Кардиган из плюша

Восхищение в каждом дне. Незнакомый прохожий, который впредь и навсегда может оказаться абсолютно любой нации, улыбается во все свои сытые зубы, доверчиво помахивая рукой в желании знакомства. Прежде пустые улицы залились людьми, гамом и шумом, который делает жизнь в бетонных стенах многоэтажек ночёвкой в обсерваториях: лёгкость, уют, любовь в каждом взгляде на то, что происходит за стёклами, флёр любопытства и свободы. Никаких парадов, ведь теперь, без диктатуры и страха, всё просто встало на свои места. Все рады не потому, что это прекратилось, а потому, что теперь они имеют право улыбаться и быть собой. Первый и Алый тоже имели на это право, поэтому съехались. Общий дом, общий быт, общий воздух или его глянцевые пузыри, что оседают на свистящих во сне губах – всё кажется таким милым, когда они вместе, но, кажется, Алый быстро потерял к этом интерес… Юноша медленно стал отдаляться. Телесная –ближе к серому – мебель его не манила больше присесть да позвать свою любовь насладится его крепкими коленями, а слишком мрачные обои ещё диктатурной квартиры (они не успели сделать ремонт) гнали на оживлённые улицы, где можно было прочувствовать всю прелесть «насыщенного одиночества». Первый сдержанный из-за воспитания, но он намного острее чувствуёт всё подобное; Первый всё видит, Первому больнее. -Мой Аленький…-В очередной раз думается беловолосому мальчику, что пальцы уложил на окно, пытаясь своими синими ладошками с такой огромной высоты привлечь внимание уходящего от их дома Алого. Было тяжело: он приходил и уходил так быстро, что Первый как быстро научился целовать чужие щёки, так же быстро и разучился.- Хм!- хмурится юноша. – Пора это кончать! Мальчишка накидывает пёстрый сине-сиреневый плетёный кардиган и бежит следом. Серые стены подъезда душат совсем недолго: вылетев с уверенной моськой, которая быстро поплыла в разочаровании, Первый в очередной раз теряет Алого в толпе. Ненадолго налетает печаль – как вдруг в небе послышалось лёгкое шипение, словно в бокал с детским шампанским упала искрящаяся конфета в кислой посыпке. Звук привёл взгляд к небу, а скользящие по тротуару домашние сланцы приближали к падающему объекту – руки и ноги себя же не слушали, двигаясь бегом к яркой вещице, каждую клеточку первого вёл детский интерес, пока мозг продолжал грузить себя глупыми вопросами: «Неужели разлюбил?»; «Так я ему не интересен?»; «Он сбегает от меня каждый день?»; - пока умное тело нашло повод для улыбки - ветер. Ветер перемен и любви, первый ветер после жизни в душной камере жестокости и безлюбовности мягко гладит круглое личико: что-то, к чему ведёт Первого любовь к Алому и желание лучшего детства, даст ему ответы на все вопросы… …Тёмно-синие стены, на которых уже не было горячего следа ладоней закатного Солнца, встретили неприветливо, мрачно и холодно. От прогулки пересохла гортань, не хотелось подзывать к себе свою ящерку таким уродливым сипящим голосом. «Я так перед ним виноват, так виноват…» - Думает Алый. Железный твёрдо осознаёт, что каждым хлопком входной двери он, по чуть-чуть, как какой-то голодавший птенцом жестокий соловей, выклёвывает ему чувствительные полоски мышечного волокна межрёберных жил, доводя до слёз и ужаса осознания предсердной боли. Алый правда так себя чувствует, но не может ничего изменить, ведь боится поговорить с Первым обо всём: его мать, его детство, его внезапная любовь к тогдашнему незнакомцу – любая из этих тем доведёт железного до дрожащих конечностей и копотного-стыдливого налёта на щеках, ужалит так, что придётся быть слабым и зареветь на руках у Первого. Это было бы приятно? Безусловно. Первому было бы приятно? Именно незнания ответа на этот вопрос и заставляет юношу так и остаться в коридоре, подумывая уйти: он не может молчать, но и не сможет говорить… -Алый, ты пришёл?- мягкий голосок из гостиной, самой нелюбимой комнаты последнего: серые стены, огромное окно, длинный светлый диван, большой тёмный стол и слишком неуклюжий по объёму серенький коврик у самого порога. Навивает атмосферу камеры, куда попадают преступники до того, как усесться на электрический стул – какая-то комната ожидания чего-то страшного. -Да,..Первый.-Они давно не разговаривали, от радости в гортани приятно запекло от произносимого имени, запекла и вскипятила опавшие вниз грубые губы-арматуры, переплавляя их в милые тонкие стальные трубочки-вензели, которые украшают калитки на свадебной церемонии. -Ох, как же хорошо! Иди сюда! -Первый…-Алый хотел съехать с предложения, но ноги сами повели его в зал, ведь явно лучше знали его желания, что осели влажной ржавчиной внутри их губчатого вещества. Зал встретил поразительной лаской: глаза влюбились в этот никак сюда не вписывающийся домик из плотного жаркого пледа цвета утонувшего в молоке шоколадного печенья. Не ахнуть было просто невозможно, Алый медленно начал плакать, ощущая накатывающийся на него стыд. Пока он умудрялся делать это беззвучно. Он упал на колени перед постройкой, чьи стены, как он успел подметить, держатся на грубых квадратных и парочке мягких подушек. -Милый, это что..такое? – полушепот, страх быть здесь лишним. -Ой! Я милый, оказывается…-Первый выглянул из палаточки с лицом, которое очень трудно рассказать человеку, что никогда не видел новорожденных звёзд, что ярко-ярко отливают радугой, или выловленной из чистой реки хрустальной крошки, что бликует солнечными лучиками на ладонях счастливчика, или нежный перламутр над губами двух влюблённых – всеми этими словами можно было описать то, как краснеют, точнее белеют алмазным порошком щёки самой прекрасной ящерки на свете. Железный не выдерживает этого желанного вида и начинает краснеть. Щёки Алого накаляются, надуваются, как бока у перегретого медного чайника на плите – Первого это смешит, пока именно из желания избавится от этой милой красноты Алый не бьётся ему в щёку. Поцелуй мягкий, трепетный, очень-очень горячий, как прикосновение к самому главному, центральному в деревенском поле цветку, что собирает на себя весь жар солнца. Первый ойкает и быстро ныряет в палатку, начиная блистать уже не только щёчками – светится даже кончик носа. -П-первый, Ящерка, прости меня! - выпаливает несчастный стыдящийся: он смог надумать, что обжёг. – Я очень тебя люблю, очень, просто у меня…У меня после того, как всё это кончилось..так много нерешённого осталось в голове..Я не хотел нагружать тебя! Ящерка снова высовывает исключительно голову, позволяя Алому заворожиться её ювелирным сиянием. -Я должен был хотеть, дорогой. Мы же не чужие друг другу. Несмотря на то, что всё должно было из законов здравого смысла звучать как осуждение, Алый внезапно почувствовал облегчение. Словно не имело значение что именно за вопрос засел в его голове, на всё должен быть дан именно такой ответ. Первый, чуть не разрушив этим плюшевый домик, оставляет своими очень сухими губками чмок на чужой щеке и окончательно уходит в палатку, приглашая юношу к себе одним только запахом от своих перезревших из-за чужой любви ушек. Мальчик на карачках у входа в плюшевый храмик только шагнул вперёд, так его остановили в ту же милейшую секунду неловким кашлем. -Милый, только сюда нельзя в одежде! -Как это?! -А вот так. Я здесь голый, значит и ты раздевайся. Одежду обязательно положи очень небрежно! -А это зачем? -А вот мне так хочется. Правило у нас теперь такое в доме, одежду не складывать. Первый произносит это излишне мягко, пробирающе до дрожи, словно в уши залили сливочное масло с сахарной пудрой – сопротивляться нет ни единой воли. …Мягкий малюсенький палац изнутри был ушит мелкими светильниками самой разной природы: вот весит в плетёном из плотной нити кашпо свеча в виде звёздочки, вот большой жёлтый фонарик, что заглушает наготу Первого темнющей тенью его гладкой колени, а вот с наивным умением пришит сияющий розовый диод. Много свечей, много этих ангельских диодов – все блекнут на фоне их чудесных пёстрых щёк и губ, что краснеют, оживают. Мальчики вжались друг друга, ведь плюшевые стены стали жарить их голую кожу. -Первый…этот потолок кажется мне знакомым.- Алый не удержался и слегка приподнял свой таз вверх, чтобы задеть кончиком носа запах. Запах, напоминающий на вкус жизнь без бетона, жизнь в жёлтых диоптриях, чтобы розовое Солнце не имело право слепить глаза в летнюю огненную ночь. -Твой кардиган. Первый мягко плыл по поверхности летней реки неподалёку, что в самом центре выдуманного ими доброго леса, которым они хотят жить. Ему было очень сонно и жарко, поэтому он хотел немного остудиться в чужих залюбленных ощупыванием плюша над их головами ладонях – заполз на его колени, оплёл ногами поясницу, словно влюбившаяся в человека белая крылатая святая саламандра, руки вжимая в чужую шейку так, словно среди волн отпечатков рук заплутала какая-то отмычка от чужих горящих вен. Алый доверил её Первому, невозможная близость и жар обнимает так сильно, что становится комфортно и приятно даже в подобном прежде пугающе интимном положении… Первый сделал всё, чтобы он был в центре внимания. Первый, обнимающий одними только кончиками пальцев чужую шейку, мягко покачивался вперёд-назад при гиперактивном ласковом поцелуе: его слишком мягкие губы тянут чужие, чтобы узреть вкуснопахнующие медовые дёсна. Алый сначала только умиляющее помыкивал, а после и сам научился так оттягивать чужие, чтобы окунуть их в своей любви и наконец увлажнить. Алый со смешным прихлюпом, который лишь доказал, что теперь губы Первого достаточно влажные, здоровые от взаимной, милой нежности , отстранился. -Дорогой Первый, а вы специально попытались меня опьянить запахом своей одежды? -Почему попытался, когда у меня всё удалось? Первый нетерпеливо и восторженно стал причмокивать у самого уголка чужих губ мягкими неторопливыми припрыжками, словно очень красивая бабочка, что просится побыть в ладошках – Алый ловит её и снова утихает во время нового волшебного поцелуя. Мальчишки так друг от друга и не оторвались, а цветочная звезда над их головами, что кружила вокруг них верными толчками в сторону друг друга, как ветер, что заставляет двух ласточек тюкнуться в клювики, лишь своими загадочными подсказками давала им понять, что они и без неё смогут отогреть эту квартиру, этот город, эту страну. Пухлые губы обводили грубые, придавая железу форму свежеиспечённого с мамой пирога с клубникой и сливками…