязчиво во всем, что касается принца. Обязательно упоминает, что «Его Высочеству», разумеется, виднее, и слушать «этого недостойного» совсем необязательно. Се Лянь часто пытается убедить мужа, что такой прекрасный человек, как Сань Лан, не должен говорить подобного о себе. Однако со временем пришло едкое осознание, что это — единственная вещь, по которой Хуа Чэна совершенно не волнует что он думает. Тот непоколебимо считает «наследного принца» недосягаемым идеалом — божеством, а себя недостойным его любви, что бы ни говорил сам бог. Хуа Чэн красив. Настолько, что от взгляда на него пересыхает в горле и теплеет в животе. Он выглядит обворожительно всегда: днем — в своей непоколебимой твердости и уверенности, в игривой улыбке и спокойном, насчет всех мировых проблем, взгляде, в блестящих на солнце черных волосах и гладкой бледной коже, на свету кажущейся совсем белой и блестящей; ночью — в крепких руках и в мягких подвижных пальцах, в кокетливой улыбке и в доверяющем, бесконечно влюбленном и любящем взгляде, в нависающем теле и в волосах, спадающих с его лица на лицо Се Ляня. Прекрасен всегда. Но вряд ли именно поэтому всегда, когда вместе они проходят мимо зеркал, Хуа Чэн чуть дольше, чем нужно засматривается на свое отражение. Иногда из-за этого им приходится остановиться. Тогда Хуа Чэн поспешно извиняется, но все равно провожает зеркало глазами. Вряд ли от большой любви к себе он тренируется каждый свободный от работы и любимого час. Хуа Чэн выполняет силовые упражнения или сражается — с собственной копией или с Эмином. Се Лянь замечает, что если надолго оставлять мужа одного, потом он двигается чуть медленнее и будто с надрывом. При первых намеках на это, Се Лянь с невозмутимым лицом одной рукой обхватывает спину Хуа Чэна, другую — подводит под колени. Поднимает его и, не терпя возражений, несет в кровать. Каждый раз, оставаясь без Се Ляня, Хуа Чэн принимает ненастоящий облик. Исключительно красивый: высокий, бледнолицый, одетый в роскошное красное платье. С хищной ровной улыбкой и двумя черными огоньками-глазами. Весь увешанный украшениями и с неизменной бусиной, вплетенной в гладкие волосы. Из любой грязи выбирающийся с чистыми сапогами. Неважно: женщина или мужчина, юный или уже зрелый. Облики Хуа Чэна прекрасны, и каждый новый образ не похож на все предыдущие, в том числе настоящий. Иногда Хуа Чэн подолгу разглядывает свое отражение, но только когда думает, что Се Лянь его не видит. Сначала лицо. Несколько раз он поправляет повязку, и все равно недовольно морщится. Руки водят по лицу, поглаживаниями пытаются исправить «недостатки»: укоротить подбородок, вдавить чуть выступающие скулы, выпрямить нос и приподнять его опущенный кончик. Переместить брови повыше и сузить их, убрать мыс вдовы. Затем переходят на волосы — стараются распутать их и положить красивее. После зубы — кончики пальцев трут заостренные клыки. Потом тело. Запястья отлаживают каждую мышцу. Взгляд особенно долго застывает на ключицах. Когда Се Лянь все-таки окликает его, Хуа Чэн вздрагивает, будто отходя от транса, и растерянно оглядывается. Он извиняется. Се Лянь полушепотом высказывает опасения, но крепкие руки обнимают его, а любимый голос заверяет, что все в порядке. Счастливая жизнь продолжается. Пока что.

***

Алое солнце постепенно заходит за горизонт, превращая небо над Призрачным Городом в разноцветную рябь из розоватых лепестков-облаков. Золотые стены приветливо переливаются на свету и приглашают Се Ляня в Дом Блаженства. Он только что спустился с небес и, после долгого совершенно бесполезного совещания «об изменении формы фиксирования исполнения молитв» и «о пересмотре порядка приема на Средние небеса», мечтал упасть в объятия любимого, а потом в кровать. При воспоминаниях о Хуа Чэне брови невольно содрогаются, но Се Лянь пытается откинуть навязчивые мысли о нем. После бесславного заточения Владыки Небеса так и не пришли к единому решению о кандидатуре императора — у всех божеств нашлись скелеты в шкафах и черти за спинами. По итогу избрали «главных» божеств и обязали их участвовать во всеобщих собраниях, созываемых теперь каждый день по несколько раз и по каждой ерундовой мелочи. Разбирательства шли в несколько раз медленнее и документов стало настолько много, что Линвэнь совсем перестала вставать из-за стола. Все жаловались на новый порядок, но никто не мог придумать ничего лучше и надежнее. Се Лянь находит Хуа Чэна в одной из комнат отдыха. Он, в красно-черном ханьфу, с волосами, убранными в скосившийся хвост, стоит перед зеркалом и внимательно разглядывает себя. Средний палец гладит нос снизу вверх, приподнимает его кончик. Два указательных — проходятся по бровям. Они тянут их выше и разглаживаниями придают более мягкую форму. Се Лянь направляется к любимому. Тот даже не оборачивается — не замечает принца или не придает его приходу значения. Се Лянь обнимает Хуа Чэна со спины. — Сань Лан у меня самый красивый муж на небесах и под небесами. — он спокойно произносит непоколебимую истину. Спустя несколько секунд Хуа Чэн вздрагивает. Его лицо запоздало принимает растерянный вид. Он напоминает напуганного мальчишку, заблудившегося в толпе. Се Лянь берет его за ладонь. Белую и сухую. Пальцы длинные. Костяшки круглые и сильно выделяющиеся. Вены выступают уже с запястья. Синеватые. Крупные. Се Лянь поднимает взгляд и долго смотрит в виновато опущенный черный глаз. Рука трясется. — Ты обещал, — замечает Се Лянь. Его голос тихий, твердый. Разочарованный. Хуа Чэн не отвечает. Ему нечего сказать. Се Лянь поднимает его на руки и несет в спальню. Слишком легкий. Хочется спросить «зачем», но он молчит. Он слишком хорошо знает причины. В последнее время многое изменилось. С каждым днем губы Хуа Чэна становятся все бледнее и суше, глаза — тусклее, наряды — свободнее, запястья — тоньше. Вены выделяются сильнее и сильнее так, что, кажется, однажды, отделятся от рук. Все больше твердых черных волос Се Лянь находит на подушках. Он чувствует — его «цветок» увядает. Се Лянь кладет мужа на кровать. Красные подушки обволакивают тело. Се Лянь садится рядом. Отворачивается. Он не хочет смотреть на Хуа Чэна, не хочет подсаживаться ближе, гладить по голове, целовать, обещать, что вместе они справятся. Он, черт подери, устал. Хуа Чэн так хотел оградить божество от всех забот, но в итоге стал главной. Печальный исход. Се Лянь встает, берет зажженную свечу и идет на кухню. Коридоры пустые и темные. Слишком длинные. Блеск Дома Блаженства пропал вместе с беззаботностью. Слуги где-то ошиваются, но их не видно. Поваров давно за ненадобностью прогнал Хуа Чэн. Слишком тихо и одиноко. Хочется кричать. Воск стекает по свече и капает на руки Се Ляня. Ему некому напомнить, что ожог это больно, и он не замечает. Или не хочет замечать. Помещение кухни в темноте кажется крошечным. Се Лянь внимательно оглядывает его. На этот раз утруждаться не приходится, Хуа Чэн даже не попытался убрать улики — пустая банка стоит на столе. Ненавистная. Се Лянь хватает ее. Сжимает. Слишком сильно — идет трещина. Бросает. Мерзкий звон. Осколок отрикошечивает и впивается в запястье. Се Лянь вытаскивает его. Чувствует — идет кровь. Губы дергаются. Поднимает свечу, фиксирует между фалангами двух пальцев. Смотрит на кисти. Бледные. Покрыты воском, красными пятнами, тонкими порезами — одним свежим и толстым, коркой сухости. Хуа Чэн говорил, что всегда, что бы ни произошло, будет хранить его руки мягкими и ухоженными. Не сохранил. Се Лянь закрывает глаза, прижимает палец к точке между бровями — пытается перестроиться. Давно пора бросить привычку вспоминать Хуа Чэна в любой ситуации. Но он не может. Любовь возвращает Се Ляня к мыслям, отдающимся глухой болью. Невыносимо, и поэтому стыдно. Ради него Хуа Чэн выстрадал так много, а он не может поддержать мужа в единственный сложный период. Больнее всего думать о том, что его «цветок» убивает себя сам. Сам закрывает листья от солнца, сам напитывает корни ядом. Сам перерезает себе стебель, отрывает шипы. Се Лянь называет это сложным периодом, хотя не верит, что такое может просто закончиться и забыться. Он хочет возвратиться и вернуть мужа в жизнь двухлетней давности, но все хорошее характеризуется конечностью, особенно, для главного неудачника трех миров. Се Лянь выбирает самый ароматный и спелый персик. Старательно моет его, вытирает. Как можно быстрее идет обратно. Язычок свечи угрожающе наклоняется, но остается прикован к фитильку. В спальне, большой квадратной и красной, Хуа Чэн лежит на боку и пялится в стену. Накрытая двумя одеялами спина недвижима — ему не нужно дышать. Се Лянь подходит к любимому, нагибается и аккуратно кладет персик в расслабленную руку. — Поешь, — просит он. Хуа Чэн не реагирует. Се Лянь невольно подмечает, что сейчас он слишком похож на лишенный души труп. Хуа Чэн не смотрит ни на принца, ни на персик. Его глаз, как у мертвой рыбы, смотрит вроде и вперед, но вникуда. Се Лянь, неотрывно глядя на мужа, обходит кровать, залезает на свою половину, облокачивается на спинку. Персик выкатывается из руки. Скорее всего по вине самого Хуа Чэна, однако Се Лянь подползает к любимому и возвращает фрукт на место. — Поешь, — повторяет он. Хуа Чэн не двигается, но его глаз, такой же безжизненный, поднимается на Се Ляня. Тот подкладывает свою руку под его и сжимает чужие пальцы на персике. Подводит руку Хуа Чэна ко рту. Тот не сопротивляется, но и не кусает. — Не стоит, — говорит Хуа Чэн тихо. Он отворачивается и снова перестает смотреть на Се Ляня. И, все-таки, тот улыбается — с ним заговорили. Он не хочет заставлять, но знает, что это необходимо. — Это не так много, всего один персик. Я специально выбрал небольшой. Просто возьми и откуси. Пожалуйста. Хуа Чэн смотрит в окно. Иногда его глаз дергается и на секунду обращается на Се Ляня. Тогда он наполняется теплотой и благоговейным страхом. Се Лянь старается выразить всю свою привязанность во взгляде, улыбке, прикосновении. Видимо, получается дурно, и он слышит: — Прости. Се Лянь на секунду прикладывает палец ко лбу. Отдергивает. Не показывать тревоги. — Тебе не за что извиняться. Ты ни в чем не виноват. Однако ради твоего здоровья, необходимо немного поесть. Хуа Чэну все равно на себя. Он еще раз извиняется. — Съешь ради меня. — говорит Се Лянь тихо-тихо, будто надеется, что его не услышат. Как же мерзко произносить это. Однако задумка работает: Хуа Чэн медленно садится, чуть покачиваясь. Бледные пальцы сжимают желтовато-розовые бока, и на них появляются вмятины. Глаз пялится на персик, как на смертельный яд, который необходимо принять. Руки по-прежнему дрожат. Се Лянь обнимает мужа. Руки начинают дрожать сильнее. Се Лянь кладет свою ладонь на его и направляет вверх. — У тебя ожоги и царапины, гэгэ, — замечает Хуа Чэн. Он ласково берет руку принца и целует ее. Его движения быстры, руки почти перестают трястись. Но Се Лянь не ведется — он смотрит на лицо и видит сдвинутые от усилия брови. Хуа Чэну тяжело. Из ниоткуда появляется бабочка. Она садится на запястье Се Ляня, и раны постепенно пропадают. Затем взлетает и кружится вокруг них. Почти также, как раньше. Будто сильные руки вот-вот подхватят его за талию и прижмут к себе. Трепетно. Аккуратно. Се Лянь улыбнется и обнимет прохладное тело, зароется лицом в мягкий шелк, покрывающий мускулистую грудь любимого. Пальцы аккуратно расчешут волосы, стараясь не задеть голову острыми черными ногтями. Будто Се Лянь все еще счастлив. Он подносит персик к губам Хуа Чэна. Тот мешкается. Се Лянь не торопит, просто держит фрукт перед ним. Хуа Чэн откусывает. Совсем немного и очень медленно. Кусочек оказывается у него во рту, но он не жует — с закрытыми глазами рассасывает мякоть. Легкая улыбка блаженства украшает лицо. Хуа Чэн начинает дышать. Се Лянь дергается, хочет обнять мужа, но удерживается — боится напугать. Мысленно он прыгает и визжит от восторга. На самом деле — сидит и широко-широко улыбается. Хуа Чэн смотрит на него. Глаз спокойно щурится. Хуа Чэн откусывает еще раз и еще, медленно, наслаждаясь то ли вкусом, то ли восторженным взглядом любимого. По-прежнему он не жует. Се Лянь не хочет спрашивать почему — если его муж хочет есть так, пусть ест, главное, чтобы не голодал. Он хочет забрать у Хуа Чэна косточку и выкинуть, но тот уворачивается и сам убирает ее. Он идет медленно, будто вразвалку. Кулаки сжаты, чтобы проще перемещать ноги. Се Лянь не мешает. Хуа Чэн возвращается в кровать и опять укрывается одеялами. Се Лянь залезает к нему и льнет к любимому телу. Слишком твердому. Слишком угловатому. Слишком ледяному. Все равно самому прекрасному и желанному. Се Лянь молчит. Тишина между ними не вызывает напряжения, а он сам слишком боится лишних вопросов. — Зачем? — спрашивает Хуа Чэн. Се Лянь вздрагивает и украдкой косится на свою кисть. Теперь она излечена, и не осталось ни намека на былые раны, хоть пересушенная кожа все равно шелушится. Тем не менее, Хуа Чэн все видел. — Ты о чем? — интересуется Се Лянь, как можно спокойнее. Хуа Чэн то ли не замечает волнения принца, то ли сейчас его интересует другая тема. Он продолжает неотрывно смотреть вперед. — О тебе. Я вижу, что делаю тебе больно. Его голос содрогается, и зубы сдирают корку с губ. Кровь полоской проступает в центре. Се Лянь переворачивается на бок. Вина гложет, твердит, что он должен попытаться убедить Хуа Чэна перестать мучать себя. Но сейчас его любимому нужна поддержка. Он сам все понимает, Се Лянь уверен. Он просто утыкается в ребра Хуа Чэна и усмехается. — Я люблю тебя любого, Сань Лан. И то, что происходит сейчас… Знаешь, у всех бывают трудности. Так легко. Пожалуй. Конечно, он не скажет как сильно содрогается сердце, когда он видит обкусанные сухие губы. Как сжимаются внутренности, когда Хуа Чэн слишком надолго замирает и смотрит в одну точку. Как хочется помучить всех, кто говорил разноглазому мальчишке, что он некрасив, когда Се Лянь видит, что его любимый искренне им верит и придает, невпопад брошенным словам, значение. Как чешется душа при упоминании этой мерзкой женщины — родной матери, показавшей прелести подобных способов жизни и внушившей неуверенность и ненависть. — Я не достоин тебя. — говорит Хуа Чэн с задержкой. Должно быть, до произнесения этих слов он что-то внимательно обдумывал. Се Лянь усмехается, и это кажется ему жестоким. — Кто ж достоин… Бог неудачи, дух поветрия… Кто там еще? — Ты не виноват, прекрати. Это я недостойный твоей любви. Только приношу страдания. На этот раз Хуа Чэн отвечает сразу и очень уверенно. Он прижимает Се Ляня сильнее — слишком боится, что тот вдруг уйдет. — Прекрати так о себе говорить. Это неправда. — Ты устал. — И что? Се Лянь сжимается сильнее. Притягивает к себе ноги. Чужая рука не может остаться равнодушной и начинает гладить его по спине. Он правда очень устал. Все чаще маска спокойствия трескается. Все чаще Се Лянь позволяет видеть свой страх, раздражение, досаду, нерешительность. — Зачем? — повторяет Хуа Чэн. Он берет кисть принца и подносит к губам. Целует. Се Лянь слишком наивно полагал, что его муж может не догадаться. Се Лянь не ранит себя сам, отнюдь. Он просто любит создавать ситуации, в которых что-то случайно режет, жжет бьет, протыкает его. А потом смотреть на маленькие покраснения, синяки, царапины, струи крови. Если повреждение достаточно серьезное, Се Лянь ощущает онемение и легкое, едва уловимое покалывание. Напоминание о физической боли, истинное ощущение которой, он успел забыть. Самое успокаивающее чувство. — Я знаю об этом. — продолжает Хуа Чэн, — Но не могу ничего изменить, жалкое зрелище, правда? — Что ты предлагаешь мне делать? Уйти? Бросить тебя? Хуа Чэн молчит. Он сам никогда бы так не поступил. Внутри Се Ляня медленно загорается тягучее и давящее чувство. Он злится. Поднимается на четвереньки. Секунда — впечатывается своими губами в губы мужа и запускает язык ему в рот. Он не успевает облизать десну или нёбо — его отталкивают. Резко, махом. Он улетает на край кровати. Хуа Чэн дергается. Бросается за ним, но замирает. Его глаз выпучен, рот приоткрыт, ворот съехал. Се Лянь называет выражение его лица страхом, и это выбешивает его еще сильнее. — У нас день разоблачений? Тогда выплюнь эту дрянь. Се Лянь пугается своего тона — резкого, отрывистого. Он отворачивается от Хуа Чэна, подтягивает к себе колени и утыкается в них носом. — О боги, почему ты себя так ненавидишь? Почему мучаешь моего самого любимого человека? А я то думал, что нашел счастье! Он вскидывает руки, потом усмехается. Он пожалеет о том что сказал, он уже жалеет. Потому замолкает и отворачивается. Хвала небесам, он не произносит последнюю фразу, которая так норовит сорваться с языка. Глупейшее: «Почему близкие люди обязательно меня предают» так и остается чесаться на его кончике. Хуа Чэн подползает к Се Ляню. Его брови давно вылезли на лоб. Рот то открывается, то закрывается. Он хочет что-то сказать, но не решается. — Выплюнь, — командует Се Лянь. Хуа Чэн сплевывает. — Покажи. Он протягивает полурассосанную таблетку. Се Лянь выхватывает ее. Сжимает. Выбрасывает полученную пыль на пол и растаптывает ее. Ему становится стыдно. Он старательно отряхивает ноги и залезает на кровать. Облокачивается на спинку. Отворачивается. — Прополощи рот. Ему хочется, чтобы Хуа Чэн что-то сказал, но он просто молча уходит. Се Лянь чувствует себя брошенным. Утыкается головой в подушку, но хочется просто подубаситься о стену. Хуа Чэн не приходит. Се Лянь встает и идет искать мужа. Вина за сказанное накатывает волнами. Но сейчас не до этого. Сейчас главное, удостовериться, что в физическом плане с Хуа Чэном все в порядке. Поэтому Се Лянь шепотом начинает читать Дао Дэ Дзин. Он заглядывает в каждое помещение. Главный зал пуст, как и кабинет, комнаты отдыха, спальни, сад. Магическое поле на двери для перемещений не тронуто. В Храме Тысячи Фонарей никого. Нерешительно Се Лянь дотрагивается до двери кухни. Если не здесь, то придется идти в Призрачный город и привлекать демонов. Не хотелось бы, чтобы кто-то узнал — такими трудами Се Лянь добился того, что сейчас кто-то быть может и догадывался, что что-то не так с «Собирателем цветов под кровавым дождем», но настоящую причину его внезапного затворничества не назвал бы никогда. Заглядывает. Хрупкая фигура его Сань Лана сидит на полу в самом укромном углу. Виноватые глаза смотрят на пришедшего мужа. — Мне показалось, гэгэ не желает меня видеть. — произносит он. Глаза Се Ляня наполняются слезами — Хуа Чэн держит в руках маленькую надкусанную булочку. Се Лянь прыгает в обьятья Сань Лана и тихо неразборчиво шепчет слова извинения: — Прости, прости, прости меня глупца… я ничего в этой жизни не понимаю… просто несу чушь… пожалуйста, не обижайся, не принимай близко к сердцу… — Гэгэ, — Хуа Чэн отодвигает его, — я говорил, что оскорбился? Говорил, что ты в чем-то виноват? — Я боялся, что ты примешь это за правду. Я ведь наговорил много ерунды… — Тебе не нужно переживать по этому поводу. Поверь мне, единственное на что ты неспособен, так это сделать так, чтобы я взаправду обиделся на тебя. А еще, я убежден, что ты никогда ни в чем не виноват. Кроме этого, все твои слова обоснованы и имеют огромнейшую ценность для меня. Невольно Се Лянь чувствует жар в лице — он краснеет. — Сань Ла-а-ан… — протягивает он. Хуа Чэн откусывает еще раз. Медленно, совсем чуть-чуть, но добровольно. Се Лянь широко-широко улыбается, и соленые слезы толстыми струями затекают ему в рот. Его муж ест. Быть может тирада сработала. Быть может его Хуа Чэн что-то осознал, что-то решил. Быть может он попытается. Се Лянь обязательно спросит, как подвернется возможность, если, конечно, это будет еще нужно. Быть может сейчас все закончится. Разумеется не сразу — на это потребуется время. Но они справятся. И что бы не произошло, что бы не выбрал Хуа Чэн, Се Лянь будет рядом. Потому что он любит его и никогда-никогда не бросит.