Солнце не встает на западе

      Исида Урью не собирался становиться врачом. Никогда в жизни. Только не медиком. Он уверился в этом, как в том, что солнце встает на востоке — но теперь каждое утро надевал белый медицинский халат.       Исида Урью ненавидел шинигами и считал их своими естественными врагами, и лишь честь квинси когда-то помешала ему пустить стрелу в рыжего оболтуса из той же школы — но теперь знал, что этот оболтус его кузен.       Исида Урью не собирался посещать корпоративы. Вообще никогда. Ему не нужно было ни заводить друзей среди коллег, ни заслуживать хорошее отношение начальства — он сам был начальством в больнице, и тем более он не хотел веселиться на этих сборищах, но он явился на очередной дурацкий корпоратив в честь Ханами. Сам не знал, почему.       Или знал, но не признавался даже себе.       Его пригласила Орихиме. Не кто-то другой, а именно она, и ей Урью не смог сказать «нет». Он думал, что пережил чувства к ней — у него было время. У них было время. Сначала война, в которой они хоть и временно, но оказались по разные стороны, потом — она уехала учиться. И Урью уехал учиться, но поступил в другой университет, в Киото, а она — в Токио. Иногда он заходил на ее страницу в соцсетях, и каждый раз боялся увидеть там счастливую запись вроде «мы с Ичи встречаемся» и фотографию, где они рядом. Или просто фото, где она была бы вместе с Куросаки. Что угодно, что доказало бы, что они уже не просто друзья.       Орихиме была бы счастлива, конечно же. Она любила этого придурка, и он ее, как думал Исида, любил. Как ее можно было не любить? Просто Ичиго не умел этого выразить, вот и все. Сумеет — и они станут парой, потом поженятся, у них появятся дети, и Урью будет за них рад. Должен будет быть рад, но…       Но.       Дальше его мысли не уходили — он сам им запрещал. Орихиме с самого начала была не его. Не для него. Слишком много места в ее душе занимал Куросаки… и все же на ее странице так и не появилось ничего, что говорило бы о переходе их отношений на новый уровень. Никаких совместных милых фоток, если и были — то вместе с ними там присутствовала либо Рукия, либо Ренджи, либо оба, либо кто угодно еще из друзей.       Исида эгоистично радовался, но в то же время досадовал на Куросаки — тот слепой или дурак? Рядом с ним такая девушка, как он может не замечать, что она в него влюблена? Как он может сам не влюбиться в нее? Им даже повезло поступить в один университет… и все равно — ничего.       И за год совместной работы в клинике — ничего.       Даже не совместной. Химе поступила не в клинику Куросаки, чего ожидал Урью, а в городскую больницу Каракуры, и стала коллегой его, Исиды, а не Ичиго. Почему — он не знал, и спрашивать не стал, решив, что это не его дело. Наблюдал со стороны и приходил к выводу, что либо Куросаки и Иноуэ зачем-то очень хорошо скрывают свои отношения, либо отношений, более чем дружеских, у них нет.       На четырнадцатое февраля Исида нашел на своем столе коробочку конфет — обычных, покупных, не приготовленных собственноручно. Никакой записки к ним не прилагалось, но ему показалось, что от них исходит реяцу с ароматом меда, осеннего солнца и звонкого смеха — ее реяцу. Но если это было и так, духовная сила ощущалась так слабо, что Урью мог просто себе ее вообразить.       Перед Белым днем он долго колебался — собственно, терзаться этим начал еще с четырнадцатого февраля и целый месяц пытался понять, правильно ли поступает, но решился и оставил в кабинете Орихиме коробочку белого зефира и букет белых цинний — сначала думал о белых розах или белых камелиях, но розы говорили бы о чувствах слишком громко, а камелии — слишком тихо; циннии же Урью счел лучшим вариантом, чтобы сказать (намекнуть) что он верен ей. Хотя кто был дарителем, Химе не узнала бы — он не оставил записки и тщательно скрыл свою реяцу. Если конфеты для него оставила не она — что ж, в таком случае ее просто ждал сюрприз, если же именно она — то этот маленький подарок был своеобразным ответом.       Раз Химе пригласила его на корпоратив по случаю Ханами… было ли это тоже ответом с ее стороны? Или она просто не хотела, чтобы он был в одиночестве, пока цветет сакура? Или хотела, чтобы они все дружили, как раньше? Что творилось в ее голове, Урью никогда не понимал, но, справедливости ради, что творится в его собственной, тоже понимал плохо.       Он не хотел мешать ей, это знал четко. Она любила Ичиго и он не собирался влезать между ними — не ради Куросаки, но ради Химе, которая определилась в выборе. Мог бы помочь Ичиго, подтолкнуть к ней, но для этого ему благородства не хватало. Он и так вел себя слишком сдержанно, отстраняясь от нее и не позволяя себе ничего, кроме приветствий, хотя они были коллегами и она виделась с ним даже чаще, чем со своим возлюбленным.              Что Химе могла разлюбить Ичиго, Урью в голову не приходило — это было бы слишком… невероятно. Невозможно. Чересчур хорошо, чтобы быть правдой. Солнце не встает на западе…

***

      Корпоратив начался ранним вечером, когда еще не стемнело, но сумерки в апреле наступали раньше, чем летом, и очень скоро на деревьях сакуры зажглась специальная подсветка, из-за чего парк стал выглядеть поистине магическим местом — верилось, что из-за деревьев может выйти тонкая сияющая фигура ками, или что прямо в воздухе откроются сразу несколько глаз ёкая, или что зашумят крылья тэнгу… Но гораздо красивее цветущей сакуры была Орихиме, которая надела юката, и Урью смотрел на нее намного больше, чем на цветы. Она выбрала нежно-салатовый цвет, собрала волосы в пучок, открывая шею, и сама казалась нежным цветком. Юной весенней ками.       Как и ожидалось, они не разговаривали. Химе окружили подруги — у нее везде были подруги, куда бы ни пошла, и не верилось, что когда-то ее дразнили. В те годы Урью ее не знал, учился в другой средней школе и часто жалел об этом — может, если бы вышло иначе, то именно он стал бы ее защитником, а не Арисава, и именно на него она бы обратила внимание, а не на Куросаки… но уже ничего не поделаешь.       С Урью, наоборот, мало кто горел желанием общаться, но он сделал вид, что присоединился к группе коллег, только они разговаривали, а он молчал, потихоньку любуясь Иноуэ.       Пить он тем более не собирался, но, конечно, саке на их коврике для пикника появился, и одну пиалку налили Исиде, и Орихиме тоже налили — а она взяла и выпила. И Урью выпил — просто машинально, удивленный тем, что она это делает, хотя почему бы и нет, они же взрослые люди, а Иноуэ — не святая и не ангел, пусть иногда такой и кажется.       — Давайте сыграем в правду или действие! — предложил рентгенолог; его имя Урью не запомнил, но он был немногим старше их с Орихиме. Его идею поддержали, все быстро расселись в круг, по центру положили пустую бутылку из-под лимонада. Исида бы не участвовал — не все принимали участие, но Химе решила присоединиться и поэтому он тоже устроился среди играющих, и сначала все шло относительно спокойно, а потом горлышко бутылки остановилось на Иноуэ и Урью тут же внутренне напрягся. Вопрос или задание ей задавала бы женщина, но все равно…       — Действие! — выбрала Орихиме.       Имя докторки, крутившей бутылочку, Исида помнил — женщин запоминал намного лучше мужчин: Аоба Хотару. Красивая, раскованная, она чем-то напоминала ему Мацумото Рангику, но задание для Химе выбрала относительно безобидное:       — Попрыгай на одной ножке.       Юката было достаточно длинным, так что сидящие не увидели бы ее белье, и со стороны все выглядело почти по-детски невинным, но когда Орихиме встала, Исида тут же понял коварный подтекст этой задачи: она покачнулась, подпрыгнуть смогла, но тут же потеряла равновесие — и упала прямо ему на руки. То ли потому, что так получилось, то ли потому, что он успел поймать.       — Ой, — сказала Химе.       — П-прости, — Урью отпустил ее, но она не стала уходить, так и осталась сидеть рядом, благоухая солнцем и медом. Больше бутылочка не останавливалась ни на ней, ни на нем, и смотреть Исида старался в другую сторону, потому что если бы взглянул на Иноуэ, то непременно увидел бы глубокий вырез на ее юката.       И пил — немного, но пил. И она пила.       А потом все начали расходиться.       Медленно Урью поднялся на ноги, протянул руку, помогая встать Орихиме. Она встала, но вместо того, чтобы отстраниться, прижалась к нему крепче, грудью к груди, и пробормотала:       — Кажется, я себя переоценила.       Урью бы обязательно вспомнил, что Шун Шун Рикка может воздействовать на свою хозяйку, и что раз она способна лечить свои раны, то и алкогольное отравление должна тоже, но он бы вспомнил это, если бы сам был трезвым, а он не был, и близость Орихиме опьянила еще сильнее.       — Проводишь меня домой? — спросила она.       — Может, позвонить Куросаки? — нехотя уточнил Исида. Химе надула губы.       — Не надо. Думаю, он занят. Они с Тацуки-чан тоже пошли любоваться цветами.       — С Тацуки?       — Ну да. Они уже год как встречаются.       — Встречаются?! — вздрогнул Урью.       — Я ревновала, — сказала Иноуэ ему в грудь. — Я так ревновала… злилась… думала, что ненавижу их обоих… не хотела видеть ни его, ни ее… им, конечно, так не сказала… я же люблю их обоих и должна быть за них рада… и я рада… уже действительно рада… ты же проводишь меня домой?       — Да, конечно.       Новость выбила Исиду из колеи — и как он не заметил, что Ичиго с Тацуки вместе? С другой стороны, он и не мониторил их соцсети, если они общались с Куросаки, то не на тему личной жизни, а с Арисавой он не общался почти совсем, работали они порознь, жили тоже в разных районах, и из общих знакомых у них была только Химе, да и от нее Урью тоже всеми силами отдалялся. Значит, Ичиго не был слепым дураком, просто выбрал другую девушку, и хотя его выбор Исида не понимал, для него это было… удачей?       Если Куросаки не любит Химе, может, она тоже сможет любить кого-то другого?       Может, она…       Дальше мысль Урью не ушла — и потому, что он не позволил, и потому, что Иноуэ обхватила его за руку так, что грудь прижалась к предплечью, а голову опустила ему на плечо.       — Иноуэ… — растерянно протянул он.       — Прости, иначе я не смогу идти, — виновато сказала она. — Я п-правда себя переоценила.       Исида прикинул, смог бы понести ее на спине или нет, и пришел к выводу, что нет — было бы крайне глупо потерять равновесие и упасть обоим. Значит, придется так, в обнимку, окутанному ее теплом и ароматом.       — Все нормально, — хрипло сказал он, приобняв ее за талию. — Ты же недалеко живешь?       — Пару улиц отсюда…       До выхода из парка они шли молча. Потом Орихиме заговорила снова:       — З-зато это был хороший вечер, правда? Мы повеселились… и саке было вкусное… и не только…       — Угу…       — Скажи что-то кроме «угу», — недовольно проворчала Химе.       Что он мог сказать кроме, если думал только о том, что, наклонившись, провел бы носом по ее открытой шее и коснулся губами кожи?       — Т-ты прекрасно выглядишь, — нашелся Урью.              — Спасибо, ты тоже, — ответила она.       «Тоже»? На мгновение Исида оцепенел — и что это значит? Это говорит в ней вежливость или она вправду так думает?       — И тебе идет твой галстук, — продолжила Химе. — Ты правильно сделал, что выбрал не юката.       Что думать об этом — Урью решительно не знал, и свой выбор официального костюма до сих пор считал дурацким, хотя не все явились в традиционных юката, кимоно и хаори, кто-то, как и он, пришел в галстуках, и дресс-код никто не устанавливал.       — Зато твое юката — настоящее произведение искусства. Или только потому, что оно на тебе, — свободной рукой он поправил очки, понимая, что начинает говорить совсем не то, что хочет. Точнее — именно то, что хочет, но это было нельзя. Или можно… или нет… от этого голова шла кругом. От этого и от того, как Химе к нему прижималась. Мысленно Исида взмолился, чтобы появился хотя бы какой-то мелкий Пустой, но даже их присутствие ни вдали, ни поблизости не ощущалось.       — Тебе нравится мое юката? — обрадованно спросила Орихиме.       — Ну… оно хорошо сшито…       — Ты сшил бы лучше, — уверенно произнесла она. — Может, сошьешь мне кимоно на Танабата?       — Обязательно…       Иноуэ покачнулась и уткнулась носом ему в шею. Исида инстинктивно придержал ее крепче, обхватив руками за плечи. Они остановились в паре метров от ее дома.       — Это ты подарил мне зефир, — сказала Химе. — И циннии.       — Я, — не стал спорить Урью. — А ты подарила мне конфеты.       — Да.       — Зачем?       — А зачем дарят шоколад на Валентина? — она подняла глаза. Тишина захлестнула Исиду с головой — вроде бы это был даже не намек, а прямое… признание? И что он должен был ответить? И мог ли ответить?       Порыв прохладного ветра немного, но вернул в чувство: апрель еще приносил с собой холода.       — Замерзнешь, если так будем стоять, — сказал Урью. Химе коротко кивнула.       — Зайдешь выпить чаю?       Она правда имела в виду чай или?.. Зная Иноуэ, подразумеваться мог именно чай. Как бы там ни было, Исида кивнул, помогая ей дойти прямо до двери. Химе завозилась с сумочкой, вынимая ключ, открыла дверь, пропуская его в прихожую. Урью сбросил обувь, держась за стенку. Иноуэ, снимая свои гэта, снова потеряла равновесие и снова повисла на нем, и их лица оказались вдруг очень близко.       Слишком.       Чересчур.       Этого Исида уже не выдержал, целуя ее в приоткрытые губы, и с изумлением понял, что она отвечает, и что сжимает ткань его пиджака на плечах не потому, что хочет удержаться.       Если бы он был трезвым, то, естественно, сказал бы «нет», нашел бы тысячу и одну причину, почему им нельзя, но алкоголь мешал думать и вместо отговорок Урью продолжил целовать Химе, снимая с нее юката. Она завозилась с ремнем на его брюках, расстегнуть не смогла, чертыхнулась сквозь поцелуй и принялась снимать пиджак — тот поддался лучше. Галстук Исида стянул с себя сам.       — Туда, — кивнула Химе, увлекая его за собой. «Туда» — это была ее кухня; почему кухня, Урью понятия не имел, но и против не был. На кухне был удобный стол; подхватив Химе под бедра, он усадил ее на этот стол, наконец делая то, что хотел весь вечер — осыпая поцелуями шею, пока она непослушно-дрожащими пальцами расстегивала пуговицы на его рубашке. Под ее юката был белый хлопковый дзюбан, под ним — белье; Урью расстегнул лифчик, наклонился, целуя грудь, по очереди обхватывая губами заострившиеся соски. Химе наконец застонала. Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, повинуясь лишь порыву, Исида опустился на колени, разводя ее ноги в стороны. Когда его язык проник внутрь, Химе вскрикнула, но не испуганно и не возмущенно, а удивленно и как-то радостно.

***

      Она любила Ичиго. Она правда любила Ичиго, а он любил ее — но оказалось, что это любовь исключительно дружеская, и не больше. Ичиго понял это первым. Они с Тацуки стали встречаться не у Химе за спиной; Тацуки поговорила с ней, все объяснила, даже попросила прощения, хотя Химе считала, что не стоит, но Тацуки знала, как давно Куросаки нравится ее подруге. Сначала Химе действительно злилась, и больше всего — на себя, а потом…       …а потом она вдруг увидела Исиду.       Конечно, она и раньше его видела. Но в тот день произошло что-то особенное, хотя день был самым обычным — осень, вторник. Он забыл зонтик и пришел на работу весь вымокший: черные пряди волос липли ко лбу, и хотя благодаря плащу его обычная рубашка осталась сухой, воображение Иноуэ услужливо нарисовало то, как мокрая ткань облегает его тело. С каких пор ее волновало его тело? Она не раз раньше видела его без одежды. Она лечила его раны, и, конечно, замечала, что он красив, но никогда не думала о нем, как о мужчине. Просто признавала, что он хорош собой. Но… но он правда был хорош. И он заботился о ней — еще не успел вытереться предложенным ею полотенцем, как тут же спросил, не промокла ли она.       С тех пор Орихиме начала обращать на него внимание и замечать все больше — как он убирает волосы со лба для него привычным, а на самом деле очень сексуальным жестом; как поправляет очки — тоже, казалось бы, ничего особенного, но почему-то Химе смотрела и любовалась; как он каждый раз спрашивает, как у нее дела; как он всегда помогает, если ей что-то нужно… Другие девушки из больницы говорили, что Иноуэ ему точно нравится, а она не знала, как спросить — поэтому молча подарила те конфеты, надеясь, что он догадается как-нибудь сам. И он догадался — потому что только он мог оставить тот зефир и те циннии, именно циннии, а не что-то еще…       Но пока они праздновали Ханами, Химе несколько раз успела отчаяться — Исида будто совсем на нее не смотрел. Только когда она случайно упала на него, отвел глаза и покраснел, и она воодушевилась — значит, могла попытаться еще раз.       Естественно, если бы она была трезвой, то не стала бы обращать на себя его внимание, но она намеренно не стала возвращать себя в норму, и…       …и это привело к тому, что теперь Урью был перед ней на коленях, а его язык выписывал фигуры внутри нее, и это было непривычно, странно, но так восхитительно, что Орихиме сходила с ума от каждого движения, пока наконец не ощутила, что вот-вот кончит — по телу растеклась сладостная нега. Исида встал с колен, и Химе издала смешок — он до сих пор был в очках. Она сняла их, положив рядом, обхватила его лицо ладонями, всматриваясь в глаза, изучая то, как он выглядит без очков — так он казался более… уязвимым. И еще более красивым, чем обычно.       — Химе…       — Если ты хочешь спросить, прекратить ли, то, пожалуйста, не прекращай, — попросила она. — Пожалуйста… Урью.       Впервые он назвал ее «Химе», не «Орихиме» даже, а «Химе», и это звучало так интимно, что у нее закололо в кончиках пальцев. Произносить его имя тоже было чем-то особенным, и почему-то это оказалось легко, очень легко, будто она всю жизнь звала его только «Урью».       — Боги, Химе, ты сводишь меня с ума, — пробормотал он, расстегивая брюки. — У тебя есть?..       — В холодильнике, — сразу поняла она, о чем речь. Исида отвернулся, открывая дверцу, и безошибочно нашел презерватив среди разных лекарств (они были нужны не самой Орихиме, а тем, кто мог бы прийти к ней за помощью). В ожидании она нетерпеливо заерзала на столе, но долго ждать не пришлось — избавившись от одежды, Урью вернулся к ней, снова накрывая губы поцелуем. Химе провела ладонями по его плечам, по груди, по кубикам пресса на животе, обхватила член, вырывая у него стон.       — Подожди, я… сейчас.

***

      Быть более пьяным Урью уже не мог, и пьянило его не саке — пьянила Орихиме, само ее присутствие дурманило, и тем более то, какой она была. Казалось, невозможно открыться сильнее, а она открывалась — целиком, полностью и ему. Только ему. Сейчас — только ему. Открывалась, отдавалась, отзывалась на каждое касание, невыносимо чувствительная. Устроившись между ее ног, он направил себя рукой и медленно вошел — она была тугой, узкой, и застонала так сладко, что и он не сдержался от очередного стона. Химе обхватила ногами его талию, зарылась пальцами в волосы, сжимая пряди; Исида толкнулся глубже, еще раз, еще, и с каждым толчком она тихо вскрикивала. Он ускорился, посмотрел ей прямо в глаза — в зрачках было его отражение, щеки раскраснелись, прическа окончательно испортилась; не думая, Урью вынул шпильку и рыжие волосы волнами упали на плечи.       — Ты такая красивая, — выговорил он, не прекращая ни движений, ни зрительного контакта. — Такая…       Думал, она застесняется, отведет взгляд, но она смотрела прямо, то ли с нежностью, то ли с вызовом, но недолго — всхлипнула от очередного толчка и впилась поцелуем Урью в шею. Он задвигал бедрами еще быстрее, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как по хребту к пояснице сбегает миллион иголок.       — Урью… — протянула Химе, а он, совершенно потеряв контроль, заговорил:       — Я люблю тебя, люблю тебя, люблю, давно, очень сильно, люблю тебя, Химе…       И кончил — ему показалось, что все вокруг взорвалось, и он, и она, и весь мир — а потом все стало реальным: Орихиме, ее стол, ее кухня, заглядывающая в окно полная луна и запах весны из открытой форточки.       Урью захотелось провалиться сквозь землю — выйти из нее и провалиться сквозь землю, и он хотел выйти, но Химе удержала, крепче обвив талию ногами, и почти весело сказала:       — Я тоже тебя люблю.       После этого сомнения стали беспочвенными и неактуальными, и Исида решил, что думать он будет когда-нибудь потом, а пока, в эту весеннюю ночь, решения принимал не разум.       Да и разум… был солидарен со всеми остальными его чувствами.              Чуть ли не в первый раз в жизни.