Свобода

Снова ведясь на шалый огонь в глазах Света и ныряя в очередную обжигающе яркую игру с ним, Бес неизменно гадал – откуда в этом очаровательном чёрте все это? Вся эта легкость, игривость шипучего шампанского, способность флиртовать хоть с самой смертью. Вся эта беззастенчивая откровенность, с какой он позволял себе смотреть, трогать, красоваться, соблазнять, – ну откуда, ведь они росли вместе, вместе прошли сквозь военные ужасы, сквозь полуголодное детство. И воспитание было одно. Кирилл в задумчивости провел кончиками пальцев по выгнутой дугой грудной клетке, по впалому животу, все такому же стройному и подтянутому, как и в юности. И куда только еда уходит при любви Антона хорошо покушать… Антон шевельнул руками, связанными над головой, разминая кисти, и еще плотнее подставился под ласкающую ладонь – чтобы в следующий момент жалобно заскулить от прищепки, жадно ухватившей тонкую складочку кожи и стиснувшей ее своими беззубыми, но все равно жесткими челюстями. Не давая передохнуть, Кирилл быстро нацепил ряд по одному боку и ряд по другому и легонько провел по торчащим хвостикам прищепок пальцами, словно по колкам диковинного инструмента. Антон хрипло часто задышал, по его телу пробежала дрожь. – Бе-е-ес... – сорвано не то всхлипнул, не то мурлыкнул он. – Дра-а-азнишь, сволочь... Кирилл хмыкнул и обжег искусанные губы хлестким ударом. – Разговорчики! – П-прости, – Антон непроизвольно облизнулся. Прерывисто выдохнул и заглянул ему в глаза. Кирилл провел по нижней губе большим пальцем и скользнул им в рот. От того, как охотно и покорно принял и мазнул по подушечке языком Антон, закружилась голова. Он мог делать с ним совершенно немыслимые вещи, причинять ему боль тысячами способов, заставлять терпеть в позах, плохо приспособленных для человеческого тела, воплощая самые стыдные фантазии. И неизменно раз за разом Антон отвечал ему – всем телом, затуманенными глазами, блядской своей улыбкой с откровенной жадностью и одновременно с готовностью принять еще и еще. В нем не было страха, не было отвращения к тому темному, жуткому, что Кирилл давил временами в себе и заливал алкоголем, травил сигаретным дымом и внешней сдержанностью, закусывал стиснутыми зубами, чтоб не вырвалось, не показало себя. А оказалось, можно было не прятать. Оказалось, что и это тоже – то, по чему отчаянно тосковал Антон. И это было одновременно удивительно и пугающе. И одной из тех вещей, что связывали их крепче самых надежных уз. Кирилл неторопливо принялся сбивать прищепки – одну за другой. В четко выверенном ритме. Замах. Удар. Вскрик. Вдох. Выдох. Замах... Антон обвис на руках, хватая ртом воздух, крупно вздрагивая. С прокушенной губы на подбородок медленно стекла капелька крови. Кирилл медленно улыбнулся, приблизил свое лицо к его, заглядывая в почти черные глаза, и медленно слизнул эту капельку. Зверь внутри утробно заурчал, смакуя медную соль. Его не обманывало обмякшее тело. Антон – его восхитительно беспомощный Антон, Свет его души – мог принять намного больше и держаться намного дольше. Кирилл ощупью нашел на верстаке ремень, сложил его вчетверо и короткими резаными шлепками прошелся по спине и ягодицам. Антон тут же дернулся, вскинул голову, зашипел – куда только девалась обессиленная расслабленность, которую он демонстрировал всего секундами ранее. Взгляд обрел ясность, в нем заиграл вызов. Смеясь, Кирилл прижал его к себе, продолжая охаживать ремнем, поглаживая раскрасневшуюся кожу вслед каждому новому удару. – Тебе идёт, Свет, – хмыкнул Кирилл, оскалился и что было сил вытянул его ремнем по лопатке. Антон взвыл, переступая с ноги на ногу, пытаясь потереться тяжелым налитым членом о бедро Беса, но сумел промолчать. – И кто это у нас такой гордый? – Удар. – Кто такой молчаливый? – Удар, ещё удар. На коже начали проступать синевато-алые подтёки. Бес невольно облизнулся: это было чертовски горячо – вот так одновременно держать Антона в руках и пороть его, выбивая эмоции, наглаживая горящую задницу, притискивая его к себе вплотную. Антон просительно захныкал, не желая сдаваться просто так. Уперся лбом в широкое плечо, смаргивая выступившие от боли слезы. Дышать, несмотря ни на что, было легко. Было легко вверять себя Кириллу в руки, гнуться под его ремень, подчиняться его воле. А вот слушать его слова почему-то было неожиданно стыдно. Или не стыдно, а очень даже хорошо. Как бы там ни было, скулы залил румянец, и Антон боялся теперь глянуть на Беса. – А раскраснелся-то как, ты глянь-ка, – словно почувствовав, Кирилл за подбородок приподнял лицо Антона, повернул голову влево, вправо, засмеялся хрипло. – Хоть прикуривай. Пристально глядя в глаза, облизнул ладонь и жестко, почти грубо обхватил член Антона. Сжал, не прекращая смотреть в глаза. Антон сморгнул слезы, отчаянно пытаясь удержаться и не качнуть бедрами в широкую мозолистую ладонь. Перед глазами плыло. В голове звучал только голос Беса. Его Беса. В груди набатом колотило сердце. Боль расходилась от спины, сталкивалась с болью в натертых верёвкой руках, падала в отголоски боли на боках. Боль была прекрасна. Глаза Беса, казалось, взрезали его кожу и сквозь мышцы препарировали нервы, капилляры, кости. Безжалостно. Как рентген. Ничего не спрячешь. И нечего прятать. – Еще... – Антон закусил край верхней губы, плохо понимая, что именно просит: двигаться, еще боли, еще – хриплого густого голоса у самой шеи?.. – Ещё? А ты осилишь ещё, Свет? А если вот так? – Подушечкой пальца Кирилл с силой провел по самой нежной части головки, заставляя выгнуться и забиться от шквала ощущений. – Ммммм-да! – Антон выгнулся, повисая на руках, теряя ощущение земли под ногами. – Блядь, Бес, пожалуйста... Ну... Мать твою... Кирилл обхватил член Антона у основания и нарочно медленно прокатил пару раз ладонь по всей длине. Прижался губами к уху и прошептал: – А если так? Что, если я решу делать это медленно? Любоваться, как ты выгибаешься, как просишь ещё. Отличный план, мне нравится, а, Свет? – Выдержишь сам? – неожиданно лениво и тягуче муркнул Антон, дразняще улыбаясь и подаваясь назад, запрокидывая голову и открывая шею. – А кто мне помешает? Я ещё могу знаешь что сделать? – Кирилл отодвинулся от уха и что было сил вцепился зубами в плечо Свету, не прекращая двигать неспешно рукой. Антон закричал в голос, забился, дыша часто-часто, глотая жалобные звуки. Бес умел кусаться так, что от боли сводило челюсти, хотелось выпрыгнуть из шкуры. И в то же время ощущать на коже обжигающее дыхание, влажный язык было чем-то совершенно необходимым, без чего Свет непременно умер бы в эту самую минуту. Он дернулся, часто моргая, пачкая руку Кирилла прозрачной вязкой смазкой, выступившей так обильно, что только рукой она не ограничилась, тягуче закапала на пол. Понемногу сжимая и разжимая зубы, Кирилл неспешно двигал рукой по члену Антона, сам все больше распаляясь. Теперь это была тягучая пытка для них обоих, сколько они оба смогут сдерживать себя, он не понимал. Постепенно, минута за минутой, чувство реальности уходило, все в мире исчезало, оставалось вот только это плечо и рука на члене. Взаимное возбуждение в какой-то момент стало настолько густым и плотным, что время замерло в нем, словно в янтаре. Антон и рад был бы кончить, но уже не мог – за краем, который был так близок, внезапно оказалась новая бездна, куда он падал и падал. Боль смешалась в нем с удовольствием, сделала яйца твердокаменными, а напряженный член таким чувствительным, что каждое движение Беса только усугубляло пытку вместо того, чтобы принести желанное облегчение. Но Свет и не думал возразить, взмолиться о пощаде или остановить его. Он плыл и плыл на волнах этой странной эйфории, слыша только глухое хриплое дыхание рядом, чувствуя только жар чужого тела, его восхитительно дикий запах, ничего не видя даже прямо перед собой. И это длилось и длилось, без конца и края, словно безбрежный поток. И у Антона не было никаких сил, а главное – никакого желания прекращать это. Наконец, через пять вечностей, Бес разжал зубы и шумно выдохнул. Вдох, выдох, еще вдох – поймал сбитое дыхание, перед глазами все плыло, все куда-то утекало, не поймать, да и не нужно. Он сжал пальцы на члене Антона, подождал немного – и убрал руку в сторону, резко прекращая пытку. Полюбовался безмолвным протестом, обрисованным складкой между бровей, капризным движением рта. И уже немного аккуратнее сжал зубами шею, вновь возвращая ласку, стремясь до дна выпить каждый мучительный вздох, каждый стон, вырывавшийся у Антона. И снова, по кругу, сбиваясь со счета, уже переставая понимать, себя мучает или его. И когда Свету показалось, что больше он уже не выдержит в этой невесомости, взорвется, исчезнет, в сознание вдруг вкрадчиво вплелось: – Кончи для меня, Свет... Давай. Ну... «Нечестно!» – совершенно по-детски пронеслось в голове, но было поздно. Бес словно курок нажал своим бархатным приказом. Свет беспомощно выгнулся, сводя лопатки, шумно выдохнул, едва не падая на разъезжающихся ногах, и то, скорее, потому, что все еще так и был привязан. И в следующий момент Кирилл дернул конец веревки, распуская альпинистский узел и подхватывая его, не давая упасть. Антон благодарно ткнулся носом за ухо, мазнул губами по шее и вновь стиснул зубы, пережидая одновременное возвращение кровотока в руки и новую волну удовольствия. Спустя еще вечность, когда кое-как одевшись, выбравшись из мастерской и добредя до сеновала, они лежали в душистой чуть пыльной колкости, накинув поверх попону. Оба бездумно смотрели в уже совсем по-весеннему синее небо. Антон жался к Кириллу, каждой клеточкой тела впитывая его присутствие и отдавая свое принятие. – Кир... – М-м-м? – лениво протянул Бес, ероша все еще чуть влажные вьющиеся волосы. Антон отрастил уже приличную копну, но стричься отказывался, небрежно собирая волосы в пучок. И ведь и это ему шло, шельме. – Это очень грешно, но когда я с тобой, мне не нужен Бог, – еле слышно процитировал Свет. – Не то, чтоб ты оскорбил мою веру, – фыркнул Кирилл. – Никто не может оскорбить веру, Бес, – неожиданно серьезно ответил Антон. – Вера – она либо есть, либо нет. И если есть, то оскорбиться можешь разве что ты, но твою веру оскорбить не может никто. Иначе хуевый ты верующий какой-то получаешься. Кирилл вновь уставился в небо. – Идеалист. – От идеалиста слышу. Фыркнув, Кирилл пригреб его еще теснее к себе. В чем-то Антон был явно прав. Вот из этого всего и происходила его странная внутренняя свобода. И Кирилл ощутил вдруг, что частицы этой свободы уже успели пустить корни и в нем самом. Свобода быть собой. Роскошь в прошлой жизни. Но они больше не жили прошлым.