Буду твоей Музой

Три размеренных удара в дверь сопровождаются мыслями о том, что его ждет на этот раз. Искусство — его стезя, пускай и одновременно близкое к традиционному и далекое от оного. В конце концов, каждый творит и зарабатывает как хочет… И деньги ему лишними не будут. Тайлер немного нервно оттягивает лямку у левой стороны груди. Какой сегодня будет клиент? С каким запросом? Пускай чаще всего такая работа была ему по душе, пару раз на заказы решительно не везло. Сперва какая-то дама, помешанная на растениях, обставила его хищными (и Тайлер мог поклясться, что если бы просидел среди них дольше минуты, то точно чего-нибудь лишился), потом этот любитель уток… Дверь распахивается, являя ему хмурую девушку — вероятно, ровесницу; даром, что ростом на голову-две ниже. И выглядит грозно до умиления, он даже замешкался сперва, прежде чем потянуться к шапке и стянуть ту с головы. — Привет, я… — Тайлер. Я помню, — безапелляционно отрезает она и отступает внутрь, позволяя войти следом. Тайлер моргает и подчиняется. Скинув белые, прорезанные мастерским узором кеды, он проходит из коридора в комнату: девушка устанавливает мольберт, не обращая на него ровно никакого внимания и заставляя стушеваться. «Интересная она», — мелькает в голове. Волосы заплетены в две черные косы, черная водолазка, юбка, голые стопы… разве что сама комната — обычная, пускай пышущая простором да парой книжных шкафов, но все же насыщенная цветом. Точнее, контрастом цветов: черного, белого и оттенков между ними. — Если позволишь, как тебя?.. Тайлер даже не успевает договорить: она резко поворачивается и смеряет его холодным взглядом. — Уэнсдей. И в сделке было указано: никаких вопросов, за это идет половина суммы. Тайлер молча кивает, но губы его уже подрагивают в улыбке. Она определенно ему нравится. — Садись на стул. «Стул» представляет собой… табурет. Черный, лаконичный, изящный. Присев на него, Тайлер опирается локтями о колени, наблюдая за тем, как девушка что-то поправляет и достает из тумбы несколько плотных черных коробок. Изнутри раздается звяканье. Странно. Неужели краски? Но вместо того, чтобы спросить это, с губ срывается… — Мне полностью раздеваться? Уэнсдей переводит свой цепкий взгляд на него, и Тайлер чувствует, что краснеет. — Нет, — бесцветно отвечает она. Он убирает локти с колен и пожимает плечами, хотя внутри чувствует облегчение. И немного — самую малость — разочарование. На самом деле, полностью обнаженным ему еще позировать не приходилось: пускай на сайте он был именно в этой категории, чаще всего натурщиков с таким запросом искали просто потому, что они были сговорчивей. Может, сейчас это было и к лучшему. Он пару раз работал с девушками, но они… не привлекали внимание так, как, отчего-то, привлекает Уэнсдей. По крайней мере, не будет неловкостей и никаких видимых необязательных реакций. — Снимай рубашку, — командует она, отвлекая его от размышлений. Может, предложить ей потом выпить кофе… Он даже может сделать его сам. Тайлер расстегивает пуговицы. И не рубашка вовсе — так, кофта, футболка с длинными рукавом… которая обычно надевается под самый низ; только Уэнсдей просила прийти в белом, а ничего другого, кроме потрепанной старой кофты, у него и не было. И теперь — снимать. — Рубашка не подошла? — решает спросить он. Уэнсдей расставляет небольшие баночки на столике у мольберта и бросает на него недовольный взгляд, напоминая, за что ему платит. И все-таки отвечает. — Нет. Прикинула, что без будет лучше. — О… Тайлер чувствует, как горят его щеки, и торопливо отворачивается, чтобы бросить рубашку на стоящий позади диван, а вот Уэнсдей непоколебима. Когда она заканчивает возиться с красками и отходит от столика, он, наконец, замечает, что они все одного цвета. Разные оттенки, но насыщенные, багровые… — Это что, кровь? — удивленно спрашивает он. Теперь, он видит, краснеют скулы девушки. — Да, — скалится она и бросает ему вызывающий взгляд. — Это проблема? В конце концов, аванс она уже заплатила, но… — Нет, — решает он, хотя происходящее до конца осмыслить не может. Сердце колотится нервно, но голос, пусть запинается, звучит ровно. — И часто… много моделей ты нарисовала так? Она впервые прячет взгляд, хотя и цедит: — Недостаточно. Значит, ни одной, понимает он. Это плохо? Или хорошо? Вытащив из-за пояса небольшой кинжал, она подходит к нему. Выглядит… мило и угрожающе. Да, пожалуй, два самых подходящих ей слова. — Мне нужно нанести на тебя немного крови, — говорит она твердо, не выдавая эмоций. Тайлер даже спрашивать не хочет, откуда у нее столько разных… экземпляров. Но перспектива ее близости по-своему будоражит. Уэнсдей смотрит на него немигающим взглядом. Значит… это был вопрос? — Позволишь угостить тебя кофе? — решается он. Молодец, Тайлер, очень тактично и совсем не в лоб. — Исключено, — она даже не задумывается, прежде чем ответить, и это слегка бьет по самолюбию. Он далеко не так плох. — Почему? — решает спросить он. Уэнсдей хмурится, но отвечает отстраненно, ее взгляд не выражает ничего. — Я и так коснусь твоего тела, когда буду наносить краску. Это больше, чем ты бы получил на свидании. — Но суть не в этом, — удивленно парирует он, даже не успевая толком обдумать ответ. На этот раз Уэнсдей молчит несколько мгновений, прежде чем ответить. — Неважно. И добавляет. — Я доплачу тысячу сверху. Для Тайлера дело уже совсем не в деньгах. Сердце протестом ударяет о ребра. — Я буду задавать вопросы, — выдвигает он ответное предложение. Уэнсдей недовольно выдыхает, но спустя несколько секунд неохотно кивает. — Ладно. Он только что променял тысячу баксов на то, чтобы узнать больше о девушке, которая не пойдет с ним на свидание. Да что с ним, блять, не так? — И сними носки, — решает она, и абсурдность происходящего заставляет его фыркнуть. И подчиниться. Аккуратно положив носки у стоящего близ дивана, он выпрямляется и вновь встает у табурета, наблюдая за Уэнсдей. — Я наношу, — предупреждает она и поднимает кинжал. Рука Тайлера смыкается на ее запястье раньше, чем он успевает осознать, что делает. — Стой, ты хочешь нанести свою? Уэнсдей смотрит на него так, будто он идиот. Возможно, сейчас это даже правда. — Предпочтешь чужую, которая стояла у меня в холодильнике? Разумно. — Просто… сделай несколько надрезов на мне, — нет, он явно не соображает в ее присутствии. — Ты ведь уже знаешь, где именно тебе нужна кровь? На ее лице впервые проскальзывает что-то сродни удовлетворению. — Да, — она плавно освобождает запястье из его хватки, и Тайлер только сейчас понимает, что все это время держал ее, а она не сопротивлялась. Сердце пропускает удар и ускоряет ход — и вовсе не потому, что проспиртованная ватка, а следом и прохладное острие касаются кожи прямо под ним. Она была теплой. Теплее, чем можно было ожидать от ее поведения. Уэнсдей делает два тонких надреза, аккурат под грудными мышцами — быстрее, чем Тайлер успевает осознать. Кожу щиплет, а ее пальцы уже ловят алые капли, позволяя крови сперва образовать массивные пятна у груди, и только потом стечь вниз, щекоча живот и теряясь в ткани брюк. Это красиво, понимает Тайлер — но что будоражит его больше, чем вид крови, стекающей по его телу, так это взгляд Уэнсдей, изучающий его словно предмет искусства. Его дыхание становится глубже, тяжелее, пока ее глаза неотрывно прикованы к двум полосам, так резко, невовремя обрывающихся и оставляющих простор для воображения. В конце концов, она двигает рукой, растирая кровь в большое, расплывчатое пятно в центре его грудной клетки. — Еще глаза, — совершенно спокойно, в противовес огню в собственном взгляде говорит она, растирая кровь на пальцах. Тайлер не уверен, что давать ей резать свое лицо — хорошая идея, но и возражать после увиденного кажется неправильным. Отчего-то хочется позволить ей сделать так, как хочет она. Так, как она видит. Уголок его губ подергивается в ухмылке, когда она делает надрез на своем пальце и прикладывает его под его бровь. Теплая кровь стекает по верхнему веку. Она намеренно делает его глаза разными: один практически затопленным кровью, другой — едва очерченным ею. Он не спорит. Смотрит на нее: серьезно, голодно. Только стопы, чувствующие прохладу пола, немного удерживают его осознание того, как все происходящее, по меньшей мере, неординарно. Чувствовать ее взгляд на своем лице, считывающий собственную работу и одной ей постижимую красоту — необычно, интимно; Тайлер уже знает, что денег с нее за это не возьмет и точно добьется второй встречи. Он хочет понять, почувствовать еще: как она понимает искусство, что она увидела сейчас в нем? Когда Уэнсдей отходит, дышать становится чуть легче. Ее кровь тонкими струйками стекает по его щекам, щекоча и согревая. Тайлер решается озвучить вопрос. — Если позволишь, что ты хочешь изобразить? — Человека без маски. Ее ответ искренний, тяжелый. Глубже, чем он мог бы ожидать от девушки ее возраста. Но, может, поэтому его к ней и тянет? Тайлер прикрывает глаза. — И почему не голым? — иронизирует он, приходя в себя. — Сейчас я выгляжу едва ли похожим на то, что чувствую. Голые люди куда более уязвимы. Обнаженная душа, впрочем, куда опасней тела. Это он сейчас чувствует особенно остро. Уэнсдей усмехается — одними глазами. — Пожалуй. Но я почему-то уверена, что если бы согласилась на свидание, именно таким ты бы и был, раз уж не сбежал, узнав, что рисовать я буду кровью. Тайлер чувствует, что его скулы наливаются румянцем, но вот тело… тело с ней полностью согласно. Именно такой он и есть — с ней — глаза впиваются в девушку, а тело напряжено, как у хищника перед прыжком. Прищур — ее кровь стекает по левому веку ниже, собираясь под глазом; он редко позволял себе чувствовать себя так, упиваться этой мнимой вседозволенностью, но сейчас… — Стой так, — командует она. Тайлер усмехается, подаваясь вперед, но она резко качает головой и бьет безапелляционным аргументом. — Простоишь, и может быть, я соглашусь выпить с тобой кофе. Неожиданно. Заманчиво. Но… — Если я не стану здесь стоять, то кофе может и не понадобиться, — дерзко заявляет он, отмечая, как у нее перехватывает дыхание. Как бы она ни старалась не подавать виду, ей это нравится: на бледной коже слишком хорошо заметен румянец, а в точных движениях легче заметить промедление. Он упивается этими маленькими, но выдающими ее с головой мелочами. — Возможно, — неохотно признает она, и поднимает взгляд. — И именно поэтому я хочу тебя нарисовать. Его зрачки расширяются: он так и слышит стоящее за этим одобрительное «Я в тебе не ошиблась». Тайлер стискивает зубы и делает глубокий вдох — чуть подсохшая кровь прохладой стягивает мышцы. — Если ты определился, то смотри в мою сторону, — командует она и отходит к холсту. Ох уж этот тон… Она обмакивает пальцы в одну из банок, и Тайлер с сожалением понимает, что она ни на секунду ни сомневалась в его решении, и… что он мог бы слизать кровь с ее пальцев. Просто чтобы попробовать ее. Как будто Уэнсдей еще не поняла его намерений. Тайлер хмурится, не зная, хорошо это или плохо. Что именно он чувствует? Это серьезно? Или просто влечение из-за ее… необычности? — Напряги мышцы и оттяни лямки немного, — говорит она. — И мне нужно твое лицо. О чем бы ты ни думал, постарайся завершить мысль. Его брови смыкаются сильнее: он начинает злиться. Ему совершенно непонятно, какие эмоции ей нужны — она намеренно выбивает его из колеи и пытается ухватиться за одну ей известную суть. Его суть — и уж если он и заслуживает что-то знать, то хотя бы правду о себе. Пусть через познание других. — Что именно ты рисуешь сейчас? — спрашивает он твердо. — Голод? Страсть? Похоть? Уэнсдей мажет пальцем по холсту и, завершив штрих, отрывает от него взгляд. — Это то, что ты сейчас чувствуешь? — Нет, — обрывает он, зная, что это правда, и, сделав вдох, добавляет. — Скорее влечение. Нечто более… глубокое. Как ни странно, несмотря на видимую опасность своего образа, он чувствует себя уязвимым. В глазах Уэнсдей вновь мелькает удовлетворение, заставляя его стиснуть зубы и видимо расслабиться, хотя едва ли ее обманут его попытки. — Почему именно так? — спрашивает он спустя пару минут, разрывая гнетущую тишину. — Есть много разных чувств и эмоций под масками, не только… это. Тайлер даже не знает, какое название своим чувствам дать. — Например? — к его удивлению, спокойно спрашивает Уэнсдей. — Растерянность. Уязвимость. Страх. Гнев, — перечисляет он. — И отчасти ты все это чувствуешь сейчас, — подчеркивает она, уязвляя его, прежде чем добавить. — Как ты представляешь себе процесс рисования страха? Тайлер хмурится, перемежаясь с ноги на ногу. — Не знаю. Я неплохой актер, — неуверенно говорит он, и усмехается. — Да и ты, я думаю, смогла бы найти… подход. Губы Уэнсдей подрагивают в улыбке. — Пожалуй. Но если хочешь прославиться, став моей моделью, не обольщайся — люди скорее испугаются такого искусства, чем оценят его. — Их проблемы, — фыркает он. Взгляд Уэнсдей задерживается на нем чуть дольше, прежде чем она возвращается к холсту. Между ними протекает еще несколько молчаливых минут. — Ты когда-нибудь рисовал? — на сей раз спрашивает она сама. Тайлер удивлен ее интересом. — Да, — отвечает он после короткой паузы. Вопрос не из приятных. — Если ты считаешь граффити рисованием. Уэнсдей не отрывается от картины, нанося еще несколько штрихов, прежде чем ответить. — И что изображал? Тайлер отводит взгляд в пол, вспоминая. — Когда как. Начинал с надписей, потом… небольшие рисунки, вроде Бэнкси — высказывания. Он обрывает себя прежде, чем сболтнет лишнего, но Уэнсдей отрывается от полотна и смотрит на него, ожидая продолжения. — И? — Что — и? — Почему перестал? Вопрос в лоб. Не то чтобы ему было что скрывать, да и врать, если он действительно хочет провести с ней время после, глупо, но… это не те вещи в его жизни, о которых он хотел бы вспоминать. — Пришлось, — коротко отвечает он. — У нас много времени, я готова услышать эту историю. — С каких пор тебе интересно меня слушать? Уэнсдей сверкает ему глазами и тянется к очередной баночке с кровью (неужели у них у всех действительно разные оттенки?). Тайлеру кажется, на ее лице вновь мелькает нечто похожее на улыбку. — С момента, как ты оказался художником с темной историей. Он чувствует себя странным образом польщенным. Ладно. — Как-то я сделал высказывание… не на той фреске, — говорит он и фыркает. — Не лучшее сочетание с отцом-копом. — Он тебя сдал? Тайлер склоняет голову, и на лице Уэнсдей появляется мрачное понимание. — Именно, — мрачно подтверждает он. — Он меня прикрыл, только ублюдок со связями оказался. Отца выпнули, на меня завели дело, — он пожимает плечами, только сейчас понимая, что они затекли. — Похвально. Мои родители были бы в восторге, — цедит она. Тайлер смеется. Ну конечно. Какие же еще родители могут быть у такой девушки?.. На сей раз молчание растягивается на час, перемежаясь лишь ее просьбами вновь оттянуть лямки или посмотреть на нее. Учитывая ноту, на которой окончился их разговор, Тайлер сомневается, что она получит тот результат, который задумывала. Впрочем, и лицо у человека ведь постоянно меняется, так что… Мда. Он все же предпочел бы остаться на ее полотне (и в памяти) нахальным, а не подавленным. Его глаза прожигают ее макушку за холстом, но рот остается на замке — она узнала что хотела, заодно очертив границу между ними. В конце концов, он пришел сюда работать — на этом и стоит сфокусироваться. В первую очередь. А может, и во вторую — пусть она поставила условие про кофе, очевидно, что работа для нее прежде всего. И… ее согласие ради сделки ему не нужно. Если в нем нет искренности. — Ты слишком напряжен, — констатирует она. Тайлер решает не играть с ней. — Это мешает? — он решает, что вернет ей предоплату и уйдет, если его дальнейшее нахождение здесь бессмысленно. — Да. И нужно заново нанести кровь, — совершенно не чувствуя его внутреннего напряжения говорит она. Тайлер хмурится, понимая, что устал — устал сильно, совершенно непривычно для такой работы. Она странным образом обнажила его, и хоть не ударила — ничего не дала взамен. И пусть не должна была… — Не уверен, что смогу дать то, что нужно, — прямо говорит он, когда Уэнсдей отставляет краски в сторону и вытирает пальцы тряпкой. — Прости. Денег я не… Она отмахивается, заставляя его замолчать, и смотрит сурово, не позволяя сбежать от сумбурного потока мыслей. — Это из-за свидания? — Что? Нет. — Тайлер смотрит на нее удивленно. — Я утрою сумму, — говорит она, явно не понимая причину его смятения. Это утверждает его в решении уйти только сильнее: к черту эти деньги. Отработает еще пару смен в кафе, выкрутится… Искусство требует понимания, и Тайлер — хочет своего. Но не может же он сказать об этом прямо: выставлять себя дураком больше, чем есть, не позволяет гордость. Да и смысл? Черт, он запутался, но что с этим делать, решительно не понимает. Уэнсдей следит за ним молча, утверждая в принятом решении, и Тайлер отмирает и тянется к сброшенной часы назад кофте, тут же набрасывая ее на плечи. — Не нужно, — говорит он твердо, оправляя ткань и начиная застегивать нижнюю пуговицу. — Я верну предоплату через сайт. Он торопится, сам не знает, почему — таким уязвимым он не чувствовал себя давно, и то, что она делает вид, будто не замечает этого, только все усугубляет. Не может же она правда не понимать, что залезла ему в душу и вывернула наизнанку? — Какого черта? — требует она, подходя вплотную, и Тайлер замирает от ее выбора слов. — Есть какая-то конкретная причина, по которой ты сбегаешь на середине работы, или мне отойти и не мешать тебе играть в обиду и мнимое благородство? Ауч. Тайлер закрывает ладонью лицо и разочарованно трет его. — Черт, я не… знаю, — выдавливает он, поднимая на нее взгляд, но стараясь не смотреть в глаза. — Меня выбил из колеи разговор, и я не уверен, что смогу простоять еще час вот так. С тем же выражением. Это правда. Даже почти вся. — А позволить мне, как художнику, решить, можешь? — прямо спрашивает она, и Тайлеру становится стыдно. Особенно за то, что какая-то детская часть его хочет сказать «нет». — Да, — неохотно говорит он, все еще глупо держа руки у пуговиц, пока ждет ее решения. Точнее, пока она его озвучит и подтвердит. — Славно. Уэнсдей холодными движениями отнимает его руки от рубашки и снимает ее; ее пальцы, едва касающиеся его рук, скользят по ним почти… нежно. Или безразлично? — В целях аутентичности картины я вытру тебя сама, — поясняет она, отходя к, по-видимому, ванной, чтобы вернуться оттуда с небольшим пластиковым ведром и парой полотенец. Ох черт… Тайлер успевает понять смысл ее слов аккурат за мгновение до того, как его мышц касается влажная ткань. И да — ее замысел имеет смысл. Он снова смотрит на нее… с голодом. Она близко. Он с легкостью мог бы поцеловать ее сейчас, о да. Просто опустить голову и коснуться ее губ, сжать тонкую, хрупкую талию, поймать ее выдох, прежде чем она ответит… Ее пальцы с выверенной нежностью скользили бы по его телу, обнажая его душу еще сильнее — вот он, человек без маски, который получает то, что хочет, который в моменте, наконец, не чувствует себя уставшим, сломленным, недостойным и просто злым. Тайлер… не отпустил бы ее от себя. Романтик где-то внутри, он чувствует, что она могла бы сделать его цельным, а он — стал бы ее музой. Аккуратные, прохладные прикосновения возвращают его в реальность. Его рука ложится поверх ее, удерживая прикосновение, и Уэнсдей… не сопротивляется. — Я не встречаюсь. Тайлер сжимает ее запястье чуть сильнее, чувствуя, как тонкие пальцы оглаживают порез. — Даже ради искусства? — Особенно ради искусства. Он коротко смеется. — Звучит обнадеживающе. Уэнсдей, до этого взглядом упирающаяся ему во вновь окропленную кровью грудь, поднимает взгляд. — С чего бы? Он решает не отвечать — ее сжатые губы и вспыхнувшие едва заметным румянцем щеки говорят о том, что она поняла и сама. На то чтобы закончить работу у нее уходит около двадцати минут: может, его расчеты и не слишком верны, но кровь у ран даже не успевает полностью засохнуть. Принимая из ее рук чистую ткань и антисептик, он улыбается и бормочет будто бы себе под нос: — Почему-то мне кажется, что необходимости делать это снова не было, и ты могла дорисовать по памяти… Уэнсдей мажет по нему предупреждающим взглядом и собирает склянки на столике у мольберта. Тайлер лишь улыбается шире и тянется к рубашке, чтобы вновь накинуть ее на плечи. Уходить совершенно не хочется. — Покажешь? — спрашивает он серьезно, кивая в сторону работы. Уэнсдей даже не задумывается. — Нет. Ее безапелляционный, холодный ответ приводит его в чувство. Они не друзья. Не любовники. Она платит, он работает. Пара понимающих фраз и странная химия этого не изменят. — Понял, — Тайлер мрачнеет. Все же это задевает. Застегнув последнюю пуговицу, он идет в коридор, заставляя себя смотреть прямо — не сметь бросить даже мимолетный взгляд в сторону ее работы. Ребра жжет обидой, но настаивать или снова заигрывать с ней, раз так, он не будет. Как бы ему ни хотелось тешить себя иллюзиями, она в своем праве; то, что она делала, сработало — ее разговоры и флирт вернули его в состояние, которое ей нужно было для картины. Что-что, а принципы, чтобы не навязываться сверх приличий, у него есть. Тем более, что он совершенно не уверен, сыграла она на его чувствах или нет. Просунув ноги в не развязанные кеды, он ощущает ее присутствие. Играть в мнимое благородство, как она назвала это раньше, смысла действительно нет — Тайлер поворачивается и принимает протянутый конверт. Контракт он отработал, деньги нужны, и его отказ от них ее решения не изменит. — Было приятно с тобой поработать, — говорит он вежливо. Уэнсдей смотрит на него немигающим взглядом. Поцеловать? Уйти? Заговорить? Тайлер уверен, что она чувствует что-то, но пытаться убедить ее в том, в чем она убеждена быть не хочет?.. Он решает этого не делать. В конце концов, они видятся первый раз — ни к чему эти глупые ожидания. Даже если что-то внутри скребется неозвученным намеком. Строго говоря, он и сам не понимает, как стоило бы поступить. Пожалуй, что и уйти: возможно, она права в том, что держит дистанцию. Близость это обоюдоострый клинок, который норовишь вонзить сам в себя. Странно, что он забыл об этом. Кивнув, Тайлер поворачивается к ней спиной и выходит за дверь — что ж, по крайней мере, этих денег хватит для того, чтобы не работать сверхурочно в этом месяце и что-то отложить. Возможно, если повезет, к зиме он сможет уехать отсюда еще дальше; туда, где он снова сможет и сам заняться искусством, оставить свой след на улице через новые граффити. А может, найти для себя что-то новое. Ведь именно этого он и хочет — наконец сбежать от прошлого и найти себя?.. Как ни странно, следующим вечером, сидя над чашкой чая, через сайт заказов он получает новое сообщение. «Готова показать картину. Можно за кофе. Решила продолжить серию». Сердце Тайлера застревает где-то в глотке, и, опалив язык горячим и быстро ответив ей, он роется в шкафу в поисках чистой футболки, а после целенаправленным шагом идет на кухню, чтобы найти лучшие зерна, что у него есть. На дисплее оставленного на диване телефона подсвечивается отправленное им без всяких раздумий сообщение. «Буду твоей музой».