соскучился

‹ ′ ~ (⁠´⁠∩⁠｡⁠•⁠ ⁠ᵕ⁠ ⁠•⁠｡⁠∩⁠`⁠) ~ ` ›

      Время за полночь, когда водитель вежливо уведомляет о прибытии. Двор многоквартирного дома мрачно освещается лишь одним фонарем, создавая даже в тенях неприметного куста нечто страшное. Лениво всплывает мысль, что в чате дома уже успели это обсудить, и пришли к выводу, что заменят их далеко не быстро, а завхоз оправдался, что якобы импортное, везти долго.       Быстро здоровается с консьержкой, едва ли не пробегая мимо нее. Даже не замечает, что та добро кивает в ответ, взглядом провожая до того момента, пока тот не скроется за дверью.       В гнетущей тишине закрытого пространства лифта осознает, что эйфория, так дурманящая мозг пару часов назад, давно закончилась и сейчас напоминает о себе слабой пульсацией в висках. Оглядывает себя в зеркало, видя лишь тень Дани Кашина — темнеющие с каждым днем синяки под глазами, проявляющиеся с каждым годом морщины носогубки и спутанные волосы, что за месяц опять успели прилично отрасти, падая на глаза. И, как вишенкой на торте, является его глаза — блеклые и безразличные. Наблюдающие, но не осознающие ничего.       В организме слишком много алкоголя, чтобы запутанное в собственных проблемах сознание успело привязаться к чему-то и раскрутить это до очередного пьяного тильта, поэтому стоит сверху раздаться приятной мелодии, как Даня разворачивается и выходит, спиной чувствуя печальный взгляд собственных глаз в зеркале, с сочувствием оглядывающих его на прощанье, прежде чем дверцы лифта с шумом закрылись, отрезая его от всего внешнего мира. Привычно оглядывает коридор, радуясь, что ничьих подарков любимому кумиру здесь не валяется и медленно проходит к входной двери, непримечательной и черной.       Жмет кнопку звонка пару секунд, надеясь, что сон единственного человека, к которому он приползет хоть с простреленными коленями, не побеспокоит. Переминается с пятки на носок, внутри радуясь, когда слышит чужие торопливые шаги.       Едва дверь смогла открыться, а на лице уже улыбка. Неловкая и скованная из-за общей усталости, но искренняя и даже ребячья. Руслан глупо глазами моргает, а затем внутрь его затаскивает, в крепкие объятия заключая. Нос привычно зарывает в складку между плечом и шеей, вдыхая остатки духов Руслана. Не сладкие, но в толпе друзей всегда выделяются.       — Ты, дурень, написал же, что приедешь только шестого, — бурчит Руслан, смазанные поцелуи на щеке оставляя, — Пиздабол.       А Дане лишь мычать в ответ остается, сам ведь понимает, как это импульсивно со стороны выглядит. Но под чужие губы подставляется, глаза прикрывая.       — Я скучал, Москва вообще не мой город, буду я там еще шароебится дольше положенного, пока меня дома ждут? — негромко, едва ли не шепотом, говорит Даня, чувствуя как толстовка на спине в чужой хватке сжимается.       Они, как мартовские коты, друг об друга головами трутся, изголодавшись по вниманию. Пальцы переплетают и ладони сжимают, совсем как мальчишки.       — Ты никуда больше от меня не уедешь дольше чем на пару дней, понял? — шепчет на манер Дани пару минут назад Руслан, на чужой мочке быстрый поцелуй оставляя. Даня лишь болванчиком кивает, не переставая чужие бока поглаживать, едва ли не плавясь от искрящей внутри радости. Серотонин от простого возвращения домой вставляет больше, чем любой косяк, — Ты хоть ел?       — М-м… Ну, в поезде только, — разъединяют объятия, а Дане уже на душе тошно, поэтому Руслана за руку хватает и в спальню сразу тянет. Хочется глаза закрыть и уснуть, желательно под чужим сопящим боком, но так же хочется наконец-то поговорить, а не в перерывах от съемок писать друг другу или вырывать кусочки времени на редкие звонки.       Под ногами неожиданно белая кошка появляется, сразу требовательно мяукает, лишь учаяв запах второго хозяина. Небось бесстыдно дремала либо на постели либо на кресле, развалившись кверху пузом, не обращая внимания ни на звонок в дверь, ни на тем более шуршание одежды в коридоре. Откликнулась лишь когда голос услышала, но и то, не сразу. Барская жизнь ее разбаловала, но им ли судить.       В руки привычно младенцем ложится, стоит на руки взять, хвостом даже не виляя. Глазки прищуривает, стоит Дане начать болтать с ней, периодически широко зевая. Успела приучиться к рукам всего за пару лет, уже не позволяя себя держать как-то по другому, сразу мяучить начинает противно, так, что аж уши вяжет.       Даня глазами пробегает по комнате, замечая, что все вещи, оставленные им до отъезда, все еще лежат там же, нетронутые. Руслан разве что пыль вытирал. Знает, как Кашин бесится, когда найти не может что-то свое, поэтому всегда просит, чтоб он не трогал ничего.       Места в гардеробной вроде бы достаточно, но хоть одна толстовка каждого обязана валяться либо на подоконнике, либо на спинке кресла. Мало ли, неожиданно холодно станет.        Домик единственной девочки в квартире, то есть кошки, величественно возвышается на целых полтора метра впритык к столу, позволяя негодяйке безнаказанно оставлять шерсть везде где она этого желает, сами же так поставили. На самом верхнем этаже внутри Даня замечает одинокий белый носок, но судя по ниткам, торчащим из него, с ним было весело играть.       Едва держась на ногах, добредает до стола, ставя кошку на него и без сил отходит, валясь на постель и шумно выдыхая. Руслан возвращается с коридора, однобоко улыбаясь ему, и терпеливо раздевает. Сначала руки вытягивает, по одному рукаву толстовку снимая, затем футболку на домашнюю меняет, периодически в поцелуй Даню втягивая, потому что соскучился. Штаны и носки следом на пол валятся, а Даня в одеяло заворачивается, только ноги выглядывают.       — Идем ко мне, — невнятно говорит Даня, даже в сторону сдвигаясь, лишь бы Руслан побыстрее рядом оказался.       — Подожди, сейчас, — негромко говорит и уходит так тихо, словно его и не было. Словно Даня опять напился после дня съемок и ему это все показалось. Вот-вот он моргнет и родные стены превратятся в вечно темную и холодную квартиру в Москве, куда он приходил только чтобы поспать и принять душ, с каждым днем тоскуя по любимому человеку все сильнее и сильнее.       За всем хороводом мучительных мыслей, что крутились как на карусели в его голове около трех недель и подпитались его возвращением, Кашин не замечает как в уголках глаз образовались совсем маленькие капельки слез, не способные даже под углом грустно скатится по щеке. Взглядом по зашторенному окну ведет, отмечая, что даже эти кошка успела испортить — низ ткань нещадно растерзан чужими зубами и когтями.       — Ты чего? — мягко произносит Родной голос сверху, а на сухую щеку, по которой так и не скатилась ни одна слеза из глаз, ложится теплая ладонь, слабо поглаживая, — Дань, что случилось?       А Даня ответить даже ничего не может, потому что в горле ком, размером с болт, который он отчаянно пытался положить на сгрызающую каждый день тоску, мешает говорить. Влажно шмыгает, отчаянно надеясь, что это все не его дурная фантазия, а взаправду. Что все, что он сейчас чувствует, это реально.       — Ну ты чего, м? Я же тут, — продолжает ласково говорить Руслан, без проблем угадывая причину столь редких в наше время слез данилы кашина, — Полежим пару дней дома и потом оторвемся, помнишь? Отдыхать будем, много. И носом твоим опять займемся, чтоб ты не задыхался как сейчас, — ведь дышать и правда удается только ртом, истерично соображает Даня.       Из паники выводит неожиданный укус прямо в лодыжку, из-за чего Даня по привычке смеется, слабо отталкивая прилипчивую особу ногой.       — Дурная, блять, — сквозь слезы говорит Даня, выпутываясь из остатков одеяла, ведь пока он мысленно возвращался туда, из-за зарождающейся истерики распутал себя сам, по-сути самостоятельно отдав все свои конечности на растерзание. Берет нахалку на руки, на грудь кладя и усиленно по спине гладит, тихо хихикая с того, как та яростно бьет хвостом ему едва ли не по лицу, но все равно ластится ближе, начиная мурлыкать.       Переводит взгляд на Руслана, а тот старательно сдерживает улыбку, но все равно сдается и едва ли не хихикает, скорее по привычке кошке осторожно лапки сжимает в своих руках, замечая как она постепенно успокаивается. Как и кое-кто другой.       Но все равно долго тисканье выдержать не может и вырывается из слабых объятий, пулей вылетая в коридор. Руслан лишь фыркает, взглядом провожая, а Даня смотрит на него, силясь рассмотреть изменения, но их нет. Лишь любовь в глазах плещется более размеренно, если прикрытый взгляд темный глаз вообще можно так охарактеризовать. И изгиб губ упрямо старается выпрямиться, но с треском побеждает легкая улыбка, не обнажая зубов.       Даня тихо зовет его к себе, а тот и рад, — на грудь ложится и Данины руки себе на спину закидывает, своими зарываясь под домашнюю футболку и неспешно чужую кожу поглаживает, поцелуй оставляя на носу, губах, подбородку и шее, плавно ниже спускаясь.       Где-то кожу слабо прикусывает, но моментально трепетно зацеловывает, чувствуя как чужие руки к его волосам ползут, дабы зарыться в отросшие волосы на затылке. Трется щекой об его, чувствуя слабую щетину, но сейчас это не так важно, когда в руках Дани самое ценное, что он вообще имел честь держать. нигде, никто и никогда его так не любили, как в объятиях Руслана Тушенцова.