Искушение

Трэвис сидел в кабинке туалета, слыша как шаги того, кто только что пытался оказать ему поддержку, отдалялись. Он продолжал сидеть неподвижно, глядя на исписанную всяким дерьмом дверь. Он уже не помнил, что именно наговорил Салу, будучи в таком уязвимом состоянии, но чувствовал прилив стыда за сказанное. Черт, он действительно признался в том, что на самом деле не ненавидит этих «гомосеков», которые зовут себя его друзьями? Теперь его фасада вечного агрессора и неприступного задиры - испорчена. Но как ни странно, слова Сала его и в правду подбодрили, он уже не хотел сидеть здесь и реветь, "как девчонка". Сухость вокруг глаз от засохших слез оставляло неприятное ощущение, особенно рядом с ушибленным глазом, который все никак не заживал. Он потер его, вспоминая обиду на отца за этот синяк. С Филиппом он больше не разговаривает, хотя тот был его единственным другом все те годы. И все из-за отца, который посчитал их дружбу «недостаточно гетеросексуальной». От этой мысли он нахмурился. Иногда Трэвис убеждал себя, что отец, возможно, прав и знал, как лучше. Уж он-то понимал, что его мысли о Филиппе не были совсем «чистыми», и, отдалив их друг от друга, отец будто избавил его от одной проблемы. Голубоволосый, наверное, давно забыл о нем. Но избавившись от мыслей об одном "голубом", явился другой. Только этот заставлял сердце биться чаще, и вина изнутри была еще горше. Трэвис нервно взял свою подвеску креста на шее и сжал его в руке. Отвратительные чувства заполнили его. «Почему?» - он часто задавал этот вопрос. Почему именно он такой? Ни одна девушка никогда не цепляла его внимание, даже, если так хотелось бы. Вспоминая свое уже далекое детство, где все мальчики бегали вокруг понравившихся им девочкам, и, возможно, наоборот, он всегда чувствовал себя чуждым. Все что оставалось — лишь молиться, что Бог сжалится и исправит его. Начавшееся вновь уныние было прервано школьным звонком, он слегка вздрогнул от неожиданности, вспоминая, что пропуск еще одного урока не поможет ему сдать предмет, а смотреть отцу в глаза после очередного провала он не горел желанием. Остаток дня он провел, как обычно, занимаясь ничем и он не смелился подойти к Салу или к его друзьям. Он лишь украдкой бросал взгляд в их сторону, стараясь, чтобы никто этого не заметил. — Трэвис. Ты объяснишь, почему твоя учительница мне позвонила и сказала, что твои оценки по математике ухудшаются? Разве ты забыл, что обещал мне, сын? День, действительно, оказался неудачным, считая, что за кухонным столом после школы отец решил устроить ему регулярный опрос об оценках. — Я... — Трэвису нечего было сказать. — Я все делаю для твоего блага, а ты... Даже не сумеешь подтянуть свои школьные знания, не говоря уже о том, что отлыниваешь от посещения церкви! — Трэвис смотрел вниз, ощущая прилив знакомого стыда и страха. Не любил он отца в такие моменты, хотя понимал, что заслуживает этих слов. — Я… Исправлюсь, отец, — очередное обещание сорвалось с его уст, но легче ему не стало. Он не смел глядеть на отца, который, казалось, вершил его судьбу. Отец замолчал, и Трэвис почувствовал, как его нервозность растет, ожидая вердикта. — Хорошо, — начал тот, и сердце Трэвиса немного успокоилось. Он наконец взглянул на него. — Но помни, что Господь не любит лжецов, Трэвис. Суровое выражение лица и нахмуренная бровь — привычный вид для отца, но все равно вселяли в Трэвиса ужас и заставляли ладони потеть, даже если он отрицал это. Он чувствовал, как страх прокрадывается в самое сердце, даже когда отец уже окончательно замолчал. Казалось, каждое его слово оставалось висеть в воздухе, как осуждающий приговор. Он быстро отвел взгляд, боясь, что отец заметит что-то в его глазах, что-то, что нельзя произнести вслух. Убрав посуду со стола, под пристальный взгляд отца, Трэвис ушел к себе, чувствуя себя маленьким мальчишкой, который только что снова подвел своего родителя. Он сел на кровать, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь. Вопросы снова стали лезть в голову, как тогда, в кабинке... Он вспомнил, как Сал прислонился к двери туалета, сказал что-то ободряющее ему, Трэвису и, несмотря на стыд, на мгновение стало чуть легче. Но теперь, в темноте своей комнаты, он не знал, как избавиться от этого гнетущего чувства. Хотелось снова спрятаться за агрессию (как это часто делает его отец) — сломать что-то, ударить стену, но устраивать лишний шум ему не совсем хотелось, и в итоге он вспомнил про домашку. Он взял учебник по математике, решив хотя бы отвлечься, но буквы и цифры перед глазами казались далекими и бессмысленными, что только разозлило его ещё больше. Погрузившись в книжку, он снова услышал в голове отцовские слова: «Я всё делаю для твоего блага». Казалось, что с каждым днём отцовская забота всё сильнее сжимает его, становясь частью внутреннего голоса, который он не может заглушить. Трэвис схватился за свои светлые волосы, злой на себя за то, что не понимает математику. Он её не выносил, а ещё больше — за то, что она напоминала ему о Сале, который был чертовски хорош в этом предмете. Даже сейчас этот парень не выходит у него из головы... Как же Трэвис его... Ненавидит! Ненавидит его ум, голубые волосы, которые, как он слышал, вовсе не крашеные (такое вообще возможно?), хвостики, в которые он их заплетает, вызывая у Трэвиса море озадаченности и отвращения, вовсе не что-то вроде восхищения. И эти… глаза. Голубые, как ясное небо, смотрящие сквозь него, словно видя его душу. И самое главное его доброта ко всем, даже к такому, как Трэвис. Он стиснул кулаки, чтобы не ударить себя прямо сейчас. Он не понимает, что такого сделал с ним Сал. Все, что делает этот парень — это вызывает у него потребность грешить, а его отец не таким растил его. Сколько усилий он прилагал, чтобы Трэвис читал библию, запоминал каждую молитву, и все чтобы он оказался... Таким. Не таким, как нужно быть. Ему стоит избавиться от этого, прежде чем отец заподозрит что-то. Он даже не знает, как отреагирует– Что сделает с ним, если узнает хоть одну нечистую мысль посетившую его о другом парне. Дрожь сама пробегает по телу, думая об этом. Слишком... Слишком часто грешит, но контролировать себя он не в силах, и такими темпами, он окажется в месте, где не хочет оказаться никто, из верующих по крайней мере, — ад. Трэвис стиснул кулаки, пытаясь прогнать до боли привычный страх и тревогу. Ощущение надвигающегося наказания пульсировало в его мыслях, как неизбежность. Как часто отец рассказывал о вечных муках, о том, что ждет грешников, что даже нечистая мысль может повлечь за собой наказание. Он помнил каждое слово — они врезались в его сознание и стали его собственными. "Я не такой", — повторял он про себя, но слова не приносили облегчения. Внутри всё будто разрывалось, заставляя его чувствовать себя предателем, грешником, который предал всё, чему его учили. Как будто в нем поселился враг, и этот враг был самим собой. Он снова взял крест на шее, сжимая его в ладони так, что металл врезался в кожу. — Прости меня, Господи, — прошептал Трэвис, не зная, сколько еще будет повторять эту молитву, сколько еще будет бороться с собой. Боль от жесткого металла казалась ему чем-то заслуженным, наказанием, которое он должен был вынести, чтобы искупить свои мысли. Но мысли о Сале не исчезали. Ему хотелось представить его врагом, парнем, который разрушает его жизнь, портит его душу. Но всякий раз, как Трэвис вспоминал его внутри что-то дрогало и от этого было больнее, чем от любого синяка, который он знает, заслуженные. Он откинул учебник в сторону. В очередной раз сосредоточиться на учебе не выходило. Трэвис взглянул на свой блокнот, который исписан всеми возможными его погрешностями. Он знал, если признаваться в этом, писать об этом — это становится реальным, но дело иногда так успокаивало, словно он хотя бы на бумаге мог дать выход тому, что внутри. В блокноте, спрятанном от посторонних глаз, он чувствовал себя свободнее — хотя бы на мгновение. Трэвис открыл на одной из страниц и посмотрел на свои записи: бесконечные извинения перед Богом, потоки мыслей, где он клялся быть другим, лучше. Каждый раз он убеждал себя, что больше не поддастся «искушению», что сумеет стать таким, каким хочет его видеть отец и каким он сам отчаянно пытался быть. Но стоило ему взглянуть на следующую страницу, где он пишет поэзию о своих жалких чувствах, он осознает, что так ему никогда не быть правильным, а тем более "мужественным". Гнев на Сала снова начинал медленно тлеть внутри, как будто это он виноват в его муках, в его несвободе. Хотя, подсознательно он осознавал, что Сал ни в чем не провинился, особенно перед Трэвисом, даже наоборот. Трэвис его докучал, на постоянной основе, раскидываясь в его сторону гневом на отца, даже на себя. Хотелось бы, чтобы Сал вместо помощи, посмеялся над ним, но он никогда подобного не сделал бы. “Я всегда рядом, если что.” - вспоминал он эти слова, но даже сам не представлял, как это со стороны выглядело, если бы он подошел к Салу, и просто так... Провел время с ним или поделился с ним чем-то личным. Этому никогда не быть. Он уткнулся лбом в сжатые кулаки. Внутри все боролось, каждый кусочек его сознания вел свою собственную войну: одна часть умоляла избавиться от этих чувств, а другая — хотела все это прекратить, и это утомляло, оставляло чувство безысходности. Нет, к черту Сала, в этот раз точно. Он заставит отца быть гордым и не откажется от Бога. Бог его любит. Даже, если сомнение на этот счет пожирает.