в многоквартирных домах, в тоннелях метро

Совсем маленьким, лет до пяти, Марти думал, что Господь действительно живет в церкви. Он думал о Боге как о маленькой птице, живущей под потолком — о чем-то хрупком, по природе своей добром, как солнечный свет. Господь защищал его и маму с папой во сне, но ему самому нужна была защита — поэтому они ходили в церковь и вспоминали его, как мама говорила ему: «я рядом», и Марти знал, что все хорошо. Он говорил «я рядом» их старой собаке, переносил дождевых червяков через дорогу, и не мог заставить брата пытаться поджечь лупой муравьев, но кричал и плакал. И Господу, наверное, было достаточно одиноко в белом деревянном доме, поэтому его надо было навещать. Марти говорил маме, что хочет защищать Господа — она думала, что ребенок просто повторяет слова телеевангелистов и требовала от бабушки выключать телевизор; бабуля никаких слов о боге не пропускала мимо ушей. Ему разрешили подержать в ладонях цыпленка, и Марти сказал, что-то вроде: вот бы в воскресенье взять в руки Бога. Он был гораздо больше увлечен птичкой в этот момент, пытаясь дать понять комку перьев, что не надо пытаться от него сбежать, но понял, что что-то сказал не то. Бабуля сжала и скривила губы — обиделась или злилась, он не понимал. Марти не расстроился, что не был прав и Господь на самом деле с ними всегда — а вот его собственные вопросы как будто еще больше расстраивали булю. Она сказала что-то вроде «меня бы за такое и выпороли», но с какой-то странной гордостью. Она сказала очень важные слова, которые Марти запомнил на всю жизнь: что это Господь защищает своих людей, и тот, кто говорит по-другому, усомнился в сердце своем в его царстве. Или что-то типа того. Что Марти понял потом, уже будучи подростком и пожевывая свой телеужин под ежедневные радиопроповеди, так это то, что тех, кто прикрывается именем Бога, такие мелочи не волнуют. Так что, много лет спустя, когда его веру и христианские добродетели испытывал Растин Коул, Марти не был оскорблен за Господа. Изо рта Расти выливалось много желчи во все стороны, и его сигаретное дыхание пахло соответствующе. И правда, приятнее было, когда он переваривал сам себя изнутри. Прошли годы, пока Марти понял причину своей злости. Проклятие детектива — не замечать того, что прямо под носом; тогда он думал, что Раст всех меряет по себе, и всех считает мудаками, потому что сам таков — одинокий мудак, не способный почувствовать хотя бы человеческое тепло. Отмороженный. Если бы Марти чуть подумал, чуть повнимательнее был к себе, то заглянул бы Расту через плечо и понял, насколько же ему не поебать. И если бы еще немного подумал, то смог бы о чем-то с ним поспорить, потому что не то, что Расти был совсем не прав. Марти знал людей со взглядом как препарационный скальпель, дотошных и холодных: ни одна машина не смогла бы воспроизвести этот холод, потому что, будучи все же трудом рукотворным многих людей, как-то по сути своей должна бы отогреться. Таких же, ледяных и отстраненных, не могло скопиться в одном месте много — они держатся поодиночке, как скалы. Кафельные гробницы прозекторских берегли таких людей от мира, по опыту Марти — и в этом, по его мнению, была добродетель всех таких отморозков: обратить свое бесчувственное, почти детское любопытство к неживому, бывшему человеку, на пользу другим. Марти стоило повнимательней смотреть через плечо Расту, и он бы тогда понял. Кто же, бесчувственный, вглядывается в смерть с таким вниманием к жизни? Вся разгадка была в карандашных линиях, осторожных и бережных, которыми Раст переносил свои сумрачные соображения о мертвецах. Художник не способен отобразить реальность, только лишь её отражение в себе — в толстой записной книжке детектива Коула Дори Лэнг обрела покой, только лишь там. Так какого же хуя Растин Коул был таким, таким мудаком. Всю его жизнь. Вот тогда, только после Дори Лейн, Марти бы придумал глупость какую-нибудь, вроде того, что Раст видит все, все чувствует, но боится. Чего-то там боится, как с придыханием любят говорить обитательницы кабаков чуть за, положив ладонь с хищными ногтями тебе на плечо. Ты боишься чувствовать. Некоторые и правда боятся — и правда с этого тают. После стольких лет Марти точно знает — нет таких вещей в самом себе, что Раст может испугаться. Все же, он полон ненависти. Должно было пройти столько лет, чтобы Марти что-то понял. Они стоят под черным пустым небом, в котором никого нет, кроме Международной Космической Станции. Раст выглядит так, будто отпросился на последний перекур прямо из гроба. Он плачет. После стольких лет, Марти хочется задать ему еще больше вопросов и долго молчать. Сегодня Раст говорит простую правду, потому что вся его заумная чушь осталась развалинами в Каркосе. Господь, по всей видимости, действительно одинок, и из милосердия своего говорит не со всеми своими детьми. Он выбирает тех, кто будет слышать его яснее. Таких, как Расти, как Чилдресс. Раст говорил с бездной и плачет по ней, как будто вновь осиротев. Держал ли маленький Эрол в руках птиц, хотел ли он их раздавить? Спасибо, Господи, что Марти к Богу глух. Спасибо, Господи, что ему удается хоть чуть-чуть соприкоснуться с Ним, пока в его жизни есть Расти. Так что Марти его крадет — по очевидной просьбе, конечно же. Любая машина, когда они едут вместе, становится их машиной — это ведь, как и дом, на самом деле не какое-то место, не стены и крыша. Раст запрыгнул на пассажирское после стольких лет молчания пару месяцев назад — и снова они посреди молчаливой рефлексии, нарушаемой непрошенными вопросами и вздохами раздражения. Но как будто надо быть раздраженным — бывшая Раста, эта подружка Мэгс, говорила про здоровую фрустрацию. Так хороший напарник бодрит лучше кофе, так его и терпишь. Сейчас Раст на пассажирском полулежит, прикрыв колени старой курткой, но все так же смотрит в окно, чуть приоткрыв рот, как всегда. В любую секунду из его рта может вырваться слово, как палец на спусковом крючке — это его выражение лица. Сегодня Марти особенно ждет выстрела. — Я не знаю, какое наступит «долго и счастливо», — наконец, тихо скрипит, закашлившись, Раст, не поворачивая к нему головы. Свет фонарей дрожит на мокром асфальте. — Я не планировал действительно переживать это все. Не могу сказать, что инерция может меня куда-то вынести. Не знаю, она ли это во мне. — Не заглядывался бы я так далеко на твоем месте, — Марти пожимает плечами. Вязко. — Ничего еще вообще не кончилось. До того, как мы дадим хорошие показания — а сами эти двое сыщиков не сообразят, как их собрать — надо еще договориться там обо всем. Продать весь героизм прокурору штата, чтобы комар носа не подточил. Мертвецов не посадишь, но у кого-то наверняка зубы будут зудеть. — Не думаю, что нас правда кто-то позволит расспрашивать, — Раст пытается закурить, но пока что сигарета просто висит, неподожженной, из угла его рта, — максимум, на что я рассчитываю — желтушники под окнами посидят. Это всё. Как будто они поменялись местами — как будто он хотел сказать что-то совсем другое. Ночная сырость пробирается через открытое окно, укладывается на плечи — и так Марти представляет темноту, укутавшую Раста в коме. Как тихую свежесть. — Прости, что это я, — Раст бормочет, не поджигая сигарету, — напарников не выбирают. Тебе не повезло. Ничего не могу с собой сделать и деться — тоже не могу. Марти бы спросил, какую чушь в этот раз он несет, но знает. Этот жуткий низкий шепот, который звал Раста по пути невесты. Не должен быть у такого жалкого человека такой голос. Марти кладет руку ему на плечо, не отрывая взгляда от дороги. Под больничной сорочкой — горячо. — Завали-ка, а, — выдыхает он, — чтоб я тебе был должен объяснять, почему ты не прав. Чтоб вот я это знал. Кожей можно почувстовать, каким черным взглядом сейчас на него смотрит Раст. — Везешь меня к себе? — сухо спрашивает он. — А куда еще, — отвечает Марти, — знаешь, может быть, стоило как-то так раньше жить. Не из-за этих ублюдков, а просто. Может, сложилось бы иначе. Не развалились бы, и Мэгс, и девочки — как-то бы все удержалось ближе. Могла бы быть какая-то другая жизнь, где кто-то делает какой-то шаг, и домино не падает; и оба они, сомневаясь в каждый день до этого в том, могла ли быть эта жизнь, были вынуждены возвращаться и возвращаться к одному и тому же исходу. Марти знает это, но на секунду позволяет себе представить, как будто его воображение — настоящее воспоминание; ладонь на теплой коже чуть дольше, взгляд — не отведен в привычном стыде. Чуть больше времени. — Узел завязался, — Раст придерживает собственные ребра, — вот только так. Не вышло бы раньше. Ты бы испугался. Марти смеется так, что Раст собирается на сиденье, как серьезный богомол, тонкий и страшный, и серьезно спрашивает, не разошлись ли у него швы. — Помнишь, вот в конце Выпускника, когда они с Дастином Хоффманом едут в автобусе… — Не помню, я не смотрел. Раст смотрит на него недовольно, недоуменно и, наконец, закуривает. — Охренеть. Мы приедем, ты вольешь в себя суп, и мы посмотрим Выпускника. Бля, Расти, поверить не могу, что такой воображала как ты не смотрел ебучего Выпускника. — Марти и правда чувствует какую-то тесноту в груди, — Ты в автобусе. Просто знай, что ты со всеми своими мыслями сейчас просто в автобусе. Посмотришь — поймешь. На секунду Марти отводит взгляд от дороги, чтобы увидеть, как Растин Коул себя ведет, когда кто-то другой говорит с ним загадками. Ему предстоит еще долго видеть это лицо, но сейчас Марти ловит себя на том, что не может удержаться от того, чтобы посмотреть. Узел завязан, ему больше нечего бояться. Кому-то нужно слушать тех, кто говорит с Господом, чтобы им не было одиноко.