Простуда

      Анастасия как обычно вошла без стука и как обычно застала Смолокурова за столом. Так же, как обычно, она поздоровалась, лучезарно улыбнувшись, и устроилась напротив.       — О каком деле вы хотели рассказать? — спросила нетерпеливо — не каждый же день Смолокуров ей пишет! А тут что-то интересное обещал да, видимо, в такой гуще событий находился, что не смог заскочить сам.       Однако пристав отчего-то не спешил с рассказом.       — И вам доброго дня… — проговорил он, потирая лоб. — Не знаю, как вам сказать…       — Как есть и скажите, — снова поторопила его Анастасия.       Смолокуров тяжело вздохнул, отнял руку от лица и посмотрел на Анастасию. Она подалась вперёд, однако привычного эффекта это не возымело. Даже не так — это не возымело вообще никакого эффекта. Только через несколько долгих секунд Смолокуров откинулся на стул, поправил воротник и признался:       — Всё оказалось проще, чем казалось. Парнишка соврал, мамка его поддержала, а как задержанного увидели — сразу во всём признались. Никаких тайн, никаких заговоров, — он говорил медленно, будто подбирал слова, и как-то в нос, как говорят, когда сдерживают слёзы, — и никаких призраков.       — Снова, — буркнула себе под нос Анастасия.       — Снова, — медленно кивнул Смолокуров. — Всех троих уже отправил на все четыре стороны. Вы уж простите, что зазря ехать пришлось…       — Что вы, Тарас Петрович, к вам в участок каждый раз как на праздник.       Он усмехнулся, но тоже как-то вяло. Да и все движения прославленного энергичного пристава сегодня были вопиюще неэнергичными. Анастасия окинула его внимательным взглядом — в ответ он кашлянул и снова подпёр голову рукой.       Что-то с ним сегодня не так. Неужели так расстроился, что дело оказалось пустяковым? Нет… не похоже на него. Анастасия размышляла, барабаня пальцами по краю стола.       И вдруг её осенило.       — Тарас Петрович, вы что, заболели?       Смолокуров тут же убрал руку и тряхнул головой.       — С чего вы взяли?       — Скажите «бонжур».       — Бонжур, чего вы от меня хотите?       — И правда стало лучше, — тихо проговорила Анастасия и уже громче добавила: — Ваше произношение улучшается с каждым днём, так почему вы не дома?       — Потому что я не болен, — Смолокуров встал из-за стола, — и если вы не…       Договорить своё гнусавое условие он не успел. Анастасия тоже вскочила, только двигалась значительно быстрее — и потому увернуться у Смолокурова не было никакой возможности. Её ладонь легла ему на лоб — такой горячий, словно последние полчаса он стоял под летним полуденным солнцем.       Они стояли так не более двух секунд. После же Смолокуров осторожно — или попросту вяло — отодвинул её руку и отошёл к окну. Старался шагать размеренно и статно, как привык, но вышло скорее рассеянно.       — Видите? Я здоров.       — У вас же жар!       — Ну что вы так смотрите, Анастасия Андреевна? — примирительно произнёс он, при этом морщась от ярких солнечных лучей, теперь падающих ему на лицо. — Как будто сами никогда не болели. Завтра буду скакать, как этот ваш… ваш… ай, — махнул рукой, — ничего серьёзного, уж можете мне поверить.       — Неслыханно.       — Чего уж, обычное дело.       У Анастасии дыхание перехватило от возмущения. До чего же упёртый. И он с такой, с позволения сказать, скоростью реакции собирается кого-то ловить? Что-то расследовать? Да хорошо, если бредить от жара не начнёт!       — А если вы кого-то заразите?       — Право, Анастасия Андреевна! — воскликнул он и повернулся к ней, но как будто не от возмущения, а от невозможности больше смотреть в окно. — Ну как я их заражу, если я здесь, а они — там? И что вы, в самом деле, ко мне пристали? Ну, пойду я домой, а потом? Перед начальством отвечать? Или вы за меня поручитесь?       Поручится, если будет нужно, да только и ежу понятно, что её поручительство будет сродни шутке.       Под её сердитым взглядом Смолокуров снова сел за стол и устало подпёр голову. Хотел сказать что-то ещё, но только шмыгнул носом и прикрыл глаза. Анастасия подождала немного, походила взад-вперёд по кабинету, но ничего хоть сколько-нибудь дельного не надумала. От жара средств много, только вот почти все они здесь, в участке, бесполезны. Может, сходить к милейшему Карпенко?       — Вы бы домой шли, — подал вдруг голос Смолокуров, — раз с расследованием не заладилось.       Анастасия повернулась к нему. То, что изначально показалось ей игрой света, оказалось очевидно нездоровым цветом лица. Ладонь ещё помнила исходящий от него жар — тоже нездоровый. Не хотелось в этом признаваться, особенно себе, но её сердце сжалось от жалости — или, по-красивому, сочувствия.       При этом она злилась. На Смолокурова — за его твердолобость. На себя — за бесполезность.       — Обязательно, — ответила Анастасия, — но сначала переговорю с милейшим Уховым.       — Боже, — Смолокуров поморщился, — с ним-то о чём?       — А вас не касается, — бросила она уже у двери, — вы отдыхайте, не напрягайтесь.       Если он что-то и ответил, она уже не слышала. Милейший Ухов сидел на своём обычном месте и похлёбывал свежезаваренный чай. Милейший Перетрухин ходил туда-сюда с какими-то папками в руках и вертел их то так, то эдак, но сказать точно, чего ради, было невозможно.       — Чего изволите, Анастасия Андреевна?       — Вы знаете, что у вашего начальства жар? — спросила она тихо, но таким тоном, что Ухов подскочил, как ошпаренный.       — Так мы это… это…       — Говорили им, — согласно вставил Перетрухин, понизив голос до заговорщицкого шёпота, — говорили. А они — ни в какую. Ничего ты, мол, Филимон, не понимаешь, посижу над делами — как рукой снимет. А мы что, мы люди простые, не приказано беспокоиться — так мы и не…       — Сами разберутся, Анастасия Андреевна, — развёл руками Ухов, — чай, не первый раз уже. Ну, при вас, может, и первый, но так ничего, Тарас Петрович на тот свет пока не торопятся. Вы ж его знаете, быстро оклемаются.       — Вот-вот, а вам бы домой ехать, всё равно от Тарас Петровича сегодня ничего путного не добьётесь…       — Как-нибудь сама решу, чего я от него добьюсь, а чего нет, — перебила Анастасия. Оба урядника вытянулись по струнке, а Ухов чуть не опрокинул чай. — Он каждый раз так?       — Так точно, — кивнул Перетрухин, — придут, водочки возьмут и…       Значит, и водочка уже была. Безнадёжность как она есть.       Анастасия окинула урядников взглядом, прикусила губу, размышляя.       Минуту спустя она тихонько вернулась в кабинет со стаканом горячего чая. Уже открыла рот, чтобы возвестить о своём приходе, но заметила, что Смолокуров не реагирует. Прикрыла за собой дверь, подошла ближе. Спит. Всё ещё подпирает щёку, но спит.       На мгновение Анастасия растерялась. Впрочем, если к болезни прибавлялась усталость, ничего удивительного в том, что пристав задремал в тихом и уютном кабинете, не было. А в том, что Смолокуров устал, Анастасия не сомневалась. По правде говоря, изрядная доля этой усталости появилась именно благодаря ей.       Этот укол вины был едва ли заметным. Она бесшумно поставила чай на стол и, пользуясь шансом, всмотрелась в лицо Смолокурова. Притворяйся он — точно бы проснулся. А так — даже бровью не повёл. Только чуть нахмурился, словно от боли. И непременно у него что-то в такой позе затечёт.       Бедный Тарас Петрович.       В уме эта фраза прозвучала настолько смешно, что Анастасия невольно улыбнулась. Затем выпрямилась, беззвучно покинула кабинет и закрыла дверь так тихо, как могла. Снаружи её встретили два выжидающих лица.       — Тараса Петровича сегодня не беспокоить, — проговорила она, переводя взгляд с Ухова на Перетрухина, — если будет какое-то дело… посылайте ко мне.       И, пока урядники не пришли в себя, села на случайный свободный стул. Конечно, она не останется здесь на весь день — только пока Смолокуров не проснётся. Правда, чай к тому моменту уже успеет остыть.