Осколки Памяти

И ясно стало лишь в конце пути,

что все могло произойти иначе.

Я с нежностью храню в душе,

укромно пряча, воспоминания —

мои осколки памяти…

***

Я не мог вспомнить что мне снилось. Блуждал где-то между «ничем» и всем, что ощущаю. Пытался выловить оставшиеся обрывки сна, но тщетно. В голове тихо так, как никогда не бывало прежде. И когда наконец осознаю это, я открываю глаза.  Передо мной — незнакомый потолок. Мои глаза видят звезды. Я сразу понимаю, что что-то не так. Так не должно быть. Закрываю глаза и снова открываю. Ничего не изменилось. Вскоре осознаю, что в комнате слишком тихо. А я не умею, когда тихо. Особенно когда страшно. Я боюсь этой тишины и своего состояния. Не понимаю, что здесь делаю, как оказался в этом месте и почему, черт возьми, так больно. В голове туман. Мысли в нем растворяются, оседают тяжким грузом. Его не поднять, как бы ни старался.  За то время, что я пытался прийти в себя и вспомнить хоть что-то, ко мне подошел мужчина. По началу я обрадовался звуку шагов, а после сразу испугался. Мне не удалось пошевелить и пальцем. Я не мог даже толком осознать, почему боюсь, но страх поднимается изнутри, как тень, затмевающая свет. — Вижу, ты наконец очнулся. У незнакомца странного оттенка голос. В нем пепел от горящего дома, кровь и сталь. Не знаю, почему подумал так. От того и хуже становиться. Не только душа отреагировала, но и тело. Голова заболела сильнее, а шея… будто бы превратилась в руины, исчезнувшие в пламени. Этот мужчина оказывал на меня странное влияние. Мне это не нравилось. — Рад, что ты переживаешь клеймирование так тихо. Немногие могут этим похвастаться. Когда клеймо появилось на моей коже, я не спал трое суток и почти все время бредил. Воевал в своей голове с человеком, которого даже еще не встретил. Убивал ее собственными руками, снова и снова, пока однажды она не добралась до моей груди и не вырвала мне сердце. Кричал я страшно тогда… Когда уже и ты закричишь?  Мужчина подошел ближе. Я все еще ничего не понимаю. Жадно слушаю его, проглатываю его голос, изо всех сил стараясь не замечать привкус пепла на языке. И крови. — Когда же ты явишь себя? Сколько мне еще ждать, Тилл?  Иллюзорная кровь проникла в глотку. Именно так я понял, что мужчина передо мной опасен. А у меня тело горит, голова раскалывается и я даже пошевелиться не могу. Только сердце бьется быстро-быстро. Кто же он такой, черт возьми?  Вижу, как он наклоняется ближе. Чувствую, как прогибается кровать под его весом. Сердце уходит в пятки. Теперь мне не просто страшно — мне жутко. Когда его лицо оказывается перед моим, я на миг перестаю дышать. А потом слышу шепот: — Когда же я смогу избавиться от тебя? А дальше – его рука на моей шее. Сжимает слегка, но у меня внутри все переворачивается. Я теперь – пепелище. Сгорел от жара собственного тела в тот самый миг, когда его пальцы коснулись меня там, где не должны были. Это я понял ясно в тот момент. После раздался крик. Я хотел бы думать, что он не был моим, потому что казалось, будто бы все страдания мира выплескиваются через него. Но правда была иной. Пепел витал в воздухе, я задыхался им и в тоже время жадно ловил, пока вскоре меня не настигло блаженное «ничто». Звезды на потолке стали моими проводниками. На следующий день, когда я проснулся и понял, что могу двигаться, я кое-как дополз до зеркала. Игнорировал все звуки, доносившиеся из-за двери, все взволнованные голоса и свою боль.  Почему-то мне было важно увидеть себя. Я так и не смог объяснить себе тогда, почему. Но когда увидел свое отражение в зеркале, все вопросы остались позади. Окончательно растворились или скорее исчезли среди тумана в моей голове. Мои глаза смотрели на меня через зеркало. Я видел в глубине зрачков свой ужас и не мог отвести взгляда. Все дело в моей шее. Она была жутко красной. Но не это пугало меня больше всего. Не из-за этого я дрожал. На коже черными буквами было написано имя. Оно выглядело как вирус, как болезнь, как злой рок, как клей.. как самое, что ни есть, настоящее клеймо.  Всего четыре буквы. Одно слово. Одно имя. Которое вместо меня решило абсолютно все.  IVAN  Я не забыл, что являюсь пепелищем. С этой мыслью еще можно было бы смириться. Когда-нибудь. Но с тем, что я проявился как сабмиссив и буду отдан человеку, чье имя навечно проявилось под моей кожей – не смогу смириться никогда. Так я тогда думал. IVAN  Четыре буквы. IVAN Грех, впаянный в мою плоть.  IVAN — Будь ты проклят Мортой.

***

Если бы у меня был шанс повернуть

время вспять и остановить себя до

того, как эти слова слетели с моих губ,

я бы непременно воспользовался им.

Сделал бы что угодно. Но ошибки

прошлого не исправить,

как ни старайся.

Я могу лишь бесконечно сожалеть

и любить тебя.

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

Когда я проснулся в следующий раз боли не было. Была лишь скорбь. Острая и гнетущая. Почему она появилась, я понял лишь немного позже — когда кто-то трижды постучал в дверь, а затем вошел в мою комнату. Моя скорбь: она пропитывала все. Я даже и не думал посмотреть на того человека. Меня волновало только чувство, которое собиралось поглотить все звуки, заглушая чужие голоса. Почему я скорблю?  Или правильнее спросить: по кому?  Я не знал ответа. Совсем ничего не знал и не понимал, если быть до конца честным. Голова больше не болела, но думать было все еще трудно. Вспоминать – намного сложнее.  Кто я? Почему ничего не помню? От чего мне было так больно? Почему я скорблю? По кому я скорблю? Или это вовсе не скорбь…  Кто же я?  Почему ничего не помню? От чего мне так.. — Ваше Высочество, я безмерно рада, что вы уже очнулись.  Женский голос. Вдруг стало так тепло. — Клеймирование – очень тяжелый процесс. Божество Судьба дарит нам человека, с которым мы разделяем одну душу на двоих. Но взамен приходиться платить высокую цену. Я благодарна Фатум, что она помиловала вашу душу, и вы прошли переход  с наименьшими потерями. Уже вскоре вы сможете встать на ноги уверенно, и, когда наберетесь сил, встретитесь с тем, кто разделяет с вами одну душу.  Она сделала паузу. — Да будет вам известно, Его Величество уже ищет вашего человека. Надеюсь, он окажется хорошим и позаботиться о вас как следует.  Я слышал ее, но совсем не пытался слушать. Способность думать еще не полностью вернулась ко мне. Я мог только неподвижно лежать и смотреть, как она заботливо поправляет одеяло, взбивает подушки, протирает мое лицо шелковой тканью, меняет повязку на шее. — Ваше Высочество, мне пора уходить. Надеюсь, к тому моменту, когда я снова прийду к вам, вы будете чувствовать себе лучше и сумеете сказать мне хоть слово.  Она улыбнулась. Или мне просто показалось. — Я волнуюсь о вас. Пожалуйста, отдыхайте. Набирайтесь сил. Да будет Фатум на вашей стороне отныне и до конца, Ваше Высочество. А после она ушла. Исчезли вместе с ней и единственные звуки, которые я мог уловить. Она оставила меня наедине со скорбью, но, к счастью, не надолго. Оказалось, что скорбь все же бывает полезной. От нее люди становятся бессильными, а от бессилия люди обычно засыпают. Во сне и наяву. И я тоже уснул. Где — не знаю. И не уверен, что хотел знать. 

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

Единственный человек, которому было дозволено входить в мои покои и заботиться обо мне — помимо его Величества, короля Урака — оказалась моя служанка. Я вспомнил, что ее зовут Мизи. А еще вспомнил, что очень люблю ее слушать. У нее красивый голос, цвета лепестков роз, развеянных по ветру. И… почему-то — грозы.  Обо всем остальном я почти позабыл.  — Потеря памяти после клеймирования — явление частое, — сказала Мизи. — Вам не стоит волноваться. Воспоминания вернутся. Нужно лишь время. И терпение.  И желание вспоминать.  Время у меня есть, а вот в наличии остального верится с трудом.  Мизи сказала, что я принц. Второй принц. Бастард, рожденный от истинной возлюбленной его Величества – Ио. Но спустя десять лет после того, как он уже был связан узами брака с лживой женщиной, ныне почившей — Ее Величеством, королевой. А моя мама умерла. Через несколько лет после моего рождения. И я остался расти и воспитываться в замке как принц, который знает свое место. Знает, что он – чужой – и не может претендовать на трон.  Это я уже вспомнил сам.  С каждым словом, с каждой фразой, что произносила Мизи, какие-то воспоминания действительно стали возвращаться. Мизи заговорила о фортепиано, и я вспомнил музыку. Мою музыку. Вспомнил о том, как люблю вслушиваться в шум ветра и звуки ночи. Как любил слушать игру моего старшего брата на скрипке. О том, как любил слушать ее редкий смех и ее голос. И о тех нотах фортепиано, которые проявлялись через мои мысли, а затем появлялись из под моих пальцев. И как вбирал в себя все, что видел, слышал, чувствовал. Так рождалась моя музыка, которую я так любил. Мизи мне о многом рассказала. И по мере того, как моя память возвращалась ко мне вместе со звуками ее голоса, я снова смог думать. Вопросы рождались в голове один за другим, но ответы находить было трудно.  Да, Мизи рассказала мне обо мне. О моей жизни и мире вокруг. Воспоминания постепенно возвращались, но я не мог отделаться от чувства, что они не совсем мои. Я не помню, что был принцем, но знаю, что действительно люблю музыку. Не помню брата, но помню о матери и об отце. Я немного помню Мизи, но не понимаю, почему, глядя на нее, моя скорбь лишь усиливается. И совсем не помню, что Судьба, или Фатум, столь могущественна и реальна, что способна соединять души людей через имена на телах. С помощью так называемого клейма. И тем самым определять их роли на всю оставшуюся жизнь. Без возможности что-либо изменить. Без возможности отказаться. После клейма существует только смирение и принятие. Больше ничего.  Я помню ее взгляд, когда спросил у нее про имя на моей шее и его значение. Она была напугана моим вопросом. Эта эмоция была ей совершенно не к лицу. Потому что Мизи красивая. Очень. Страх ее портил. Не хотел, чтобы она боялась, но без ее ответов начинал бояться я. Не знаю, что для меня хуже.  Она опустила глаза. Смотрела на свои сомкнутые ладони и пока говорила – больше не смела взглянуть на меня. Я не возражал. Главное, что я видел ее и слушал.  Мизи поведала мне историю мироздания, о которой я, очевидно, забыл. И о моей предопределенной судьбе.

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

Давным-давно, на ежегодном собрании божеств, где они обсуждали свой вклад в процветание воплощений божества Жизни – людей – Фатум, богиня Судьба, заговорила первой. Она поведала остальным божествам о своем желании подарить человечеству возможность жить как они. Фатум рассказала о том, что многие свои жизни люди проживают очень печально. Точнее не многие, почти все. Она поведала богам, что устала смотреть, как люди выбирают не тех, как оказываются не там, где должны быть. Как ломают друг другу жизни, просто потому, что не обладали теми же знаниями, что и она. По началу Фатум испытывала лишь грусть, наблюдая за ними. Затем ее грусть разрослась до размеров отчаянья. Годами позже она не смогла совладать со своими чувствами. И отвернулась от воплощений Жизни. Стала размышлять о том, какой была бы жизнь людей, если бы они стали жить за теми же порядками, что и Божества. У каждого Бога есть свой другой Бог. Но не у каждого человека есть свой человек. Божества неразделимы: почти никогда не бывают порознь. Заботятся друг о друге, поддерживают и являются отражениями друг друга. Одним целым. Пусть и одно Божество, как правило, всегда превышает другое.  Потому что так надо. Так нужно. Именно таким был задуман Мир.  Как у сильной Жизни, которую любят и лелеют, есть неимение сильная, исходя из своей сущности, но слабая, от того, что ее все бояться, Смерть. Так у Радости есть ее спутница Грусть. Так у Любви есть ее любовь – Ненависть. Так у Истины есть ее истинная – Ложь. Так у Божества есть Божество.  Фатум поведала Богам о своем намерении использовать свою силу во благо людям, чтобы те, смогли находить людей, чьи судьбы, по ее мнению, должны переплестись. Идти бок о бок. Боги поддержали ее замысел одобрительными кивками и возгласами. Однако сильнее всего ее идея откликнулась в сердцах Любви и Истины. Богини осознали, что без Судьбы любовь могла быть беспорядочным хаосом, а истина — бессмысленной и неуловимой. Амор — богиня Любви — увидела в задуме Фатум возможность связать сердца людей не только чувствами, но и предначертанием, помогая душам находить друг друга в вечности. Веритас — богиня Истины — поняла, что Судьба может стать основой справедливого устройства мира, где каждое воплощение будет идти по пути, уготованному ему свыше. В знак своей поддержки обе богини отдали часть своей силы Фатум, наделив ее мощью, равной Жизни и Смерти. В тот день три Богини — Жизнь, Смерть и Судьба — стали верховной сущностью мира Клематис. Боги долго размышляли над тем, как все устроить. Было решено заключить силу Фатум в человеческие тела с помощью имен. Это первое, что Жизнь дарит своим воплощениям при появлении на свет. Оно истинно важное и остается с человеком до Смерти. Теперь, когда Жизнь воплощает нового человека, она разделяет его душу надвое, пока Фатум просматривает его судьбу. Затем Судьба оставляет частичку своей силы в человеке, а Жизнь отдает лишь часть души. Любовь их благословляет, а Истина одаривает своим вниманием.  Так рождается имя – на шее или груди – что проявиться на теле в подходящее время и поможет идти человеку по дороге жизни с большим наслаждением, чем было прежде. Человек, чье имя проявилось у другого на шее, как правило, всегда будет превосходить того, чье имя запечатано на груди. Как на жизненном пути, так и в любви. Потому что так надо. Так нужно. Таким был задуман и в итоге создан Мир.  Жрецы оповестили человечество во всем Клематисе о новом мире, сотворенным благодаря сочувствию Фатум. Воплощения Жизни приняли его и стали жить как Боги. Но не всем из них понравилась новая реальность. Люди, которые были лишены дара Судьбы, увидев на телах других имена, озлобились. Они презрительно назвали подарок богини клеймом. Процесс появления имен на теле в последствии стал называться клеймированием. Люди, у которых имена их истинных проявлялись на груди стали называться доминантами. Им было поручено оберегать, наставлять, влиять на других, заботиться о тех людях, чьи имена проявлялись на шее. О тех, кого стали называть сабмиссивами. Чтобы те, в свою очередь, подчинялись им и были верными, сопровождая доминанта всю Жизнь и до самой Смерти.  Клеймо помогает отыскать своего истинного. Человека, с которым разделяешь свою душу. В нем люди находят свою Любовь и Истину.

Это величайший из даров,

ниспосланный нам

Богами. 

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

— Вот оно как… Мизи нерешительно посмотрела на меня. Наши взгляды наконец встретились. Солнце садилось за горизонт, и ее глаза становились глубже, насыщеннее, зеленее, словно темнеющий перед грозой лес. Мне нравился этот цвет: ее глаза совсем не похожи на мои. Мне также нравилось смотреть ей в глаза и видеть в них свое отражение. Похоже, я набрался смелости, глядя в них, раз смог наконец озвучить свою мысль, которая засела во мне с начала ее рассказа и вернувшимися воспоминаниями. — Я все-таки обречен.  — Ваше Высочество, почему вы так говорите? — Голос ее дрогнул. — Что вы имеете в виду? Я что-то не так сказала, или… — Я проявился как сабмиссив, Мизи.  Вслух это звучало еще хуже, чем в голове. — Это многое значит. Я вспомнил, что означает для меня это слово. Эта роль. Она нахмурилась. — Простите, я не совсем понимаю о чем вы говорите.  Я усмехнулся — тихо, устало. — Если это действительно так, то я рад.  Не в силах больше смотреть на ее растерянное выражение лица, я отвернулся и поднял глаза к небу. Оставалось совсем немного до наступления полной темноты. Я был этому рад.  — Имя. Какое оно?  — Ваше Высочество… Вы хотите, чтобы я назвала имя вашего истинного? — Да. Скажи мне. Мизи недолго медлила с ответом. Имя слетевшее с ее губ, заставило меня покрыться мурашками и закрыть глаза. Мне не хотелось видеть, как солнце исчезнет, едва звук проклятого имени коснется моих ушей. Уж лучше сразу во тьму. Почти что добровольно.  — Айвен. Вашего истинного зовут Айвен.  Не увидев сильной перемены в моем поведении она робко добавила: — Очень красивое имя, если вам все еще интересно мое мнение, Ваше Высочество.  Айвен.  Айвен.  Айвен. Я успел разобрать это имя на ноты.  Мне не хотелось соглашаться с ней, но в этот раз она действительно была права. Оттенок ее голоса и ноты имени, что она произнесла, были слишком прекрасными.  Я не мог этого вынести. — Уходи. Мои глаза закрыты. Я не вижу, но чувствую ее удивление и тревогу. Наверное, я ее расстроил, прогнав вот так. Но я не мог иначе. Не хотел, чтобы она видела меня таким разбитым. Я помню звук отодвигаемого стула. Шорох юбки, когда она поднялась и склонилась в поклоне. Ее негромкий вздох. — Слушаюсь, Ваше Высочество. Да будет Фатум на вашей стороне отныне и до конца. Она ушла. Лепестки роз исчезли, а вместе с ними – летний ветер и гроза. Мне стало еще холоднее, чем было прежде. Я все еще не смел открыть свои глаза и взглянуть на мир, что позволил себе сотворить со мной такое.  Правая рука сама легла поверх моих глаз, сделав мою тьму еще черней. Она как будто пыталась сделать мне легче. Так же, как Фатум, когда проявила на моем теле это имя. Но важно помнить, что не всегда все, что намеревалось сделаться во благо, им и становится. Жизнь – жестокая Богиня. Прямо как и ее спутница – Смерть. И пока я прятался от всего мира или прятал его от себя, богиня Грусть решила еще больше одарить меня своим вниманием. И когда я заметил, что плачу, я уже не смог остановиться. Как не смог прекратить продолжать разбирать свои чувства на ноты. У них у всех было одно имя. Слишком красивое и от того невыносимое. Лелеял свои чувства я совсем не долго. Спустя некоторое время я почувствовал опустошение, а затем и сонливость. Тело мое расслабилось еще больше, чем раньше, и вскоре мое дыхание замедлилось. У меня должен был быть долгий и безмятежный сон. По крайней мере, я надеялся на него. Хотя бы во сне – пусть моя душа будет свободна. Пусть прибудет в блаженстве покоя. Но я оказался слишком самонадеянным. Я был проклят и таких, как я, Боги не оставляют даже во сне. Именно их голоса, я и услышал в ту ночь.

«Спи»

«Спи, Тилл»

«Почувствуй меня»

«Услышь мой зов»

«Спи, Тилл, но слушай меня»

Пока я ворочался на кровати в реальности, во сне – бежал. Мне не были знакомы эти земли. Я бежал не оглядываясь ни на что. Быстро. Вокруг — тишина, и только звук моего дыхания был моей опорой в этом безмолвном мире. Было жутко. Я все еще не понимал, где я и зачем бегу. Хотел остановиться, но почему то не смог. А голос  в голове все не смолкал.

«Я хочу, чтобы ты увидел»

«Смотри, смотри внимательно»

Внезапно я замедлился. Бег сменился быстрой ходьбой. Даже осматриваясь, я не видел ничего, на чем можно было бы остановить взгляд. Вскоре я вышел из леса. Передо мной раскинулось нечто бескрайнее, таинственное, глубокое и пока что безмятежное. Море. Я не видел его уже очень давно и потому застыл на месте. 

«Подойди к нему. Подойди»

«Мне нужно, чтобы ты увидел»

«Подойди, Тилл, и взгляни»

И я подошел.  Воздух был пропитан тонким ароматом соли. Мне даже показалось, что я слышу шум волн. Стоя почти у самого берега, я не осмеливался шагнуть дальше, хотя внутри меня росло неописуемое желание слиться с этим покоем. Волны едва касались песка. Тихо, едва слышно. Как шепот забытых голосов, который я не мог разобрать. Они были такие тихие, а море – такое спокойное. Хотелось вдохнуть в легкие соленый воздух, раскинуть руки и насладиться этим мгновением свободы сполна. Но я не мог, поэтому лишь шагнул ближе, и остановился, не решаясь переступить невидимую границу.

«Посмотри в воду»

«В нем спрятаны осколки

моего зеркала»

«Оно поможет отличить Истину

от Лжи»

«Посмотри в воду»

И я посмотрел.  Прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, из моря поднимались осколки. Окутанные белым сиянием, они медленно сливались друг с другом, образуя зеркало, широкое и величественное на вид.  В моей голове было много вопросов. Но только один беспокоил меня больше всего. Я нашел в себе силы задать его: — Что я должен увидеть? Ответ пришел мне незамедлительно.

«Я хочу, чтобы ты увидел, каким был истинный грешника,

когда тот родился»

Отражение в зеркале изменилось. Я увидел мальчика — очень худого, лет четырех или пяти. Я не был уверен. Его кожа была слишком бледной, а одежда была рваной и запачканной в грязи. В местах, где она была разорвана, я видел раны на теле мальчика. Я не часто бывал за городом, но мог бы сказать, что именно так выглядел бы ребенок, который жил в трущобах. Почему-то я обрадовался, что не смог хорошо разглядеть его лицо. Я не знаю, как бы я себя потом чувствовал, если бы увидел его глаза. В них, должно быть, отображалась вся несправедливость и жестокость этого мира. Я бы не хотел потом сравнивать его глаза с моими. Это было бы бесчеловечно по отношению к нему.  Мальчик бежал. Прямо как я совсем недавно. Прижимал к своей груди, нечто, что мне не удалось разглядеть как следует. Но что такое важное может бережно держать при себе тот, кто живет в трущобах? Либо там последняя вещь, которая осталась у него от ранее близких ему людей, либо его сегодняшний трудно добытый ужин. Я склонялся больше ко второму: люди, выросшие в голоде, живут руководствуясь инстинктами. А инстинкт самосохранения — сильнейший из всех. Ему перечить гораздо трудное, нежели другим.  Мальчик продолжал бежать, пока его тело не начало терять силы. Я все это время внимательно наблюдал за ним, пытаясь отыскать в его фигуре что-то важное. Он остановился перед огромным зданием; его дыхание было тяжелым, а ноги подкашивались. Внезапно, как будто он почувствовал мой пристальный взгляд, мальчик посмотрел в мою сторону. Я все еще не видел его лица четко, но почему-то мне казалось, что он смотрит прямо на меня. Я замер. И он тоже.  Мы простояли так несколько безумно долгих секунд, пока его дыхание не выровнялось окончательно. Мальчик опустил взгляд на то, что крепко прижимал к груди. Я приблизился к зеркалу ближе, намереваясь разглядеть ту вещь, что он держал. К моему удивлению, мальчик с буханкой хлеба в руке стал выглядеть четче и ближе, чем раньше. Я бы мог разглядеть его лицо, если бы он в этот момент не отвернулся.  Здание, возле которого он стоял, по всей видимости, было детским домом. В окне было видно, как несколько детей играют друг с другом. Их смех, легкий и почти беззаботный, как музыка, пробирался к нему через стекло. Мальчик прижался ближе к стеклу и смотрел на них. А я смотрел только на него.  Очень больно наблюдать за теми, у кого есть то, чего ты лишен, особенно если вы состоите из одной и той же плоти и крови. Так продолжалось некоторое время. До тех пор, пока он не решился оторвать взгляд от окна и снова прижать к груди то, что осторожно нес с собой. Маленький кусочек белого хлеба. Его единственное богатство. Мальчик начал есть, не отрывая глаз от окна, как если бы надеялся, что кто-то заметит его и позовет. Но все, что он получал в ответ — это теплый свет от множества свечей, горящих в окнах, за которыми дети продолжали играть, пока он стоял на холоде, поздним вечером. Мои глаза были полны сочувствия все то время, когда я наблюдал за ним. Но сейчас, именно в этот момент, глядя на его одинокую фигуру, мое сочувствие начало переливаться из-за краев. Еще немного, и я бы протянул руку, чтобы попытаться прикоснуться к нему и хоть как-то утешить, как, возможно, утешила бы меня моя мама, если бы я был на его месте, а она – на моем. Но я понимал, что наткнусь на гладкую поверхность зеркала и никак не смогу коснуться хотя бы раненой руки мальчика. Поэтому продолжал наблюдать за ребенком с навязанным равнодушием. Так, словно не видел вместо черных и слегка кудрявых волос мальчика свои пепельные.  И вот, как будто из ниоткуда, я и мальчик услышали шаги. Он отвернулся от окна и повернулся к мужчине, который приближался к нему. Тот был крупным, высоким и одетым в дорогую одежду. Поступь его была уверенной, легкой, но твердой. Такая обычно бывает у человека, который привык к власти и довольствуется ею сполна. Я мог сказать это наверняка. У моего отца и других знакомых мне дворян была такая же походка. Мальчик, наблюдавший за мужчиной, так и не сдвинулся с места. Он продолжал следить за ним и не убежал, даже когда мужчина приблизился к нему почти вплотную. Их разделяло всего два шага. Куда же делись инстинкты мальчика? Разве они не сообщили ему об опасности? Почему он не двигается? Эти мысли проносились в моей голове. Появление мужчины в зеркале не на шутку меня побеспокоило. Внутри меня что-то шевельнулось. Почему-то его силуэт казался мне знакомым, но воспоминание ускользнуло, стоило мне потянуться к нему. Разглядеть его лица тоже не получалось, не только из-за его большой шляпы, но и по другим причинам, которые объяснить себе не удавалось. Мужчина и мальчик продолжали молча оглядывать друг на друга. Они изучали или скорее оценивали глазами человека перед собой. И каждый из них так и не сделал ни единого шагу навстречу или прочь. — Ты не боишься меня? — мужчина слегка наклонил голову набок, будто бы его действительно удивил этот факт. Мальчик молчал. А я вздрогнул. Настолько сильно привык к окутывающей меня тишине.  — Ты знаешь, кто я? — спросил мужчина снова. Ни кивка, ни жеста, ни малейшего изменения в выражении лица мальчика я не заметил. Только пустой, лишенный эмоций взгляд. Мужчина усмехнулся. Его глаза постоянно возвращались к лицу мальчика, несмотря на то, что оно оставалось неподвижным и пустым.  — В тебе нет страха. Нет ожидания. Ни одной живой искры. — Он сделал шаг в сторону, будто пытаясь рассмотреть ребенка под другим углом. — Ты весьма занятный мальчик. Он говорил скорее себе, чем ребенку. Так мне показалось. Внезапно он сел на корточки перед мальчиком и посмотрел на него теперь более пристально. Я не мог понять, что он высматривал на его лице. Я видел только несколько черных пятен рассыпанных на щеках, царапину на лбу и черные глаза мальчика. Все остальное было смазанным, будто бы художник не успев добавить в картину красок и вылил в порыве чувств на полотно стакан воды, в которой ранее отмывал кисти. — Я могу забрать тебя. Дам тебе дом, пищу, образование и уверенность в том, что ты сможешь дожить до завтрашнего утра. Мальчик моргнул, но никак не отреагировал. — Или оставить тебя здесь. В этом случае ты, вероятно, умрешь в ближайшие пару дней или месяцев. Никакого ответа. Мужчина посмотрел на детский дом позади мальчика. За окном все так же играли дети. В их глазах было то, чего не было в глазах этого мальчика. — Как же странно. — Он усмехнулся и поднял руку. Секунда — и его ладонь опустилась на макушку мальчика. Тот не вздрогнул, не попытался увернуться, не моргнул, когда пальцы сжались в темных кудрях. — Хорошо. — Мужчина убрал руку. — Значит, идем. Он развернулся и пошел прочь. Мальчик все так же стоял неподвижно. Но когда между ними осталось уже несколько шагов, он вдруг двинулся вперед. Не спеша, без колебаний, он просто пошел за мужчиной, так же равнодушно, как смотрел на него все это время. За окном детского дома смех стал громче. Но мальчик не обернулся. Они уходили все дальше и вместо их силуэтов в отражении зеркала я увидел себя. Прежде, чем я успел удивиться себе, зеркало задрожало и прямо передо мной начало рассыпаться на кусочки. Я мгновенно отпрянул, но вместо ощущения песка под подошвой ботинок почувствовал позади себя бездну. Пока падал, мне вспоминалось мое отражение в зеркале. Оно отличалось от меня настоящего. Глаза были такие же, да и волосы, но вот все остальное было другим. Чужим мне. Но до боли знакомым.

«Просыпайся, Тилл,

просыпайся»

Я закрыл глаза. Мне вдруг стало так легко и спокойно.

«Открой глаза»

Я резко сел в постели. Сердце колотилось в груди, будто пыталось вырваться наружу. На лбу выступил холодный пот. Комната была наполнена предрассветным полумраком, и тишина казалась почти осязаемой. Мне потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать, где я нахожусь. Это был не забытый переулок, не морское побережье. Всего лишь моя спальня во дворце. Я провел рукой по лицу, пытаясь унять дрожь.  Мне просто приснился кошмар.

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

Звук столовых приборов и бегающих прислуг в замке помогал держать в голове одну простую мысль: жизнь продолжается несмотря ни на что. Если мой мир рушиться у меня на глазах, приятно знать, что чужие жизни остаются неизменными. Значит, у меня есть шансы выдержать все то, что Фатум предрекла. И успеть хорошо позавтракать.  Я не любил замок. И почти все, что с ним связано. Почти, потому что музыка, звучащая здесь отовсюду, — моя единственная радость в этом проклятом месте. А еще сладкие пирожные с клубникой, которые делают специально для меня. Их-то я и ел, пока за соседним столом Лука сверлил меня взглядом. И особенно –мое клеймо. — Лука, ты хочешь мне что-то сказать? — Я все-таки не выдержал. С братом у нас на удивление хорошие отношения. С остальными членами «семьи» – нет. В детстве я безумно восхищался им и с упоением слушал его игру на инструментах и особенно – его голос. Мне казалось, что если он споет для  Богов, то даже они снимут короны со своих голов и, склонившись, замолчат, признавая свое поражение.  Когда Лука пел, сам воздух звенел, подчиняясь ему. В нем звучало истинное благословение богини Музы, и это было так естественно, что казалось — весь мир был создан лишь для того, чтобы стать его инструментом. Его музыка разливалась по венам, оседала в груди дрожью восхищения, и мне оставалось только слушать, склоняя перед ним голову. Я знал, что никто и никогда не споет так, как Лука. Но мне всегда хотелось хотя бы попытаться. Лишь затем, чтобы однажды в его глазах промелькнуло то же восхищение, которое он вызывал во мне. Это он научил меня играть на фортепиано. Точнее Лука подарил мне первую ноту. А потом — весь остальной мир. Это он попросил Короля нанять мне учителя. Именно так я и стал для него его маленьким протеже.  Он всегда вел себя холодно и высокомерно при других, как и подобает Наследному принцу, но рядом со мной становился заметно мягче. Спокойнее. Лука был не только моим братом, но и единственным другом в детстве. До тех пор, пока у меня не появилась Мизи.  А еще он такой же, как и я. Копия своей матери. Неугодный Королю. Неудавшееся детище. И сабмиссив. Если обобщить, мы оба были бракованными принцами. — Почему прячешь клеймо? Неужели все еще болит? Лука наконец заговорил. И я ощутил на языке вкус карамели, смешанный с медом. Я скривился. Слишком сладко. Перебивает вкус моих пирожных. — Нет. Больше нет. На первый вопрос я не собирался отвечать. Лука умный. Он догадается почему. — Ты думаешь, тебе станет легче, если ты и другие вместо клейма будут видеть ленту?— Он покачал головой. — Ты не сможешь избежать реальности, Тилл, какой бы жестокой она ни была... И я говорю тебе это только потому, что не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. Мой взгляд невольно скользнул к его шее, где под воротом рубашки виднелась такая же белая лента, что и на моей. Когда я был ребенком, я неимоверно радовался каждому новому освоенному навыку, приближавшему меня к брату. Музыкальные инструменты, пение, этикет, танцы, история — я верил, что, изучая все это, становлюсь на него похожим и однажды смогу стать таким же. Мне нравилась эта мысль, а вот Луку мое стремление быть на него похожим раздражало. Только годы спустя я понял: не потому, что он считал это глупым, а потому, что волновался. Он был старше меня на десять лет, познал больше боли, утрат и ошибок, чем мне бы хотелось представить. Лука уже проходил этот путь, и, видя, что его младший брат идет по тем же следам, что и он когда-то, не мог допустить, чтобы его дорога жизни повторилась в моем лице.  После смерти мамы именно он пытался уберечь меня от всего, чего мог.  Прямо как сейчас.  — Я знаю, — равнодушно сказал я, взял одно пирожное и положил его на все еще пустое блюдце Луки. — Мне нужно еще немного времени. Пожалуйста, пойми меня правильно. И съешь уже хоть что-нибудь. Лука посмотрел на пирожное, хмыкнул, взял вилку, разрезал его на кусочки и отправил один в рот. Больше он не сказал ни слова. Это я ценил в нем больше всего: он умел слышать меня, даже если я не говорил ничего. Понимал мои немые просьбы. Не спрашивал о том, о чем спрашивать было не нужно. Не говорил о том, что еще причиняло мне боль. Понимал, что мне все еще нужно время. Много времени, которого у меня нет. После завтрака нас ждала аудиенция у Его Величества Короля. Я догадывался, о чем пойдет разговор, и от этого чувствовал легкую тошноту. Присутствие Луки помогало расслабиться, но лишь здесь, в столовой, пока мы наедине. Стоило нам переступить порог этой комнаты — и мы превращались в хищников. А хищники, оказавшись против более сильного представителя своего вида, могли легко сделать больно друг другу. — Ваше Высочество наследный принц, и Ваше Высочество второй принц, приближается время встречи с Его Величеством Королем. Дворецкий приблизился к столу, терпеливо ожидая, когда мы закончим трапезу. Я в последний раз посмотрел на еду: ни один кусок после этих слов больше не лез в горло. Лука поднялся, посмотрел на меня, и я заметил короткую, почти незаметную улыбку. Мы вместе отправились в тронный зал. Мы шли по коридорам дворца, и с каждым шагом я чувствовал, как сердце бьется все быстрее. Гулкое, тяжелое, как предвестие чего-то неизбежного. Воздух здесь всегда был пропитан чем-то давящим, почти осязаемым — смесью холода каменных стен и власти, витавшей в этих коридорах, как нечто живое. Тронный зал был огромен и величественен. Высокие колонны уходили ввысь, к расписанному куполу, где боги взирали вниз с потемневшей от времени росписи. Свет, пробиваясь сквозь витражные окна, дробился на сотни цветов и рассыпался на мраморном полу лужами света, но даже он казался здесь чужеродным, лишь разбавляя холод этого места. В глубине зала, на троне, к которому вела лестница, восседал король Урак. Наш отец. Его взгляд, ледяной и проницательный, упал на нас в тот же миг, как мы переступили порог.  Мы поклонились, согласно протоколу, подошли ближе и встали напротив него.  Король откинулся на спинку трона, скрестив пальцы, и, наконец, нарушил давящую на сознание тишину: — Как продвигаются дворцовые дела? Лука заговорил первым, без малейшего колебания: — Все идет своим чередом, отец. — Конкретнее, — приказал король. Лука безэмоционально отчитался о делах, которые вел. Я не слушал. Глядел в сторону, сосредотачиваясь на мерном биении пульса в висках. Когда Лука закончил, отец перевел взгляд на меня. — А ты, Тилл? Я сжал зубы. — Все в порядке. Король прищурился. — Правда? Я почувствовал, как его взгляд пронизывает меня насквозь. — Да, — я заставил себя говорить спокойно. Он изучал меня еще пару мучительных секунд, а затем кивнул. — Хорошо. Теперь сыграйте мне. Мои пальцы сжались, ногти впились в ладони. Я знал: этим все и закончится. Спустя минуту Лука уже держал в руках скрипку, что протянули ему слуги Короля. Вместе с ней он, как и всегда, нес вес ответственности, давящий на его плечи, и ожидание безупречной игры. Один из слуг молча подал ему смычок — холодный, будто вытесанный изо льда. Лука принял его, не отрывая взгляда от Короля. Урак восседал на троне с привычным безразличием на лице, но его глаза, острее любого лезвия, следили за каждым движением Луки. Я же едва мог стоять на ногах. Ноги ослабели, подчинялись с трудом, но я все же сделал шаг вперед, затем еще один. Фортепиано стояло справа от меня. Оно казалось чем-то отдаленным, чужим, будто я видел его не в реальности, а сквозь толщу воды. Когда я опустился на табурет, пальцы сами сжались в кулаки на коленях. Громкие удары сердца отдавались в ушах, смешиваясь с приглушенным гулом коридоров за дверьми. Лука стоял рядом, укладывая скрипку на своем плече. Он выглядел спокойно. На лице отражалась легкая усмешка, словно это была всего лишь репетиция, а не выступление по указке того, кто держал наши жизни в руках.  — Готов? — тихо спросил Лука, не отводя взгляда от струн. Мне не нужно было отвечать. Глубоко вдохнув я выпрямил спину. Лука провел смычком по струнам, и воздух в зале дрогнул.  Первый аккорд, чистый и звонкий, разорвал тишину, и она рассыпалась, словно разбитое стекло. Затем я, почти машинально, положил руки на клавиши. Их прикосновение было ледяным, но я заставил себя надавить. Глубокие, низкие ноты вступили в игру, откликаясь на мелодию скрипки.  Мы играли. Музыка начиналась мягко, словно колеблющийся свет свечи. Лука вел мелодию, тонкую, извивающуюся, как змеиный шепот. Я отвечал ему, вплетая в музыку темные, угрюмые ноты. Наш дуэт всегда был игрой баланса: легкость скрипки и тяжесть фортепиано. Лука поднимал мелодию выше, туда, где она звучала звонко, почти призрачно, а я тянул ее вниз, возвращая в глубины тьмы.  — Медленнее, — донесся голос с трона. Лука замер, смычок на мгновение застыл в воздухе, прежде чем он послушно изменил ритм. Я сжал челюсти, но тоже подчинился.  Король наблюдал. Мне было известно, что ему неважна сама музыка и то, как мы ее исполняем. Для него наше выступление было возможностью еще больше утвердить свою власть над нами. Мы играли не потому, что хотели, а потому, что нам так велели. 

Потому что таков был приказ доминанта.

Эта мысль ударила в голову, как раскат грома. Я замер, пальцы на мгновение зависли над клавишами. Лука тут же подхватил мой темп, скрывая промах, но бросил на меня быстрый взгляд — предостерегающий, требовательный. Сглотнув, я вернулся в музыку, отгоняя мешающие мысли.  Лука играл безупречно. Его движения были точными, уверенными, словно его пальцы управлялись невидимой силой. Я же чувствовал, как дрожат руки. Мы исполняли эту композицию сотни раз, но сейчас она звучала не так. Она изменилась: стала мрачнее. Лука ускорял темп, а я следовал за ним, вынужденный подчиняться ритму, установленному братом. Наша игра напоминала охоту: Лука заманивал, я держал добычу в ловушке. Но за кем мы охотились?  Точно не на Короля.  Отвращение поднималось в горле. Сейчас мы играли не для себя, а для него. По его указке. Как марионетки в театре теней. Каждое нажатие клавиши отдавалось в сердце горьким уколом. Я не хотел этого, но мои пальцы продолжали двигаться. Лука взметнул смычок, и мелодия вспыхнула, почти танцуя, но я вновь врезался в нее тяжелыми аккордами. Мы спорили в этой музыке, и никто из нас не мог остановиться. Звуки становились громче, настойчивее, их столкновение было неизбежным. Потому что мы приближались к концу.  Последняя нота повисла в воздухе, как вздох умирающего. Лука медленно опустил скрипку, а я отдернул руки, словно обжегшись. Мы оба молчали. Я закусил губу, чувствуя, как внутри нарастает тревога.  В зале воцарилась тишина. Король медленно поднялся. — Превосходно. — Превосходно, — повторил король, и от его голоса по телу пробежали мурашки. — Музыка, достойная моего слуха. Он поднялся с трона, спускаясь по ступеням к центру зала. Его шаги гулко отдавались в напряженной тишине, и в этот момент я понял: тревога — не единственное, что охватило меня. Это было что-то большее. Гораздо большее. Как если бы сама ткань мира вокруг склонялась перед той силой, что шагала к нам. Я скосил взгляд на Луку. Тот не пошевелился, но его дыхание стало тише, словно он не хотел привлекать внимание. Король остановился и сложил руки за спиной. Сейчас он смотрел только на меня. Улыбка на его лице была не просто насмешливой. В ней была скрывалась тьма.  — Я нашел твоего доминанта, — сказал он. Эти слова стали последней горсткой земли, что упала в мою могилу. Брошена она была той же рукой, что эту могилу мне и вырыла. — Будь готов спеть ему, когда он прибудет из другого королевства.  Тишина после этих слов была для меня тяжелее воздуха. Казалось, даже стены замка впитали их, словно древнее проклятие, от которого не укрыться. Я смотрел в лицо короля, но его черты расплывались перед глазами, вытесненные страхом, что вспыхнул внутри меня ледяным пожаром.

Вот он – доминант.

Меня замутило. В груди что-то сжалось, стало трудно дышать, словно кто-то сжал горло, не позволяя мне сделать ни вдоха, ни выдоха. Пепел снова проник в легкие.  — Тебе повезло, Тилл, — голос короля звучал почти нежно, но за этой напускной ласковостью скрывался смертельный яд. — В отличие от твоего брата, твоя судьба оказалась милосердной. Благородная кровь, а с ней и великая честь. Ты сможешь наконец-то достойно послужить королевству… хотя бы так. Он подошел ближе. — Продавая себя, — прошептал я, не осознавая, что мои мысли сорвались с губ. Король усмехнулся. — Да, Тилл. Хоть чем-то ты окажешься полезным. Я слышал, как где-то позади меня Лука резко втянул воздух. Может быть, он хотел что-то сказать, заступиться, но помнил: слова ничего не изменят. В этот момент, неосознанно, я начал чувствовать вес его имени на моей шее. Моего доминанта. Мне совсем не хотелось знать, как он выглядит и как звучит его голос. Каков его титул или сколько ему лет. Особенно я ни в коем случае не собирался представлять, каково мне будет, когда почувствую его прикосновения на своей коже. Воспоминания резанули сознание, вспыхнули в разуме, как огонь, оставляя за собой лишь обугленные угли. Голос отца, холодный, обволакивающий, чужой запах, руки, что держат меня слишком крепко… Я не осознавал, что начал дрожать. Вокруг меня было пепелище. Снова. — Ступай, — приказал король. — Делай что хочешь, пока можешь. Но не вздумай хоть как-то навредить себе. Только попробуй опозорить меня перед твоим будущим господином, и ты в очередной раз пожалеешь, что родился на свет. Я не двинулся с места. — Тилл. Голос его стал жестче. Я поднял голову и встретился с ним взглядом. Он видел ненависть и отвращение в моих глазах. И ему это нравилось.  Я не знал, что страшнее: этот взгляд или предчувствие того, что меня ждет. В конце концов я сделал то, что от меня и ожидали: исполнил приказ и ушел прочь из тронного зала.  Последним, что я услышал перед тем как сбежать был голос короля обращенный к Луке: — Ты был совершенен сегодня. Продолжай радовать меня и дальше, мой мальчик. Ну же, спой мне.

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

Мертвые мысли стекали по шее, забиваясь в царапины, как чернила в старый пергамент. Я надеялся, что смогу передохнуть, остудить голову сидя в музыкальной комнате, но вскоре меня нашел дворецкий. В голосе его скользило ровное, отстраненное почтение: — Сегодня ночью Его Величество Король будет ждать вас в своих покоях. Я догадывался, что это вскоре должно произойти и винил во всем имя, вырезанное Фатум в моих костях задолго до того, как я появился на свет.  Мне было пять, когда я впервые понял, что это значит.  Я вырос и осознал, что избежать этого невозможно. И все равно надеялся. Но теперь… Я сидел в музыкальной комнате, неподвижный, словно одно из каменных изваяний, украшавших дворец. Вокруг плясали теплые отсветы свечей, но их свет не грел. Музыка за стенами, едва уловимая, не заглушала мысли. Воздух, напитанный воском и пылью старых нотных страниц, был тяжелым. В груди сжималось предчувствие боли, а изнутри, как тлеющий уголь, поднималась тихая, бесполезная ярость.  Этого всего не избежать. Не изменить. Можно только сцепив зубы продолжать жить, в надежде, что однажды, все закончится.  Я не помнил, как оказался в своей комнате. Все размывалось перед глазами, исчезало словно в тумане. Пол под ногами был зыбким, воздух — мертвым. А потом — чужие руки. Они разобрали меня, словно куклу, методично и безучастно. Чьи-то пальцы расстегнули одежду, сдернули ее с плеч. Теплая вода коснулась кожи, влажная ткань скользнула по шее, где жгло от свежих царапин. Но только одни руки заставили меня очнуться. Они касались бережно, но уверенно. Провели по шее, стирая следы крови. Остановились, когда я вздрогнул, а затем продолжили, осторожно, так, будто им было не все равно. Это была Мизи. Я не видел ее лица, но знал, что она здесь. Ее руки двигались с привычной сдержанностью, безмолвным приказом направляя остальных слуг. Их прикосновения были равнодушны. Ее — нет. Она не просто смывала с меня грязь, которой еще не было, она будто пыталась стереть что-то большее. Я не знал, для кого — для себя или для меня. Но было тепло.  Когда меня вытерли полотенцами, одежда оказалась на мне прежде, чем я успел осознать это. Тонкая, легкая, почти невесомая ткань, которую носят наложницы Короля. А еще я. А затем — ее пальцы. Cнова. Они скользнули по моим волосам, перебирая пряди, поправляя прическу. — Не двигайтесь, Ваше Высочество, — ее голос был тихим, почти невесомым, но я услышал его. Слуга склонил голову, избегая моего взгляда, когда наносил легкий, почти невидимый макияж. Хотелось бы верить, что ему хоть немного совестно. Он все-таки прикладывает руку к тому, что меня отправляют на убой. Но совесть в этом месте никому не нужна. Здесь не выживают те, кто сомневается.  Процесс был долгим, но для того, кто воспринимает время искаженно, все прошло быстро. Перед уходом я увидел ее. Ленту. Светлую, гладкую, почти незаметную среди моих вещей. Прежде чем стражники увели меня, я схватил ее — быстрым, выверенным движением. Мизи ничего не сказала, но когда я сжал ткань в пальцах, мне показалось, что она все же заметила мое импульсивное решение. И промолчала. Пока стражники сопровождали меня в апартаменты, мои мысли были о Луке. Что король с ним делал, когда я ушел? Пройдя испытание тишиной, дверь, словно из ниоткуда нарисовалась передо мной. Две массивные створки. Тяжелые, как судьба. Я быстро накинул ленту на шею и завязал узел сзади, спрятав под ней клеймо. Затем вдох и выдох. Я попытался успокоиться и закрыть все свои чувства под замок. Жаль только, что у короля всегда найдутся для меня отмычки. Дверь открыли. Он встретил меня взглядом, и я опустил глаза в пол.  — Ты выглядишь достойно, Тилл. — Король пытался звучать нежно, но его голос вызывал во мне только одно — глухую, удушающую ненависть. — Не то что, сегодня утром.  Он сделал короткую паузу, словно пробовал на вкус свои же слова.  — Я ожидал большей покорности от тебя. Особенно теперь, когда ты знаешь свое место. Я ведь столько раз говорил тебе об этом, а ты мне не верил. Каждый раз упрямился. Он приблизился. — К чему это тебя привело? Я пытался не слушать его, но пепел уже проник в мое горло и начал душить меня изнутри. Жесткая, измазанная погребенной землей рука подняла мой подбородок, заставляя смотреть в его лицо. Он был слишком близко.  Скоро все начнется… — Дам тебе подсказку, — его пальцы легко скользнули к ленте на моей шее и сжали ее. Не до боли. Еще нет. Но достаточно, чтобы воздух застрял в легких. — Ты снова здесь. Как раньше. Я сдерживал свое отвращение как мог, но мое тело все равно начала сотрясать легкая дрожь. — Ты такой чувствительный, мой мальчик.  Пауза. — Мне это так нравится.  Он ожидал моей реакции, пока я всеми силами пытался сдержать свое желание и не дать вырваться ему на волю.  — Интересно, Айвену это тоже понравится?  Только не это имя. Нет-нет-нет. Я дернулся назад, но пальцы короля сжались крепче. Он заставил меня поднять голову, словно хищник, играющий с добычей. Я пытался не смотреть ему в глаза, но он не позволил. Губы его изогнулись в легкой улыбке. — Очень сомневаюсь. В тебе может понравиться только твое симпатичное лицо. Хотя даже это, как и все остальное, — моя заслуга. Неправда. — Хочу, чтобы ты запомнил кое-что хорошенько. — Он наклонился ближе. — Смотри на меня. Слушай и запоминай. Что бы ты ни делал, кем бы ни притворялся, Тилл, единственный человек, который будет готов смириться с твоим характером и потакать твоим прихотям, находиться прямо перед тобой.  Все во мне протестовало, все выло от отвращения и ярости. Мерзкое, омерзительное притяжение его власти давило на меня, обволакивало и душило. Как же хотелось отбросить эго мерзкую руку от моей шеи прочь и окрасить его лицо кровью. Не важно чьей. Главное – стереть его самодовольную улыбку с лица и хоть раз оказаться победителем в нашей битве, где заведомо проигравший всегда Я.  — О, ты так взволнован, мой мальчик, — он рассмеялся. — Мне это нравиться. Ты же знаешь.  Его дыхание коснулось моего уха, горячее и липкое, обжигая и оставляя ощущение, будто меня облили чем-то грязным. — Это безумно возбуждает. И тогда он потянул за ленту, развязывая узел. Я затаил дыхание, но узел легко разошелся под его пальцами. Лента соскользнула с моей шеи, обнажая чужое имя, что будет со мной до самой Смерти. Воздух в комнате стал тяжелее, будто впитал чужую волю, а тени от свечей заиграли на стенах зловещими силуэтами. Я судорожно сглотнул, но даже это движение показалось мне предательством — он наслаждался каждым моим жестом, каждым выдохом, каждой дрожью. Теперь я был полностью обнажен перед ним.  — Надеюсь, твой доминант все же почувствует боль, когда я возьму и докажу твою принадлежность мне, — пальцы короля скользнули по клейму, очерчивая каждую букву из которой состоит имя моего истинного. Почему-то он ничего не сказал про царапины. Но, судя по его улыбке, то, что он видел, приносило ему несравненное удовольствие. — Он сразу охладеет к твоему телу. Да и твоя душа ему не нужна. В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Горло сжалось. Холод растекся по венам, смыкая кандалы вокруг сердца. Вот чего он хотел. Айвен… Он хочет, чтобы Айвен отказался от меня? Чтобы, увидев меня сломленным, помеченным, он отвернулся и ушел? Оставил меня гнить у ног Короля? — Разве не замечательно, Тилл? Нет. Нисколько.  Я не выдержал и попытался вырваться, но пальцы короля стиснули мою руку, и в следующее мгновение меня швырнули на кровать. Воздух со свистом вырвался из легких, перед глазами заплясали темные пятна. Я не успел даже вдохнуть, как тяжелые ладони вдавили запястья в подушку. Его колени сомкнулись вокруг моих бедер, не давая пошевелиться. Король смотрел на меня с тем самым выражением, которое я ненавидел больше всего, — насмешка, смешанная с холодной, почти научной заинтересованностью.  Лента, еще недавно сулившая мне хоть какое-то подобие защиты, теперь стальной удавкой сковала запястья. Она не просто впивалась — она вгрызалась в плоть, оставляя на коже кровавые, почти черные борозды, которые намертво запечатывали любую, даже самую призрачную, надежду на побег. — Нет… — выдохнул я, но король только усмехнулся. — Да, — прошептал он, наклоняясь ко мне и касаясь губами моей шеи. Отвращение и страх слились воедино, накатывая волной, от которой хотелось кричать. Я из последних сил рванулся в сторону, но его рука крепко легла мне на грудь, приковывая к постели.  — Тише, мой мальчик, — он небрежно провел ладонью по моему телу, смакуя свою власть. Как же я ненавижу свою беспомощность перед ним.  Я чувствовал, как его губы скользят по моей шее, оставляя за собой жгучие следы и запах горелой плоти. А затем пришла боль. Его зубы сомкнулись на моей коже — сильно, яростно, почти с бешенством. Резкий всплеск мучения пронзил меня словно молнией, я дернулся, но его хватка только усилилась. Стоило мне вскрикнуть, как он тут же впился в другую сторону шеи, кусая еще глубже. Я задыхался, пытался вырваться, но его пальцы с силой вдавливались в мое тело и руки. Он оставлял метки. Глубокие, болезненные, чтобы не исчезли так скоро. Я сжал зубы, чтобы не застонать от боли, но предательский звук все же сорвался с моих губ. Было ужасно страшно, мерзко и гадко. Я догадывался, зачем он это делает: хочет, чтобы боль стала моим отражением. Чтобы всякий, кто посмотрит на меня, увидел не человека, а его собственность. Я снова попытался вырваться, но он с легкостью удержал меня, заставляя признать свое поражение. — Ты же знаешь, Тилл, — король прижал ладонь к моему горлу, не сжимая, просто чувствуя, как бешено бьется моя жизнь под кожей. — Я никогда не отдам тебя ему полностью. Айвен.  Теперь он даже не произнес его имени — как будто оно было слишком ничтожным. Я стиснул зубы. Хоть оно не было моим, но оно принадлежало мне.  Боль, злость и чрезвычайное отчаяние поглощало меня. Куклы не сопротивляются, но люди – да. Они еще и ломаются.  Я ломаюсь.  Не хотел позволять ему быть правым и не мог допустить, чтобы все это закончилось именно так. Я дернулся, вкладывая всю силу в движение, но он словно ожидал этого. В мгновение ока его пальцы сомкнулись на моем горле, а тело вдавило меня в постель. Темные пятна снова затанцевали перед глазами. Он улыбался, ощущая мою дрожь. — Все еще пытаешься бороться? — прошептал он, склоняясь ближе. — Ты же помнишь, Тилл, у всего есть последствия. Я не ответил. Я просто не мог. Воздух стремительно уходил, и король ослабил хватку, не давая мне утонуть в спасительном забытьи. — Будь хорошим мальчиком. Я жадно вдыхал воздух, и вдруг мысль о матери, о ее спасительных объятиях, теплых руках и нежном голосе, пронзила сознание. Я почти окунулся в эти воспоминания, почти коснулся их спасительной глубины, как вдруг всем телом ощутил мерзкое, нарастающее возбуждение короля, что жестоко вырвало меня из спасительного забытья, бросив обратно в ужасающую реальность. Он терся об мои бедра своим уже твердым членом. На короле была лишь легкая ночная туника. На мне же… Я не хотел об этом думать.  Сначала мне казалось, что я смогу справиться. Что если достаточно постараться, можно выдержать. Пережить. Но раз за разом он доказывал мне обратное. Этот кошмар закончился бы, если бы я умер.  Почему я не умер? Отчаянье окончательно поглотило меня и полилось по моей щеке. Король уже стягивал с меня одежду. Он что-то говорил, пока его губы скользили по моей шее, по ключицам, но мне было слишком больно, чтобы слышать. Клеймо жгло, а укусы саднили. Мама… Если бы ты была здесь, ты бы спасла меня? Или это моя судьба — потерять и тебя, и себя? Его поцелуи спускались все ниже. Я не мог перестать плакать. А дальше… дальше я не хочу вспоминать. Скажу только одно: было больно. Очень.

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

У каждого человека есть имя.  То, которое дают при рождении, исчезает с последним вздохом того, кто дорожил им. Но есть и другое. То, что останется у человека до тех пор, пока плоть не заберет богиня Смерти — Морта. Имя, дарованное Фатум, для кого-то — благословение. Для кого-то — цепь, сковывающая каждое движение, каждый шаг. Мне было пять, когда я впервые понял, что это значит.  У моего брата, Луки, клеймо появилось в том же возрасте, что и у меня. Он прожил двадцать лет без него — без предначертанного пути, без тени судьбы, без железного обруча на горле. С возможностью выбирать, кем стать, куда идти, кого любить. Но когда имя проявилось на его коже, его истинная умерла. Человек, с которым он должен был разделить жизнь, испустил последний вздох в ту же ночь, когда буквы запеклись на их шее. Я помню его взгляд в тот день. Помню, как он стоял у окна, касаясь клейма кончиками пальцев. Его глаза стали олицетворением солнечного затмения. — Это ошибка, — шептал он. — Фатум ошиблась. Но Боги не ошибаются. Лука остался без судьбы. А значит – без будущего. И я… я был всего лишь ребенком, но уже тогда понял, что не хочу, чтобы это случилось со мной. В тот день, в десять лет, я ощутил холодную ярость по отношению к богам и их решениям. В частности к Фатум. С тех пор, вспоминая рассказы матери об истинных и их вечной любви, дарованной свыше, я думал только о Лукином клейме. О затмении в его глазах. И о потухшем солнце.

Мне было пять, когда я впервые

понял, что это значит. 

Десять — когда научился

ненавидеть это.

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

Музыка сплеталась с голосами гостей, с перезвоном бокалов, с шелестом сотен платьев и юбок, струящихся по мраморному полу, будто пена прибоя. Вино и мед, горячий воск и благовония с далеких южных рынков насыщали воздух. Сотни свечей отражались в хрустальных люстрах, заставляя зал сиять, словно ночное небо, усыпанное звездами. Тонкие колонны тонули в кружеве виноградной лозы и алых роз. Их лепестки, словно капли крови, падали на белоснежные скатерти. Все вокруг было сплошной сказкой, вырезанной из золота и шелка. Бал, который я помогал организовывать две недели, обрел свою жизнь. Но этот праздник принадлежал всем, кроме меня, хоть и был устроен в мою честь. — Оставьте нас, — раздался знакомый голос, и слуги, не проронив ни слова, покинули комнату, оставляя нас наедине. Я посмотрел на отражение в зеркале. Лука, как всегда, выглядел безупречно. Ослепительно белая блузка с золотой вышивкой и корсет подчеркивали благородную осанку. Объемные кружевные рукава красиво спадали на запястья. Его золотистые волосы были аккуратно собраны в низкий хвост, лишь несколько прядей выбились и падали на виски. Лука совсем не казался напряженным, в отличии от меня. — Тебе идет этот цвет, — сказал он, подходя ближе. Я невольно сжал пальцы на подлокотнике кресла. — Ты пришел проверить, готов ли я? — Я пришел проверить, как ты. Я горько усмехнулся. — Разве есть разница? Лука лишь коротко вдохнул, не отвечая сразу, затем легко опустился передо мной на одно колено, совсем не беспокоясь, что корсетная юбка запачкается. Его пальцы легли мне на подбородок, едва касаясь — знакомый жест, который я ненавидел, когда он исходил от другого человека. Но Лука не собирался владеть мной. В этом прикосновении не было ни власти, ни притязаний.  Его взгляд задержался на белой кружевной ленте, обвязывающей мою шею. У него была точно такая же. Она казалась лишней в моем образе, совершенно неуместной в этот вечер. Но меня это не волновало. Лучше выглядеть нелепо, чем омерзительно.  На мгновение в его глазах мелькнуло что-то странное. Не то жалость, не то раздражение. Может, мне показалось? — Тилл, — он нахмурился. — Если бы я мог уберечь тебя… Я резко отвел взгляд. — Ты не можешь. — Знаю. Тишина легла между нами, пропитанная несказанным, но чем-то очень важным. Лука убрал руку, но не отстранился. — Я буду рядом, — сказал он. — Я буду аккомпанировать тебе. — Ты думаешь, это меня утешит? — Думаю, ты не сможешь петь без меня. Я хотел сказать что-то резкое, но язык не повернулся. Потому что он был прав. Лука поднялся на ноги и, склонив голову набок, внимательно посмотрел на меня.  Золотая серьга в ухе блеснула в свете свечей. — Ты можешь ненавидеть меня за то, что я ничем не могу помочь. — Он тихо вздохнул. — Но ты не сможешь запретить мне стоять рядом. Я сжал пальцы на подлокотнике кресла еще сильнее. — Ты ведь понимаешь, что это ничего не изменит? — Конечно, — кивнул он. — Но когда ты выйдешь на сцену… тебе будет казаться, что ты один. Я хочу, чтобы ты помнил — это не так. Я поднял на него глаза. — Почему? — Потому что я твой старший брат. Простые слова, сказанные без всякого пафоса или фальши. Я не знал, верить ли ему. Но, кажется, очень этого хотел. Замок в моем сердце тихо щелкнул. У Луки в рукавах тоже были припрятаны отмычки. — Ты завидуешь мне? — спросил я, но не с обидой, скорее с легким отчаянием. Лука улыбнулся уголками губ. — Тебе не нужно об этом знать. Брат легко коснулся моего плеча, затем развернулся к выходу. — Я встречу тебя в зале. Дверь за ним мягко закрылась. Я остался в комнате один, глядя на свое отражение. Все вокруг потускнело. Каждая черта лица становилась будто чужой. Страх, словно мутный туман, заполнял пространство. И я, стиснув зубы, смотрел на себя в попытке найти хоть что-то, за что смогу ухватиться. Но в глазах — отчаяние. Чувства — обрывки, которые невозможно соединить в одно целое. Я жил в этом замке, в этом проклятом месте, где каждый уголок был пропитан жестокостью и всепоглощающей тоской. И даже когда я пытался найти что-то, что могло бы утешить меня, что-то кроме музыки, что заставляло бы хотя бы на миг забыться, меня снова охватывала эта холодная, безжалостная реальность.  Лука говорил, что я не один. Но в глубине души я знал: никто не сможет быть рядом со мной в тот момент, когда я начну задыхаться от влияния пепла. Никто не может быть рядом с тем, кто обречен на вечную борьбу с судьбой. Король… мой отец. Его воля и его правила. Они запечатаны не только в его жестоких словах и поступках по отношению ко мне. Они пронизывают меня изнутри. И как бы я ни пытался убежать от них, как бы я ни пытался сделать хоть что-то для себя, я не могу сбежать от своего места. От своей роли и сущности. От своих страхов. Я понимал, что есть кто-то, кто уже ждал своего часа. Мой доминант, человек, который докажет мне, что в этом мире нет места ни для свободы, ни для надежды. Не уверен, как все пройдет — буду ли подавлен от начала и до конца, умирая изнутри, или, наоборот, буду пытаться уцепиться за то, что люди нарекли судьбоносной встречей? Особенно, если она сможет уберечь меня от короля.  Говорят, что встреча с истинным меняет все. Что это момент, который невозможно забыть. Что связь между истинными — нечто древнее, нерушимое, превосходящее любые законы и приказы. Вот бы все это было ложью.  Я мог только догадываться, что почувствую, когда увижу его. Станет ли мне легче? В отличии от Луки, мне выпал шанс встретиться с человеком, с именем которого умру. Или, наоборот, я глубже погружусь в собственное отчаяние? Но одно я знал точно: в этом мире, в котором каждый мой шаг предопределен, я не смогу ничего изменить, как бы ни пытался. Моя жизнь была заранее прописана. Эта встреча и этот день неизбежны, как вечерний закат, который приходит, чтобы уничтожить свет. В конце концов, сколько бы я не сопротивлялся, моя душа, как и тело, будет порабощена. Только пока не известно кем именно.  Мои мысли разорвал приглушенный стук. Я вздрогнул. Кажется время пришло. — Войдите, — голос прозвучал глухо, как эхо в пустом зале. Дверь отворилась, и внутрь шагнул один из стражников.  — Ваше Высочество второй принц, — он поклонился. — Вас ожидают в бальном зале. — Ожидайте меня за дверью. Мне нужно еще пару минут.  Стражник не возразил. — Как прикажете, принц. Он вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Я снова остался один. Несколько минут. Несколько глотков воздуха перед тем, как я окажусь запертым в песочных часах в ожидании момента, когда мое время выйдет. Утечет сквозь пальцы. Я повернулся к зеркалу, снова встречаясь взглядом со своим отражением.  Пора.   Стражники склонили головы, молча распахивая тяжелые створки. За порогом звучала музыка, смешивались голоса, а воздух был пропитан сладковатыми ароматами вина, свечей и свежих цветов. Первый шаг на встречу судьбе был сделан.

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

— Ваше Высочество, примите мои искренние поздравления, — с легким поклоном произнес пожилой маркиз, седина его волос отливала серебром в свете свечей. — Как велика честь быть свидетелем столь знаменательного события. — Благодарю, милорд. Очень рад, что вы почтили празднество своим присутствием.  Хорошо, что я заранее побеспокоился о том, чтобы выучить все возможные ответы на предсказуемые вопросы дворян. Без подготовки было бы куда сложнее стоять здесь и с невозмутимым лицом отвечать на голоса, наполненные притворным почтением и едва скрытым любопытством.  — Судьба наконец отметила вас своим благословением. Это действительно великий день – мы удостоены чести разделять с вами ваше счастье, — раздался мягкий голос супруги Маркиза.  Она была облачена в алое платье, а на ее тонком запястье переливались браслеты из черного золота, сверкающие, как застывшие капли ночного неба. — Сегодня вы ведь представите нам вашего доминанта, Ваше Высочество? Мы все с нетерпением этого ждем. Втайне, мы до сих пор скорбим, что не знаем ничего об истинной Его Высочества наследного принца. Желаем удостовериться, что хоть вас Фатум одарила чудесным спутником жизни. Я хотел просто кивнуть и закончить разговор, но прежде, чем смог это сделать, к нам тут же подступили новые собеседники. Они с радостью воспользовались возможностью обсудить столь запретную тему со мной, пока рядом не было брата.  — Госпожа говорит истину, Ваше Высочество. Ваши подданные до сих пор глубоко сопереживают утрате Его Высочества принца Луки. Именно поэтому сегодня в городе все храмы будут открыты до самого утра. Люди молят богов, а в особенности Фатум, о том, чтобы ваша судьба не была столь жестокой, как судьба наследного принца.  Я просто стоял и молчал. Никто и представить себе не сможет, как же было сложно слышать эти слова.  — Ваш истинный, кем бы он ни был, должен считать себя самым счастливым человеком во всем Клематисе, — вмешался лорд Акорн. — Он ведь будет единственным живым истинным королевской семьи Романум, до тех пор, пока не придет час, когда вы, Ваше Высочество, а также наследный принц, обзаведетесь законными наследниками. Тогда нам останется лишь ждать, когда ваши дети переживут клеймирование. Он сделал паузу, а затем добавил с легкой задумчивостью: — Но до этого дня не каждый, кто присутствует в этом зале, сможет дожить. — Именно поэтому, нам очень важно убедиться, что Фатум разделила вашу душу с достойным человеком, — Маркиз подхватил мысль лорда Акорна, и я ощутил, как воздух стал тяжелее от веса сказанных только что слов.  Каждый, кто стоял рядом, согласно кивнул, мысленно соглашаясь со сказанным. А я не знал, что мне делать. Бездумно кивнуть или скромно улыбнуться? — Ваше Высочество, простите, что прерываю ваши размышления, но мне, как и остальным гостям, очень любопытно… — протянула одна из придворных дам, игриво приподняв бровь. — Почему вы за маской скрываете имя вашего истинного? Благодаря приглашению мы знаем лишь одно: ваш доминант — мужчина. Но нам бы хотелось узнать больше до официального представления. Другая дама несмело предположила: — Возможно, Его Высочество утаивает имя потому, что его доминант — дворянин, и сейчас он среди нас? Фраза была произнесена негромко, но в этот миг вокруг повисло напряженное молчание. Все тут же обратили свой взор на мою шею. Я почувствовал зуд от их пристального внимания.  — Таков приказ Его Величества Короля, – коротко ответил я.  Леди понимающе склонила голову, но в глазах все еще сверкал неподдельный интерес. — И простите, но я не могу вам ничего сообщить о своем доминанте.  Потому что сам ничего не знаю о нем, кроме его имени.  — Мы вас поняли, Ваше Высочество, — протянула она, улыбаясь уголками губ. — Что ж, тогда нам остается только ждать официального объявления. — Как и всему королевству, — добавил лорд, поднимая бокал вежливого согласия. Я кивнул, надеясь, что этот разговор наконец завершится, и я смогу ненадолго отлучиться, но в следующий миг к нам подошли новые гости. — Ваше Высочество, — заговорил мужчина с орденами на груди, которого я узнал как герцога Альберта. — Нам стали известны некоторые подробности сегодняшнего празднества. Не могу не уточнить у вас: верно ли, что принцы сегодня выступят перед гостями? Мое сердце пропустило удар. — Верно. — Какая радость! — вскрикнуло несколько дворян.  Остальные переглядывались с улыбками на лице. Я их понимал: не каждый день удается послушать музыку потомком богини Музы. — Ваши выступления всегда поражают, а в такой знаменательный вечер это будет истинным даром для всех нас! — Надеюсь, ваши ожидания будут оправданы, — мой голос оставался сдержанным, но я чувствовал, как напряжение сковывает плечи. Слишком много людей вокруг. Слишком долгий разговор. Хуже – этому нет конца. — И когда же наступит этот момент? — с улыбкой спросил молодой барон. — После третьего танца, — голос подошедшего ко мне Луки украл взгляды гостей. Я почувствовал, как напряжение спадает с моих плеч. Лука одним своим появлением прервал поток неудобных вопросов, которые наверняка были бы озвучены позже. Дышать стало легче – мне больше не придется быть центром всеобщего внимания. Лука, не ожидая от меня благодарностей, просто принял на себя эту нелегкую роль. Я передал ему благодарность через взгляд, но он не смотрел на меня. Все его внимание было сосредоточено на гостях.  — Ваше Высочество наследный принц! — голоса слились в одно, и все вокруг мгновенно склонились в поклоне. Лука ослепил всех своей красотой. Не нужно было видеть королевский наплечник, чтобы понять: он — божественного происхождения. Несколько секунд никто не решался разорвать этот момент. А затем волнение прорвалось в слова. — Какая радость видеть вас, Ваше Высочество, — с глубоким поклоном произнес маркиз, глядя на Луку с откровенным восхищением. Вслед за ним заговорили и другие. — Ваше Высочество, вы выглядите, как всегда, безупречно! — Этот бал — настоящее чудо. Мы с супругом не можем прекратить наслаждаться антуражем и закусками! — Так наплечники у принцев все же разные… Мне почему-то казалось, что в честь такого праздника, они наденут одинаковые. — Я тоже об этом думала! Но согласись, голубая ткань второго принца приятно дополняет фиолетовую на наплечниках Его Высочества наследного принца. Они оба такие красивые!  — Королевская семья может гордиться вами.  Лука отвечал гостям размеренно, не спеша, но при этом не давал собеседникам слишком долго задерживаться на одной теме. Его вид оставался безупречным, а голос завораживал всех. Я медленно выдохнул, позволяя чужим голосам унести меня прочь от собственных мыслей. Его присутствие делало все разговоры менее удушающими. — Ваше Высочество, позвольте спросить, — заинтересованно спросил очередной придворный, — как чувствует себя Его Величество? Мы все были поражены его речью на открытии бала! Я слегка напрягся. Этот вопрос не был просто проявлением вежливости. Все в этом зале знали, что бал был организован в мою честь. Все знали, почему. И сейчас этот человек спрашивал не просто о здоровье короля. Он спрашивал о том, как король принял тот факт, что и его второй сын оказался сабмиссивом. — Король чувствует себя прекрасно, — коротко ответил я, снова ощущая, как его взгляд на троне прожигает мою спину.  — О, это замечательно. Его Величество — истинный пример правителя. — Поддержала разговор дама в серебристо-голубом платье, улыбаясь уголками губ. — Истина говорит через ваши уста, — подхватил кто-то еще. — Его Величество достаточно ясно выразил свое мнение во вступительной речи, — ровным тоном сказал Лука, отводя внимание от меня. — Разумеется, конечно, — поспешно отозвался придворный, но его интерес был слишком явным. Возникла короткая пауза, заполненная лишь приглушенными звуками музыки. — К слову о вступительной речи, — раздался голос супруги маркиза. — Его Величество упомянул, что намерен сделать сегодня одно важное объявление. Мы все были заинтригованы. К нему тут же присоединились другие: — Да, истинная загадка! — Может быть, Его Высочество знает, о чем пойдет речь? Я не знал. Король не говорил со мной об этом. Но я мог догадаться, что это будет связано со мной. Точнее, с моим доминантом. — Принцы, позвольте поинтересоваться, — теперь заговорил еще один дворянин, высокий мужчина с резкими чертами лица. — Какая музыка будет исполнена этим вечером? Лелею надежду, что это «My Clematis». Мы с супругом так давно не слышали ее в стенах дворца… — Это сюрприз, милорд, — Лука улыбнулся, но в его голосе было достаточно твердости, чтобы пресечь дальнейшие расспросы. Тем не менее, поток вопросов не иссякал. Разговоры, словно удушливая волна, нарастали, теснили, подступали ближе. Музыка, смех, запах вина, духов, горячего воска — все это смешивалось в единую тягучую массу, от которой кружилась голова. — Ах, сколько же тайн! — с легким смехом произнесла одна из дам, изящно обмахиваясь кружевным веером. — Но это лишь добавляет волнения. Мы ждем с нетерпением! — Уверен, каждый найдет для себя ответ в тот момент, когда музыка зазвучит, — Лука снова взял на себя ответ, а я лишь кивнул, предпочитая сохранить молчание. Третий танец был все ближе. Время неуловимо шло вперед. Гости прибывали и прибывали, заполняя зал многоголосым гулом. Мне казалось, я даже различал звучание языка Королевства Эллады, перемешанного с другими голосами. Лица размывались, имена терялись в общем шуме. Я отвечал машинально, не вникая в смысл вопросов, не слушая, кто и что говорит. Все слилось в единый поток: смех, приглушенные тосты, мимолетные прикосновения к руке, склоненные головы в поклонах. Напряжение не спадало. Я даже не заметил, как зазвучала мелодия третьего танца. Танцующие пары начали движение, платья и юбки взметнулись, закружившись в вихре цветов и ткани. Свет свечей, отражаясь в зеркалах, разрастался сотнями бликов, дробился на сотни образов — силуэты партнеров, скользящих по залу, отражались вновь и вновь, будто тени в застывшей воде.  Я не двигался, просто наблюдал, как гости кружатся, сливаясь в едином ритме. На мгновение бал стал выглядеть именно таким, каким должен был быть: легким, безмятежным, сказочным. Но мне не позволено было задерживаться в этом мгновении. Я сидел на своем троне, расположенном по левую руку от короля. Лука, опустив взгляд, сидел по правую. Он выглядел спокойным, но я знал, что это лишь искусно выстроенная маска, как и моя. Его пальцы небрежно касались подлокотника, словно он лишь краем сознания присутствовал здесь, но я видел, как его взгляд внимательно скользит по толпе, выискивая что-то, что заметил лишь он один. Я же наблюдал за дамой в нежно-розовом платье, ее легкие движения, тонкий изгиб шеи, когда она поворачивалась к партнеру, напоминали о чем-то призрачном. Представлял, как выглядела бы Мизи на балу, если бы ее статус позволил ей быть здесь. Она бы выбрала платье в тон своих волос? Танцевала бы каждый танец, или же держалась в тени, лишь наблюдая? Я не знал, но мне хотелось знать.  — Вскоре придет время вашего выступления, — неожиданно заговорил король, разрывая ткань моей иллюзии.  — Лука, ты сыграешь на виолончели, Тилл — на фортепиано, — продолжил он, не выказывая ни капли сомнения в своем решении. — Вы начнете с «Terra incognita». Я любил эту мелодию. Она была пропитана тоской по чему-то далекому, неуловимому, тому, что нельзя назвать словами. Она была соткана из теней прошлого, из отголосков забытого будущего. В каждом ее аккорде звучала тень чего-то утраченного, призрачного, ускользающего. Она напоминала мне о детстве, о временах, когда я еще не знал, какой окажется моя судьба. Когда я мог верить, что у меня есть выбор. — Затем, — король посмотрел на меня, и в его взгляде не было мягкости, — ты, Тилл, сыграешь «Mea culpa». Скрипка. Мелодия скорби и признания. Она  распадалась в воздухе, будто исповедь, сделанная перед самим небом. Я научился играть ее когда мне было одиннадцать. Это была первая мелодия, которую я сыграл полностью, без единой ошибки, потому что не мог позволить себе допустить даже малейшую фальшь. Я посвящал ее матери — посмертно и до сих пор. Сквозь голос струн рвался голос моей души, будто пытался вымолить прощение за то, что никогда не будет прощено. В каждом звуке звучало раскаяние, мольба о прощении за что-то, что никогда не будет прощено. Она была слишком личной. Слишком моей. Но даже ее исполнение не было худшей частью этого вечера. — А затем ты споешь «Jus primae noctis». Слова впились в меня, как кинжалы. Я стиснул зубы, заставляя себя не выдать эмоций. Всей душою ненавидел эту песню. Каждый звук в ней, каждое слово, каждый смысл, которым она была пропитана. Она выворачивала меня наизнанку, вытягивая нутро и превращая его в цветы, которые завянут и сгниют еще до рассвета. Но другим она нравилась. Более того, многие с ее помощью признавались своим истинным в любви. Король намеренно выбрал эту песню: он знал, что она вызовет восхищение у всех остальных — и боль у меня. Заставить меня петь эти слова будет его самым изощренным способом напомнить мне о моей сущности. Он вонзит мне кинжал в душу с помощью чужих слов, исходящих из собственного горла. — Я не потерплю ошибок, Тилл. Ты сделаешь так, как сказано. И сделаешь это безупречно. Я заставил себя выдержать его взгляд. Внутри сжималась темная пропасть гнева, но я молчал. Молчание было единственным оружием, которое я мог обратить против него. Король смотрел долго, будто ждал, что я дрогну, что опущу глаза или, хуже того, попытаюсь возразить. Но я не дал ему этого удовольствия. Внезапно раздался последний аккорд третьего танца. Танцующие пары замерли в финальных позах, их дыхание слилось с приглушенными звуками музыки. — Приготовьтесь, — тихо произнес король, затем едва заметно махнул рукой, подзывая слуг. Он приказал им принести инструменты. Слуги тут же склонились в низком поклоне, прежде чем поспешить выполнить его приказ. Где-то в глубине зала поднялся громкий голос: — Прошу минуточку внимания! Звон бокалов стих. Музыка оборвалась. Все взгляды устремились к трону. Я сжал кулаки, готовясь ко всему, что должно было произойти дальше. Человек отца, один из королевских распорядителей, шагнул вперед, поднимая руку, призывая всех к молчанию. Разговоры угасли, в зале воцарилась торжественная тишина. Король неспешно поднялся. Его величественный силуэт отбрасывал длинную тень на полированные мраморные плиты. Взгляд скользнул по собравшимся — тяжелый, властный. Даже не произнеся ни слова, он заставлял всех замереть в ожидании.  — Сегодняшний вечер — особенный, — его голос был глубоким, уверенным, заполняющим собой все пространство зала. — Как всем вам всем известно, королевство Романум благословлено богиней Музыки. Ее кровь течет в жилах моей семьи. Гости слушали, затаив дыхание. — Музыка, рожденная нами, не просто прекрасна, — продолжил он, обводя зал взглядом. — Она обладает силой, способной исцелять души. Он сделал паузу, позволяя словам проникнуть в сознание каждого. — Сегодня я окажу вам великую честь и позволю трижды услышать музыку моих дорогих сыновей. Прошу вас насладится этим мгновением сполна и оценить красоту музыки по достоинству. Аплодисменты разорвали тишину. В этот момент слуги внесли инструменты: изящную, из белого дерева скрипку, покрытую тонкими золотыми узорами, и виолончель, массивную, строгую, с глубокими вырезами и блестящей поверхностью. Виолончель отдали Луке. Он принял ее с равнодушным лицом, без малейшего трепета или благодарности, но стоило королю кивнуть в знак начала выступления, как его выражение изменилось. Он мгновенно перешел в роль наследного принца. Лука мягко улыбнулся — очаровательно, как того требовал этикет. Его движения стали плавными, элегантными, наполненными легкой, аристократичной грацией. Каждый его шаг был выверен, каждый поворот головы точен, будто он не просто шел, а исполнял невидимый танец, в котором все должно было быть безупречно. Я же не мог и не хотел подстраиваться под этот образ. Меня обуревала злость, а усталость сжигала тело, но сильнее всего душил приказ короля. Я не хотел играть. Не хотел исполнять музыку на потеху толпе по его приказу. Я сел за фортепиано, ощущая холодную гладкость клавиш под пальцами. Лука сел рядом, устроив виолончель между колен, слегка наклонив голову, чтобы удобнее расположить инструмент. Зал ждал. Все взгляды были прикованы к нам. И потому каждый звук, каждый наш вздох, каждое движение было слышно отчетливо, будто в пустом помещении. Мы переглянулись. Лука чуть наклонил голову, я коротко кивнул в ответ. Мы давно научились понимать друг друга без слов. Первые звуки «Terra incognita» родились в воздухе, будто осторожный шепот. Лука провел смычком по струнам, и низкие, глубокие ноты прорезали тишину, словно эхо далекой грозы. Они не спешили — тянулись, разливались, наполняли зал бархатным звучанием. Следом за виолончелью зазвучало мое фортепиано. Его ноты отозвались мягкими, приглушенными аккордами, словно капли дождя, скользящие по стеклу. Мелодия росла, будто пробуждающееся предчувствие, осторожно и бережно, заполняя собой пространство, но не захватывая его полностью. Она звучала, как дорога, уходящая за горизонт. Голос виолончели был тоскливым, почти печальным — он рассказывал о далекой земле, куда никто не может добраться. Я подхватывал, добавляя фортепиано — легкие, парящие ноты, которые вскоре превращались в уверенные аккорды, поддерживающие основной мотив. Эта мелодия была олицетворением моего королевства. Ее нельзя было назвать мрачной, но в ней звучала тоска. «Terra incognita» пробуждала давно забытые воспоминания. Зал слушал, затаив дыхание. Последние ноты растворились в воздухе, словно последний теплый луч заходящего солнца. На несколько долгих мгновений после завершения никто не произнес ни слова. И в этой тишине что-то необъяснимое растянулось между нами и сотнями людей. А потом раздался первый хлопок. Он эхом прокатился по залу, за ним второй, третий, и вскоре все пространство наполнилось аплодисментами. Они нарастали, становились громче, переполняли стены, отражались в зеркалах, звучали в унисон с биением моего сердца. Я совру, если скажу, что мне это не понравилось. Аплодисменты — не всегда просто формальность. Иногда они наполнены чем-то настоящим. Люди были восхищены. И мне, как бы я ни пытался это скрыть, было приятно. На одно короткое мгновение зал показался мне светлее, чем был раньше. Музыка действительно творит чудеса с человеческими сердцами. Но лишь на мгновение. Королевский слуга поднял руку, призывая гостей прекратить шум. Аплодисменты стихли. Я поднялся из-за фортепиано, чувствуя, как подкашиваются ноги, но заставил себя двигаться плавно, сдержанно. Как подобает принцу, на которого устремлены сотни взглядов. Они прожигали мне кожу. Слуга поднес скрипку. Я принял инструмент, ощущая его холодную гладкость. Несколько секунд я просто смотрел на нее, настраивая себя на исполнение. Mea culpa. Эта мелодия всегда давалась мне тяжело. В ней было слишком много сложных переходов, слишком много аккордов, которые требовали предельной точности. Но дело было не только в технике. Эта музыка была пропитана моими чувствами. Она вытягивала из исполнителя все. Я пристроил скрипку на плечо, закрыл глаза и провел смычком по струнам.  Звук был чистым, как звон хрусталя. Плавные, глубокие движения смычка вызывали дрожащие, насыщенные звуки, которые словно разрывали пространство. «Mea culpa» была исповедью, криком души, ураганом из нот, который нельзя было просто сыграть — его нужно было прожить. Мелодия лилась, то взмывая вверх, как предсмертный вздох, то опускалась в болезненные, мучительные аккорды. Каждый штрих, каждый взмах смычка, каждое движение пальцев по струнам было наполнено напряжением. Скрипка пела, рыдала, умоляла и проклинала одновременно. Я отдавался музыка, а она отдавалась мне в ответ. Тело становилось тяжелым, лоб покрылся испариной, а дыхание начало сбиваться. Но я не мог остановиться. У меня была только скрипка и воспоминания о матери. Люди в зале перестали существовать. Мысли тоже.  Остались только я и моя вина.  Последний звук оборвался, словно обрезанный лезвием. Я стоял в центре зала, скрипка все еще была прижата к плечу, мои руки дрожали. Вдох. Еще один. Я судорожно втянул в себя воздух, как человек, который только что вынырнул из ледяной воды, после долгого погружения. Мне казалось я задыхался, пока аплодисменты заполняли зал. Я слышал их, но будто через толщу воды. Чувствовал себя неудавшимся утопленником. Я устал. Каждая мышца горела, руки тяжело обвисли по бокам, а грудь сотрясали быстрые вдохи. Как я должен сейчас петь? Мои пальцы дрожали. Голова была пуста. Взгляд прожигал мне спину. Я обернулся и посмотрел на короля. Тот улыбался. Я все еще хватал воздух ртом, не в силах успокоить дыхание. Сердце бешено стучало в груди. Что-то в выражении его лица вызывало у меня странные, не до конца осознаваемые чувства. Король вдруг поднял руку, и зал тут же подчинился — аплодисменты мигом стихли. Мой взгляд сам нашел Луку. Он тоже смотрел на отца, в его глазах отражалось потухшее солнце. Напряжение в его позе было почти незаметным для окружающих, но я знал Луку достаточно хорошо, чтобы заметить. Король поднялся. Зал зашумел — не громко, но достаточно, чтобы стало понятно: никто не ожидал, что он заговорит снова. — Сегодняшний бал — вечер, посвященный моему сыну, — раздался его ровный голос. — Королевство приветствует принца Тилла, как проявившегося сабмиссива. Я слушал его с опаской, словно каждое слово могло ударить, разрезать меня изнутри. — Но есть еще одна важная новость для вас, — продолжил он, оглядывая зал. Холод пробежал по моей спине. Что он делает? — Доминант моего сына, — король сделал паузу, давая толпе время осознать сказанное, — прямо сейчас находится среди вас. В зале повисло гробовое молчание. Мое сердце пропустило удар, а грудь снова сжалась так, что стало трудно дышать. Я не думал… не ожидал, что он скажет это вслух. Все, чего я пытался избежать весь этот вечер — вся тревога, которую гнал прочь, все страхи, что тенью висели на мне,— теперь рухнули на меня с новой силой. Я пытался не вглядываться в лица гостей, не искал в толпе того, кто был мне предназначен. Боялся, что если встречу его, сбегу прочь первым. Теперь же у меня не останется выбора. И мне все равно придется петь. — В честь этого, — голос короля звучал отчетливо для всех, — принц исполнит особенную песню. Не хочу. — Пусть же мы услышим, как звучит «Jus primae noctis» из уст моего сына. Нет, нет, нет… Меня накрыло волной ужаса. Эта песня. Эта проклятая песня. Теперь каждый в этом зале будет думать, что я пою ее для него. Что я посвящаю ее своему истинному. А не потому, что мне приказали. Тревога и ненависть смешались воедино, заполняя меня изнутри, как черная, бездонная пропасть. Я чувствовал, что умираю. Король повернул голову ко мне и улыбнулся. — Ну же, Тилл, — сказал он, — спой. Мир поцеловал мою душу страданием, требуя, чтобы я ответил на это песней. Спой мне. Его голос звучит, как отзвук кошмара, от которого невозможно проснуться. Ну же, Тилл, спой. Меня трясло. Заметил ли кто-то? Я не знал: просто пытался продолжать дышать. Зал молчал. От этого мне становилось еще хуже. Все смотрели меня и ожидали начала. Я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь согнать с себя напряжение. Лука все еще сидел с виолончелью, и, как и обещал, начал аккомпанировать мне. Виолончель начала свой рассказ и я не мог больше медлить. Я открыл рот. И начал петь.

Я искал тебя во снах,

И звал в ночи безлунной.

Но время стерло шаг,

И мой звук унесло бурей…

Мой голос дрожал. Я слышал это. Слышали и они. Я не мог взять нужную высоту, дыхание сбивалось, и песня, которая должна была быть легкой, парящей, теперь звучала напряженно, смазано.

О, сколько дней прошло,

пока я был один…

О, сколько желания в глазах,

твой вид во мне породил…

Лука усилил звук. Скользящие, переливчатые ноты его виолончели слегка подхватили меня, не давая затеряться в собственных ощущениях. Я сосредоточился на них. На каждом движении смычка. На том, как глубоко и мягко звучали басовые струны. Как звук плавно перетекал, словно дыхание самого воздуха. Его игра была волшебной, в отличии от моего дрожащего голоса.

Я клянусь тебе ночью,

клянусь тебе днем.

Клянусь каждой звездой на небе, что приду к тебе вновь.

Клянусь именем своим,

что по праву теперь твое.

Ненавижу. (Позволь мне исчезнуть)

Пусть эта ночь станет первой,

но не последней.

Пусть наше утро свяжет нас,

как связала нас судьба.

Ненавижу. (Позволь мне забыться)

Прошу останься со мной рядом,

пока мне будет сниться

наша весна.

Я был слишком измучен, чтобы бороться. Наверное, поэтому мой голос стал ровнее и песня зазвучала с новой силой. Зал затаил дыхание. И я – вместе с ним, – когда начал петь те самые строчки.

Прошу, люби меня,

цени, прощай.

Целуй так сильно,

что бы не было мне жаль,

оставлять тебя одну,

когда время придет.

Ведь я люблю тебя так

сильно, что не важен мне

моей вечности исход.

Я снова вспомнил маму. 

Прошу, Фатум, сделай так,

чтобы в следующей жизни мы принадлежали друг другу вновь.

Последние ноты задрожали в воздухе, как тонкая паутина на ветру. Лука закончил играть, а я петь. Мгновение — и песня окончена. Весь бальный зал молчал. Я не ждал, пока они проснутся. Быстро подошел к фортепиано, положил на него скрипку со смычком и, не глядя на брата, прошептал короткое: — Спасибо. А после шаг назад. Еще один. И выскочил из зала. Мои ноги сами вели меня. Я бежал по коридорам, не разбирая дороги, пока холодный ночной воздух не ударил в лицо. Он ворвался в мои легкие и я вспомнил, почему так люблю дышать, несмотря ни на что. Тошнота, к моему сожалению, не проходила. Радовало только, что стража не попыталась меня остановить. Без раздумий я свернул в сторону озера. Двор остался позади, темные аллеи сада мелькнули по бокам, но замедляться не было сил. Плащ хлестал по ногам, тяжелый, изнутри лазурный, как небо перед рассветом. Полупрозрачная ткань, спадающая с наплечников, ловила ветер, словно крылья мифической птицы, что рвалась на свободу. Золотая цепь на груди дрожала от бега, напоминая о статусе, который так хотелось сбросить. Озеро встретило меня тишиной. Темная гладь воды раскинулась передо мной, бесконечная, неподвижная, словно кусок ночного неба, опустившийся на землю. Высокие деревья склонялись к воде, их тонкие ветви слабо шевелились от легкого ветерка, и в этом движении было что-то едва уловимо знакомое. Я сделал еще несколько шагов вперед, пока не почувствовал, как холодная земля под ногами сменилась мягким, влажным песком. Здесь пахло сырой травой, водой и… воспоминаниями. Я опустился на песок и, как в детстве, обхватил руками свои колени. В голове звучала лишь одна мысль: я сбежал.  Я смог сделать это.  Наплевал на данный мне статус принца, на приказ короля и сотни взглядов обращенных на меня. Не смог выдержать ни взгляда отца, ни тяжести ожиданий, ни собственной слабости. Настоящий трус. Тихий выдох сорвался с губ. В мыслях всплывали совершенные ошибки, одна за другой: отвратительное исполнение, дрожащий голос, сбившееся дыхание, песня, прозвучавшая хуже, чем могла бы… и все это заметили. Если бы не Лука… Если бы не его аккомпанемент, безупречное чувство ритма, поддержка – я сломался бы окончательно. Глаза закрылись сами собой, усталость осела в груди тяжелым грузом, прижимая к земле. Вода тихо колыхалась у берега. Здесь было тихо. Она часто приходила сюда, когда дворец становился для нее больше тюрьмой, нежели домом. Я вспомнил, как в детстве сидел у воды, наблюдая, как она с закрытыми глазами напевала себе под нос. Я любил повторять за ней. Она говорила, что озеро — это ее убежище. Я никогда не спрашивал, от чего именно она убегала. От чего пряталась. Теперь я знал. Я тряхнул головой, пытаясь прогнать невозможное. Воспоминания о ней всегда были невыносимой пыткой, и я не желал причинять себе еще большую боль. Вскинув взгляд к бархатному, усыпанному бриллиантами небу, я пытался унять бурю, бушующую внутри. Корсет впивался в тело, словно железные тиски, а туго затянутые перед балом шнуровки не давали даже глубоко вздохнуть. Я потянулся, чтобы ослабить их, но пальцы дрожали, выдавая внутреннее смятение, да и без посторонней помощи справиться с этой пыткой было невозможно. Стиснув зубы, я остановился и подумал: вот она, еще одна моя клетка. Внезапно позади раздался резкий шум. Я молниеносно обернулся, сердце пропустило удар, отдаваясь глухим стуком в висках. В нескольких шагах от меня, словно призрак, возник незнакомец. То ли от переизбытка эмоций, то ли от внезапности встречи — меня сковало невидимыми цепями, и я не мог пошевелиться. В этом уединенном уголке дворцового сада я никак не ожидал встретить кого-либо. Несколько долгих секунд мы просто смотрели друг на друга, и единственным звуком в тишине был оглушительный ритм моего собственного сердца. При таком тусклом лунном свете было сложно различить черты его лица, но даже сквозь полумрак было ясно — этот мужчина обладал поразительной, почти неземной красотой. Он был высок и статен. Темные, как ночь, волосы обрамляли его лицо. В лунном свете он казался тенью, вырванной из самой ночи.  Затем, словно очнувшись от наваждения, я прервал тишину: — Вы кто? И что вы здесь делаете? Мужчина медленно улыбнулся — легко, почти неловко. — Это вас нужно спросить, Ваше Высочество, — его голос был низким, с чуть заметной хрипотцой, будто в нем застрял шепот прибоя, принесенный соленым ветром. Теплый… и с едва уловимой тенью волнения. — Что Вы тут делаете? Все в зале в недоумении, куда так быстро исчез принц после столь блестящего перформанса. Я фыркнул, скрестив руки на груди. — Блестящего? — усмешка сорвалась с губ, но в ней не было ни капли радости. Только усталость и какая-то горькая тоска. — Вы, должно быть, слышали кого-то другого. Он не ответил сразу. Лишь смотрел — слишком пристально, слишком внимательно, будто взвешивал каждое мое слово, решая, стоит ли вообще продолжать этот странный ночной разговор.  — Я слышал именно вас, — наконец произнес он, склонив голову чуть набок. Лунный свет скользнул по его острым скулам, подчеркивая их рельеф. — И, думаю, весь зал тоже. В его голосе не было ни лжи, ни тени насмешки, но мне все равно хотелось скептически хмыкнуть. — Сомневаюсь, что в зале хоть кто-то наслаждался моим пением в полной мере. — О, уверяю вас, — его губы тронула лишь легкая тень улыбки, едва заметная в полумраке. — Некоторые слушали вас очень внимательно. Меня передернуло. Я догадывался, кого он имел ввиду. Отвернувшись, я стал вглядываться в дрожащее отражение луны на воде, пытаясь удержать внутри себя очередной прилив жгучего раздражения. Что этот человек здесь делает? Что ему нужно? Последнюю мысль я и решил озвучить: — Что вам нужно?  Он не ответил сразу. Вместо ответа он смотрел так, будто пытался заглянуть глубже, туда, куда я никого не пускал. В его взгляде было что-то невыносимо личное, почти интимное. Я стиснул зубы, ощущая странное напряжение. — И что вы здесь делаете? — спросил я, теперь чуть тише, но с прежней, несгибаемой твердостью. Он выдохнул так, словно взвешивал каждое слово на невидимых весах, а затем, словно приняв решение, произнес: — Разве это не очевидно? Я нахмурился, чувствуя, как раздражение снова поднимается волной. — Нет. Он сделал несколько шагов вперед, сокращая и без того малое расстояние между нами. Теперь мы стояли почти вплотную. Воздух между нами дрожал, едва ощутимо меняясь, становясь гуще, плотнее. Я не чувствовал его дыхания — конечно, нет, — но уловил слабый, призрачный запах дождя, пряный, прохладный, словно застрявший в складках его темной одежды, и неведомое, ускользающее ощущение, будто его присутствие уже стало неотъемлемой частью этой поворотной ночи. Звезды отражались в глубине его глаз, яркими искорками, и их взгляд был направлен только на меня. Безраздельно.  — Я хочу понять вас, — сказал он наконец. Это было слишком неожиданно, слишком смело. Я моргнул, не сразу находя, что ответить. — Меня? — усмехнулся я, надеясь, что голос не дрогнет, что в нем не проскользнет ни намека на замешательство. — С чего вдруг? Это было нелепо. Слишком уж неожиданное внимание. Слишком уж странный разговор. После бала, после всей этой насмешливой тишины, после сотен взглядов, пропитанных ожиданием и разочарованием… почему-то именно он оказался здесь. Почему? И кто он такой? — Потому что вы сбежали. Я замер, ощущая, как слова проникают в самую глубину. Он не отводил взгляда, и в его глазах читалась непоколебимая уверенность. — Потому что через ваш голос резонировала не только музыка, но и глубокая, невыносимая боль.  Грудь словно сдавило невидимыми тисками. Я должен был разозлиться. Или рассмеяться ему в лицо. Или сказать, что он ошибается, что он ничего не смыслит в музыке и в моей жизни. Но я молчал, совершенно лишенный возможности произнести хоть слово.  — Потому что вам было тяжело, и все это видели. Но никто, кроме меня, не решился прийти за вами. Я сглотнул, чувствуя, как слова застревают в горле. Втайне мне всегда хотелось, чтобы кто-то заметил мою душу, колеблющуюся в терзаниях, и подбодрил несколькими простыми, искренними словами. Но даже среди сотен людей, толпившихся в зале, я знал – не было никого, кто способен был исполнить это сокровенное желание. Даже родной брат не посмел бы пойти за мной, нарушив негласные правила. И вот, передо мной стоит совершенно незнакомый человек. Иностранец. И он почему-то по совершенно необъяснимым обстоятельствам, разделяет со мной мое одиночество.  — Если вы пришли меня утешить, то можете не утруждаться, — произнес я холодно, стараясь придать голосу оттенок безразличия. — Я прекрасно помню, что было там, в зале. — Утешить? — бездумно, почти с удивлением повторил он за мной. — Нет, Ваше Высочество, я не пришел утешать вас. Я сжал губы в тонкую линию, пытаясь осмыслить происходящее. Я не понимал, почему он не уходит? Почему стоит так близко, позволяя мне ощущать его присутствие каждой клеткой, каждым нервом? Я отвел взгляд, пытаясь разорвать зрительный контакт, но это не помогло. Ночь окутывала нас плотным, бархатным покрывалом, делая мир вокруг тише и отстраненнее. Имя под лентой внезапно начало покалывать, словно живое, но в тот момент я не придал этому особого значения. Тишина между нами растянулась, словно тонкая, натянутая до предела струна, готовая порваться в любой момент.  — Тогда зачем? — наконец выдавил я, и мой голос звучал тише, чем я хотел, выдавая мое замешательство. — Я не совсем уверен, — ответил он почти сразу, его слова прозвучали удивительно искренне. — Мне просто не хотелось, чтобы вы были одни. Наверное, поэтому я побежал за вами следом. Мои пальцы дрогнули, почти незаметно. Я медленно повернулся к нему, встречаясь с его глазами. Теперь, при ближайшем рассмотрении, в свете луны, я видел их лучше. Они были глубокие и темные. Непроглядные, как бездна. И, к моему ужасу, проникающие слишком глубоко, прямо в самую суть. В тот момент мне казалось, что меня обманывают не только мои глаза, но и уши. Будто его слова — не что иное, как искусная иллюзия, слишком невероятная и невозможная для этой жесткой реальности. Никто, кроме меня, не мог быть здесь, не так ли? Эти слова не могут быть истиной. Ведь так? Я чувствовал себя стоящим перед бездонным обрывом, а его голос был подобен тихому, но настойчивому ветру, который толкал меня вперед.  Шагни. Но куда? И самое страшное было в том, что я не знал, оттолкнуть ли его… или сделать этот шаг. — Почему вас волновало, останусь я в одиночестве или нет? — слова сорвались с губ прежде, чем я успел их осознать. — И что значит ваше «наверное»? Почему я задаю одни только вопросы, когда мне так нужны ответы? Он не сразу ответил. Лунный свет падал на его лицо, очерчивая мягкие, но уверенные линии, а в темных глазах застыло нечто, что я не мог прочитать. Эти глаза мне кого-то неотступно напоминали, и эта мысль тревожила. Я заметил, как его губы чуть дрогнули, будто он собирался сказать нечто важное, нечто, что могло бы изменить все, но затем передумал, спрятав слова обратно в глубины своей души. — Ваше Высочество, — тихо заговорил он, — прошу меня простить, но вы задаете слишком много вопросов, на которые я не в силах дать вам ответ. Что-то в его голосе, в этой странной интонации, заставило меня напрячься. Мне не понравилось, как он это сказал, не понравилось его скрытое значение. Я сжал руки в кулаки, не зная, как реагировать на эту непонятную откровенность. Его легкая улыбка была холодной, словно лезвие, а в ее глубине я вдруг увидел отражение своего собственного потерянного облика, искаженного и чужого. Ветер прошелся по озеру, легкий, почти ласковый, но для меня он казался дыханием чего-то древнего. Листья деревьев зашептали, и этот звук показался мне пугающе похожим на чей-то шепот, далекий и забытый, будто голоса из прошлого. Я с трудом отвел взгляд, пытаясь избавиться от этого наваждения.  — Мне пора возвращаться. Он не стал возражать, лишь слегка склонил голову. — Позвольте мне проводить вас. Я нахмурился. Чувствовал, что нужно отказать его просьбе. Должен сказать, что мне следует вернуться одному. Но почему-то просто устало кивнул, словно какая-то невидимая сила лишила меня воли. Мы шли в полной тишине. Наши шаги глухо отдавались по усыпанной гравием дорожке, ведущей к замку, а ночь сгущалась вокруг, словно старалась спрятать нас от любых чужих глаз. Темнота ложилась на плечи плотным, бархатным покровом, но не приносила ни уюта, ни долгожданного покоя. Он шел чуть позади — не навязываясь, но и не отставая ни на шаг, будто намеренно выдерживал какое-то невидимое расстояние. Я чувствовал его взгляд — ровный, спокойный, но пугающе пристальный. Казалось, он не просто смотрел, а изучал меня, запоминая каждую деталь, каждую линию моего силуэта. А я все никак не мог избавиться от навязчивого эха его голоса, звучащего в моей голове, как дальний, затухающий аккорд, который никак не желал стихнуть. Когда впереди показались редкие, но яркие огни замка, я замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Он тоже замер, не произнося ни слова, подчиняясь моему негласному приказу.  — Доброй вам ночи, — коротко бросил я и резко развернулся, чтобы уйти. Но едва я сделал первый шаг, как его пальцы сомкнулись на моем запястье. Прикосновение было неожиданным, но удивительно крепким. — Постойте. Я застыл на месте. Это было слишком резкое касание. Слишком смелое, дерзкое для обычного человека, особенно по отношению к принцу. Я медленно опустил взгляд на его руку, чувствуя, как по венам разливается странный холод, затем, с не меньшей медлительностью, снова поднял глаза. Свет масляных ламп, словно крошечные искорки, отражался в глубине его зрачков — темных, бездонных, словно сама ночь заглянула в них, желая увидеть мое лицо. Я с силой выдернул руку.  — Не смейте меня трогать.  Он не шелохнулся. Лишь чуть сжал губы, словно не решался сказать то, что крутилось у него на языке. Выглядел он так, словно боролся с самим собой. — Прошу, — его голос был тихим, почти умоляющим, и в нем звучало невыразимое, глубокое отчаяние, которое поразило меня до глубины души. — Позвольте побыть с вами наедине еще немного. Эти слова — словно призрачная рука, тянущаяся ко мне сквозь толщу времени, из тумана забытья. Мне казалось, что если я прямо сейчас развернусь и уйду, то разобью его сердце на тысячи осколков, хрупких, как лед. И больше никогда не смогу выкинуть из головы его голос — оттенка соли, шепота моря и падающих звезд. Вся эта ситуация начала до безумия раздражать меня, вызывая жгучее желание вырваться из нее.  — Я позволил вам потревожить мое уединение, — голос дрожал, но не от волнения, а от закипающего гнева, от непривычной слабости. — Позволил сказать все, что вашей душе угодно, и даже позволил проводить меня до самого замка. Разве этого вам недостаточно? Слова сорвались резко, прозвучали как натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет. Как только они вырвались из меня, так я тут же пожалел о них: его глаза изменились. Будто тьма прошлась по ним, затушив тот призрачный свет, что был там мгновение назад. Фонари продолжали светить, пробиваясь сквозь ночной мрак, так почему его глаза внезапно заволокла беспощадная, непроглядная мгла? Именно в этот момент я вдруг понял, что он мне кого-то смутно напоминает. Но кого? Образ ускользал, дразня. Незнакомец сложил руки за спину и опустил голову, будто признавая свое поражение. Только теперь его взгляд перестал преследовать меня и отпустил. Наконец-то исчезло это пронизывающее, почти обжигающее чувство. — Вы правы, Ваше Высочество. Прошу, простите мне мой эгоизм.  Его голос был спокоен, обволакивающе тих, но за этой сдержанностью пряталась едва уловимая тень глубокой боли, словно отголосок давней раны. Он больше не пытался удержать этот миг между нами, не делал новых попыток приблизиться. Только молчал, словно признавая невидимые, но прочные границы, которые я так поспешно провел между нами. Мне вдруг стало неловко, возникло это странное чувство вины. Я медленно провел пальцами по запястью, где еще недавно лежала его рука. Кожа будто впитала чужое тепло — там все еще ощущался легкий жгучий зуд, то ли от его прикосновения, то ли от чего-то иного, необъяснимого. Пока я размышлял обо всем, что только что произошло и что должен был сказать, я заметил, что он пару раз бросал на меня взгляд украдкой. Быстро, почти незаметно, но достаточно, чтобы я уловил этот взгляд, полный невысказанных слов.  — Послушайте, — взяв себя в руки заговорил я, нарушая затянувшееся, давящее молчание. — Не знаю, зачем вы пошли за мной, почему остались и почему жаждете моей компании. Уж извините, но я не верю ни единому слову, которое прозвучало из ваших уст у озера. Я сжал пальцы вокруг запястья, будто хотел стереть этот странный, тревожащий след его прикосновения и навсегда изгнать его из своей памяти. — Я больше не могу идти на поводу ни ваших, ни своих чувств, которые эта ночь так неожиданно пробудила. И мне действительно пора возвращаться. Прощаясь, я взглянул на него в последний раз.  — Желаю вам хорошо провести оставшееся время на балу. Да будет Фатум на вашей стороне. Больше мне нечего было сказать. Я отвернулся и, не оглядываясь, быстро поднялся по ступеням, оставляя его внизу, в темноте, под покровом ночи. Возможно, он прошептал в пустоту, которую недавно заполнял я, простое: «До встречи, Ваше Высочество». Или привычное: «Да будет Фатум на вашей стороне отныне и до конца». А может, не сказал ничего, лишь отдал этому вечеру молчаливый поклон, растворяясь в ночной тени. Я действительно не мог предугадать, что он делал и как выглядел, пока я уходил, но даже не видя его, я чувствовал, что он все еще смотрит мне вслед. Пока я шагал к ярко освещенному бальному залу, мысли вновь и вновь возвращались к этой нелепой, невероятной встрече. К словам, что мы сказали друг другу. Ко всему, что должно было быть простым, мимолетным, но казалось слишком значимым, слишком судьбоносным. Все это больше походило на сон, на наваждение, чем на то, что произошло в действительности.  Когда я вернулся, два стражника у входа смерили меня короткими, безучастными взглядами, прежде чем вновь застыть в непроницаемой стойке. Их присутствие казалось незыблемым, как стены этого дворца, и мне вдруг захотелось стать таким же — холодным, невозмутимым, каменным. Я поправил свою одежду: легким движением пригладил плащ, проверил, чтобы ленты на рукавах были завязаны аккуратно, а корсет не потерял тугой формы. Лазурная ткань мягко скользнула под пальцами, завязки на бедрах были на месте. Но больше всего меня волновала лента на шее — пальцы нащупали ее края, проверяя, не загнулись ли они. Спрятано ли все еще его имя от посторонних взглядов? А метки? Свою неожиданную встречу я оставил за закрытыми дверями. И за ними же собирался оставить мысли о ней. Зал сомкнулся вокруг меня, как огромный мерцающий купол, наполненный светом и движением. Пространство не изменилось, как будто мой побег был всего лишь каплей, упавшей в реку — волны разошлись, но течение осталось прежним. Свет люстр искрился в позолоте стен, мерцал в огранке драгоценных камней, преломлялся в бокалах с вином. Шелк и парча колыхались, напоминая морские волны. Звуки голосов сливались в единый фон: дворяне переговаривались, кто-то рассмеялся, кто-то напевал под аккомпанемент струн.   И среди этого шума чей-то взгляд нашел меня. Лука. Он сидел на троне, выпрямившись, и смотрел на меня так, будто все это время только и ждал, когда я появлюсь. Его поза оставалась безупречной — спокойной, величественной, полной достоинства. Он не сделал ни одного лишнего движения, не подал виду, что хоть на мгновение потерял контроль. Но в его взгляде я увидел нечто иное. Наверное, это было облегчение. Лука не нуждался в словах, чтобы понять, что мне пришлось пережить за последние несколько минут. Я вернулся и это уже говорило за меня о многом.   Король, напротив, смотрел на меня иначе. Я почувствовал его снисходительный взгляд еще до того, как подошел достаточно близко, чтобы увидеть выражение его лица. Он не спешил говорить, не торопился встречать меня словами. Выжидал подходящего момента.  Зал все так же шумел. Я позволил себе немного забыться в этих звуках, но король не планировал на долго оставлять меня без внимания. — Ты сбежал. Еще и так позорно. От тебя другого я и не ожидал, но не переставал надеяться, что хоть раз ты сможешь вести себя, как подобает принцу. Звуки голосов. Шаги дворян. Скольжение юбок по полу, напоминали о шуме волн. — Ты испортил такую замечательную песню своим голосом, — его голос прозвучал ровно, но сквозь безразличие пробивался сталью заточенный упрек. — Тебе повезло, что Лука аккомпанировал тебе и мои подданные были увлечены больше его игрой, чем твоими потугами. В противном случае ты был бы наказан за то, что опозорил меня перед народом. Бесконечный, сказочный, бездушный бал продолжался, как если бы ничего не случилось. Как если бы моих чувств и переживаний вовсе не существовало. — Ио была бы разочарована в тебе, Тилл, если бы увидела тебя сегодня. И тут все звуки исчезли. Музыка, смех, звон бокалов, шелест платьев — все утонуло в гулкой тишине. Я больше не мог игнорировать его голос. Только не когда речь идет о ней. Ее имя было запретным, а он использовал его, как оружие против меня!  Больше он ничего не сказал. Только смотрел. Спустя несколько секунд король небрежно откинулся на спинку трона, лениво махнул рукой слуге и не скрываясь, спросил:  — Что говорит Ее Высочество? Я не понимал, о ком идет речь. Среди приглашенных не было принцесс — ни одной, о которой стоило бы говорить с подобной важностью. Ну, или мне просто не было о ней известно. Я взглянул на Луку, стараясь скрыть внутренний беспокойство, но тот, казалось, совсем не обращал внимания на слова Короля и на меня в том числе.  — Ее Высочество просила передать, что через несколько минут они будут готовы представиться официально.  — Славно. Еще немного подождем.  Я был в недоумении. Что произошло пока меня не было?  Прошло еще несколько минут. Мы с Лукой поднялись из тронов по приказу короля, наблюдая за гостями. Музыка продолжала звучать, она переплеталась в вихре страсти вместе с гостами, танцевавших свой последний бальный танец. И вот, когда песня, которую исполняли придворные музыканты, приблизилась к концу, король сделал знак слуге. Тот мгновенно выступил вперед, подняв руку. — Прошу внимания! Говорит Его Величество Король Урак.  Гул голосов начал стихать, словно невидимая рука сжимала воздух, заглушая каждое слово. Музыка застыла в этом мгновении. В наступившей тишине Король Урак поднялся с трона, и в этот момент мир будто остановился. Дежавю.  — Мои подданные, гости, прибывшие из дальних стран, а также слуги королевства Романум! Наше торжество в честь второго принца подходит к концу. Надеюсь, вы вдоволь насладились атмосферой бала, нашей едой и выпивкой, а также разговорами друг с другом. Сегодня вы стали свидетелями выступления моих сыновей, а это значит, что сама Богиня Муза благословила этот вечер своим взором. Верю, что вы по достоинству оценили сей дар! Тут же все мужчины рухнули на колени, а женщины присели в глубоком поклоне, произнося в унисон: — Благодарим Его Величество Короля Урака! Долгих лет жизни королю Романума! Я видел, как он наслаждался этим моментом, ощущал, как его власть пропитывает воздух, словно густой туман, сковывая, лишая дыхания. Даже пламя свечей задрожало. Когда все поднялись, король продолжил. Теперь его голос звучал иначе. Четче. Весомее. — Этот день должен запомнить каждый из вас, потому что сегодня не только Богиня Муза пела устами моего сына, но и Богиня Фатум говорила с нами через его тело.  Вот оно – начало всего. — И я передаю ее слова вам. Судьба одарила нас великим даром.  Он сделал паузу, растягивая мгновение, будто смакуя его. Затем, его взгляд нашел мой.  — Принц Тилл связан истинными узами с принцем королевства Эллады.  Кто-то из гостей резко вдохнул, кто-то не сдержал сдавленный возглас. Я же просто слушал. В конце концов, только сейчас мне становилось известна моя судьба.  — Сегодняшний день знаменует начало объединения судеб и душ двух королевств самой Богиней Фатум! Давайте встретим Ее Высочество Принцессу Суа, Наследную принцессу королевства Эллады, и ее брата, доминанта моего сына, Принца Айвена! Время застыло, сжавшись в ледяную точку, из которой больше не было выхода. Слова, прозвучавшие мгновение назад, продолжали вибрировать в воздухе, рассыпаясь в сознании эхом — гулким, пустым, как удары колокола перед казнью. Я не мог поверить, что это происходит на самом деле. Внутри не было ни страха, ни сопротивления, только моя великая скорбь. И осознание тяжести неизбежного. Я бы отдал все, чтобы это было лишь сном… Толпа расступалась, как вода перед приближающимся штормом. Приближение неминуемого становилось физически ощутимым: страх сжался внутри, и я не решался посмотреть ему в глаза. Каждая секунда длилась вечность. Сердце гулко билось в такт шагам, что звучали все ближе. Они отзывались во мне отражением неизбежности, ударяя в грудь, проникая в кости, пронзая нервы оголенной реальностью. Каждый звук — словно отсчет последних мгновений перед падением. Но я не мог не увидеть того, кто приведет меня к такому трагичному концу.  Первыми появились охранники, два статных, молчаливых стража. Их шаги были тверды и уверены, и именно их я слышал лучше всего. Затем появилась она — девушка с короткими волосами, цвета безлунной ночи, и фиолетовыми глазами, которые пристально скользнули по мне. Ее белое платье, сверкающее на фоне этого мрака, словно призрак, скользило по полу, приближаясь к лестнице ведущей к трону. Она была красивой, но не она тревожила мое сердце. Принцесса Суа не была тем, кто разделял со мной мое имя. Следом за ней шел мужчина. Судорожный вздох застрял в горле. В тот момент, когда я осознал, кто идет ко мне, время снова сделалось зыбким. Мир сузился, стянулся тугими оковами, воздух стал вязким, а кожа под клеймом вспыхнула жаром, от которого внутри все оборвалось. Все стало тусклым и неважным. Я видел лишь знакомые волосы и бездонные темные глаза. Чувствовал призрачное прикосновение к моей руке. Пальцы дрожали.  Я стоял возле трона, позади короля, перед сотнями гостей, и не мог остановить ни время, ни саму Фатум. Ко мне приближался мой доминант – мой истинный. Тот, кому принадлежало мое имя и часть моей души. Это был тот самый человек, встречи с которым, мне так хотелось избежать. Минуты назад мы вместе разговаривали у озера. 

«Некоторые слушали вас очень

внимательно.»

Шаг.  Он появился внезапно, без предупреждения, прямо как сейчас.  

«Я хочу понять вас.»

Еще один.  Затем, мы вместе вернулись к замку. Его рука сжала мою, когда я пытался уйти. 

«Прошу, позвольте побыть с

вами наедине еще немного.»

Еще один. Ближе ко мне.  Мы стояли так, на грани, на краю всего. И вот, наши взгляды встретились. Он смотрел на меня, и я не мог избавиться от ощущения, что передо мной бездна. И если я шагну – то растворюсь.  Дежавю. Его взгляд, полный одиночества и внутренней силы. Нарастающее давление Судьбы – оно сковывало меня. Казалось, сам воздух дрожал между нами, раскачиваясь на незримых нитях, сотканных Фатум. Мысли кружились в голове, но не было больше ни страха, ни надежды — лишь осознание того, что это – все. Мой конец и начало.  Моя судьба. 

***

Не сосчитать, сколько раз я

умолял Фатум вернуть меня в ту

ночь, когда наши души, части

одного целого, впервые

встретились. 

Мы случились друг с другом в

конце зимы, перед началом

праздника всех истинных —

Тринадцатого февраля. 

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧