without your light

Сугуру убежден, что он вовсе не мечтатель. Полная концентрация на существующей действительности — его главный приоритет. Да и временем он не то чтобы располагает для того, чтобы предаваться всерьез своим фантазиям. Он давно уже не подросток. Однако в такие моменты, как этот, он иногда позволяет слабости пробраться сквозь плотный барьер рациональности, давая расцвести фантазиям призрачными цветами в его прежде зияющей, но заросшей уродливым шрамом с годами ране в груди. Сидя на скамейке перед тренировочным полем, Сугуру не без гордости наблюдает за своими студентами. Еще недавно зеленые, они теперь на раз-два разделываются с проклятиями, которых он специально отлавливает для них, не щадя своего горла даже на столь мелких сошек. Ведь это для дорогих его сердцу учеников, которые смотрят на него доверчивыми глазами, полными благоговения, как смотрят на горячо уважаемого наставника или даже отца. Чтобы они выросли сильными и достойными магами, которые смогут противостоять любому злу и даже из самой сложной битвы выйти с гордо поднятой головой победителями. Но все же он не может не представлять, как правильно было бы, если бы на соседнем месте, пустом до зуда в груди, сидел он. Может, он бы и не стал идеальным учителем, у него наверняка были бы свои замашки, а методы обучения сводились бы к тактике бросить в бассейн и смотреть, как ученики сами учатся плавать, но его абсолютно точно здесь не хватает, и Сугуру почему-то безоговорочно верит в это, словно каким-то образом подсмотрел одним глазком другую реальность. Верит он и в то, что его ученики, несмотря ни на что, любили бы на порядок сильнее, чем строгого и чтящего порядок Сугуру, и эта мысль вызывает улыбку. Ему не жалко разделить любовь учеников с ним, даже если придется отдать большую ее часть, лишь бы он сидел на самом деле на этом чертовом соседнем месте. Но это лишь мечты. Не более чем бред, предвосхищающий катаплексию пробуждения, где грезы планомерно уступают кошмарам, от которых нет спасения. В его случае кошмар — это реальное положение вещей. А реальность в том, что он ушел. Ушел целых одиннадцать лет назад. Но Сугуру по-прежнему помнит этот день, словно то было вчера. Аплодисменты густой толпы ощущаются оглушающе и сдавливают голову, закладывая уши. Сугуру едва ли может уловить тихий голос Сатору, глаза которого пугающе остекленевшие, пытаясь собрать смысл по мелким пазлам шевеления его губ. Тело молодой девушки в его руках ожидаемо недвижимо. Сугуру сам видел ее смерть. Глупо было надеяться на нереалистичный исход с волшебным, чудом произошедшим воскрешением в полном здравии, но он будто все равно надеялся на что-то. Неужели в реальном мире нет места хорошим концовкам, где все положительные герои остаются живы даже после смертельных ранений, нанесенных злодеями? Если Сугуру не бредит, то он слышит то, что бросает его в холодный пот и мелкую дрожь. Прежде еле слышная речь бьет по голове, и дело не в том, что Сатору стал говорить громче. Едва ли. Суть в том, что его слова пугают до смерти. — …я должен их убить. Должен ведь, Сугуру? Хотелось бы думать, что его желание — это порождение ненависти, злости, стремления отомстить за преждевременно отнятую жизнь, за свой проигрыш, который почти стоил ему жизни. Но лицо Сатору нехарактерно умиротворенное, словно он не просто принял происходящее, но и принял свою судьбу. И со страхом, сковывающим сердце, Сугуру осознает, что Сатору не нужно его разрешение, одобрение или благословение. Не в этот раз. — Нет. Сатору, пожалуйста… Остановись. Так нельзя… Но Сугуру оказался прав, и Сатору уже все для себя решил, ведь твердой походкой подходит к нему и аккуратно перекладывает в его руки труп, накрытый белой тканью. Он смотрит последний раз в глаза Сугуру, но тот не видит в них ничего, что напоминало бы ему того Сатору, которого он знал еще вчера. Последнее слово «уходи» звучит непривычно холодно, и температура в помещении будто и впрямь резко понижается. Сугуру хочет остановить друга, воззвать к его жалости, к совести, да хоть к чему-то, что смогло бы его удержать, вот только на деле он молчит, лишь бестолково открывая и закрывая рот, не в силах произнести хоть какой-то звук из-за сжатого будто в удушающих тисках горла. Сатору — дирижер. Толпа — его хор, музыкальный ансамбль. Сатору — художник. Толпа — его краски. И он окрашивает хаотичными, резкими мазками красного все поверхности помещения. Хор звучит страшно. Картина выглядит ужасающе. Сугуру беззвучно кричит и роняет слезы на белую ткань, не веря в происходящее. Не верит и в то, что его самый близкий человек перед его глазами убивает совершенно беззащитных перед нечеловеческой силой людей, которые даже вряд ли в полной мере осознают, что они сотворили и за что заслужили столь жестокой расправы. Порыв теплого ветра возвращает к реальности, и Сугуру осознает, что стоит на улице, держа мертвой хваткой холодный труп. Он не помнит, как оказался здесь, и не вспомнит потом, как его посадили в машину и перед этим с трудом забрали из его рук тело, за которое он почему-то цеплялся до победного, словно, пожелай он этого достаточно сильно, он все еще сможет заставить биться давно остановившееся сердце. С тех пор Сатору Годжо приговорили к казни. Вот только больше ни одна живая душа его не видела. С тех пор этот день приходит в кошмарах Сугуру, изматывая его и без того сломленную душу.

***

Ощущать душой и телом пустоту после возвращения домой — вполне привычное явление. Оттого Сугуру и задерживается на работе столько, сколько может, и так происходит изо дня в день, из года в год. Лишь бы оттянуть этот момент, когда он окажется в полном одиночестве и сводящей с ума тишине. Как только закрывается входная дверь, рука уже по привычке тянется к проигрывателю, чтобы включить радио. Чужие голоса, в речь которых Сугуру крайне редко вслушивается, заполняют помещение. Под бесконечную болтовню, перемежающуюся с музыкой, он готовит ужин, ест и моет после посуду. Все движения механические, доведенные до автоматизма. Читает книгу в гостиной он также под радио, перемещая его вечно вслед за собой. Если бы это было возможно, он бы даже согласился встроить его себе в мозг, лишь бы знать наверняка, что тишина никогда его не настигнет. Разве что спит он без радио, но зато под бесконечные подкасты в наушниках на разные темы. Кажется, он уже столько всего прослушал и невольно узнал, что может поддержать диалог с кем угодно. Лишь бы было вообще желание заводить знакомства и тратить свои крайне ограниченные ресурсы на общение с кем-либо, кроме как с семьей и учениками. Что касается выходных дней, то он и по сей день чаще всего проводит их с родителями, где также живет и Цумики. Еще десять лет назад Сугуру, едва оправившись от потрясений, забрал брошенных детей по чужой наводке. Мегуми сразу запал в душу своей храбростью, ведь даже тогда, будучи сильно ниже своей сестры, он закрывал ее собой от явившегося из ниоткуда чужака. Уговорить их пойти с ним оказалось сложнее, чем Сугуру полагал, и пришлось не раз навестить их с пакетами еды и прочих нужных вещей, на которые он тратил почти всю свою стипендию, чтобы Мегуми перестал всякий раз выставлять иголки, защищаясь. В конечном счете он смог перевезти их к своим родителям, которые, узнав всю ситуацию, с удивительным радушием приняли чужих детей, оформив впоследствии на них опеку. Теперь, когда Мегуми учится в колледже и живет в общежитии, они ездят в деревню вместе. Дорога недолгая, но они, за столько лет привыкшие друг к другу, спокойно разговаривают, а не молчат, как то было раньше. Сугуру всегда было интересно слушать Мегуми, его мысли и узнавать его взгляды. Лишенные детства дети нередко ведут себя и мыслят по-взрослому раньше положенного, а потому Сугуру не может вспомнить, чтобы ему хоть когда-то было с ним скучно. Даже тренировать его — сплошное удовольствие. Он не может не видеть в нем младшего брата, и ему даже в какой-то степени жаль, что Мегуми, стремящийся к самостоятельной жизни, отказался переехать к нему и предпочел общежитие. Вот только он не догадывается, что если бы Мегуми знал, почему Сугуру так страшится одиночества, он бы в ту же секунду собрал вещи и остался с ним. Но Сугуру, потакая укоренившейся привычке, носит все в себе. Даже если знает, что рано или поздно это его погубит. — Что-то вы в этот раз поздновато. Мать Сугуру встречает их у порога, сразу впуская в дом и суетясь на радостях. Цумики тоже здесь, ведь она всегда больше всех ждет приезда Мегуми и Сугуру, и ее рука сразу тянется взъерошить волосы брата, который, по обыкновению, закатывает на этот жест глаза. — Какая-то авария произошла, расписание поездов сместилось, — спешит успокоить мать Сугуру. — Накормите молодого, а то он всю дорогу урчал животом. Подобные фразы для матери — не иначе чем красная тряпка для быка, и, причитая, она уже тянет Мегуми на кухню, чтобы вывалить на стол перед ним кучу приготовленной к их приезду еды. — Матушка, ну вы как всегда, — с кухни доносится удивленный голос Мегуми. Но теперь Сугуру концентрирует внимание на Цумики. Они, как это часто теперь бывает, устраиваются на диване в гостиной, и она начинает расспрашивать о своем брате, чтобы убедиться, что его не обижают. Ну, и что он никого не обижает, конечно же. В памяти каждого еще свежо, как он кошмарил хулиганов в средней школе, доводя до слезных мольб отпустить их грехи. Ходило даже по школе прозвище «святой отец», и Сугуру не находил в себе сил как-то порицать Мегуми, потому что смеялся и сам как над ситуацией, так и над прозвищем. И лишь миролюбивый отец Сугуру зачитывал подростку длинные лекции на тему того, что физическая расправа, — не выход и уж тем более не лучшее решение проблем. Вот только непричастные к магическому миру люди совсем не понимают, что в их мире, где сплошь и рядом злостные проклятия, такой подход нерелевантен. Вскоре возвращается домой и трудолюбивый отец, отрицающий важность полноценных дней отдыха, и вечер проходит тепло и уютно. Пускай они тут практически каждые выходные, исключая крайне нагруженные миссиями периоды, но Сугуру ценит не меньше эти спокойные моменты, когда он не один, а в кругу семьи. Разве что мать снова начала задавать вопросы о том, когда Сугуру приведет в их дом невесту, но он уже научился обрубать эту тему на корню, доходчиво объясняя, что это все еще не в его интересах. И вот они снова ведут разговоры об успехах детей и обсуждают, в какой университет отдать Цумики. Что отец, что мать пытаются скрыть это, но видно, как им нелегко примириться с тем фактом, что скоро их последний ребенок покинет родительский дом. Вероятно, оттого и растет их желание скорее найти для Сугуру женщину, чтобы возиться если не со своими детьми, так хотя бы с внуками. Ночь наступает быстро, и все расходятся по своим комнатам. Сугуру и Мегуми делят на двоих небольшую комнатушку, которая была в далеком прошлом комнатой Сугуру, расстилая футоны. И вот, когда Сугуру уже было начал проваливаться в сон, слышится голос Мегуми, который задает самый неожиданный вопрос, отрезвляющий и срывающий пелену с разума как по щелчку пальцев: — Кто такой Сатору Годжо? Сугуру молчит слишком долго, пытаясь дышать как можно тише, чтобы было не так заметно, что на деле он задыхается. Взяв дыхание под контроль, он садится и в темноте находит глазами силуэт Мегуми. Он точно знает, что на имя Сатору давно уже наложено табу в магическом обществе, а потому он торопится узнать, где Мегуми услышал это имя. — Ты что-то о нем знаешь? — выдавливает из себя Сугуру, еле шевеля языком. Теперь и Мегуми садится и смотрит на Сугуру в ответ. — Тут просто кусок обоев был отклеен, — Мегуми мнется, косо поглядывая на бросающуюся теперь в глаза даже в темноте голую часть стены, — и рука как-то без задней мысли потянулась оторвать его, а под ним оказалась выцарапана надпись «здесь был Сатору Годжо»… Я хоть сам переклею обои во всей комнате, честное слово, только матери не говорите, а то она наверняка мне руки оторвет и засунет их в… Большую часть речи Сугуру неумышленно пропускает мимо ушей. Здесь был Сатору Годжо. Эта короткая фраза зацикливается в голове, и Сугуру уходит с головой в воспоминания. Он хорошо помнит тот единственный раз, когда он взял Сатору на каникулы к себе домой. Родители были в восторге от мальчишки, который со своими живостью и харизмой был полной противоположностью их сына. — Какие у тебя волосы беленькие и глазки светлые. Не местный, что ли? — Да нет, что вы, просто альбинизм. Для простых смертных это любимая отмазка у Сатору, ведь объяснять все причины того, почему он такой, какой есть, слишком долго и муторно. — Был в мои школьные годы у нас мальчик один в классе. Норвежец, если правильно помню. Тоже был такой светлый, и ведь не только внешне. Так на него все девочки вешались. Ты чей тоже от такого внимания страдаешь? Редко Сугуру удавалось видеть такое зрелище, чтобы Сатору смущался, но это явно тот случай. Сатору чешет затылок и отвечает: — Ну… Да, бывает… — он ненадолго замолкает, но вскоре губы растягиваются в хитрой улыбке. — Но на Сугуру девушки больше вешаются! Сугуру аж рисом подавился, и пришлось потом долго объяснять родителям, что никакие девушки не вешаются на него, и что он на них — тоже. Мало этого, так он еще еле остановил начавшуюся было от отца лекцию о пестиках, тычинках и предохранении. Сатору лишь гаденько хихикал, пока Сугуру краснел как помидор. В большей степени от злости на своего крайне болтливого друга, конечно же. Так обычно и бывает: язык длинный у Сатору, а стыдно из-за него всегда Сугуру. В ту ночь, первую в их каникулах здесь, как нарочно, они первый раз коснулись друг друга так, как не касаются обычные друзья. Инициатором, конечно же, был Сатору, который изначально твердо вознамерился спать не на футоне и нагло забрался к Сугуру в кровать. — Эй, хватит меня толкать! — шипит Сатору, пока Сугуру пытается спихнуть друга на пол, но тот цепляется за него всеми конечностями, а потому вскоре оба с грохотом оказываются на полу. — Мы же спали уже вместе, чего ты брыкаешься-то? В смущении Сугуру решает немедленно парировать и произносит раздраженно первое, что приходит в голову: — Кто сказал, что мне это понравилось? Сатору только открывает рот, желая возразить, но сразу же его закрывает. Лицо вмиг становится серьезным. По спине Сугуру даже пробегается неприятный холодок от этого взгляда. Появилось желание забрать все свои слова назад и больше никогда так нагло не врать в глаза тому, кто всегда на него смотрит так открыто и доверчиво. — Зачем ты тогда обнимал меня? — Я… Я этого не помню… Кажется, даже в темноте комнаты щеки Сугуру загораются красным. Он и впрямь не помнит, как холодной зимней ночью прижался вплотную и дышал в самую шею, пока Сатору пытался договориться со своим сердцем, чтобы оно не билось настолько быстро, рискуя размазаться о ребра. Из открытого окна в комнату проникает слабый порыв ветра, отчего кожа покрывается мурашками. Сатору прекрасно видит все и в темноте. Его рука слабо касается чужого предплечья, будто успокаивая кожу, а потом медленно спускается к кисти, касаясь теперь напряженных пальцев. Не встретив сопротивления, он переплетает их пальцы. Сугуру смотрит на это с замиранием сердца, боясь даже вдохнуть громче нужного, чтобы не спугнуть этот момент. Вот только язык срабатывает сам по себе, словно на автомате. — Зачем ты… — Сугуру. Помолчи. Пожалуйста. Дрожь голоса выдает Сатору с потрохами, и Сугуру понимает, что и ему самому страшно. Но ведь Сатору и страх — вещи несовместимые?.. Проходит, кажется, целая вечность в тишине и темноте, пока Сугуру не ощущает чужие губы на своих. Он инстинктивно закрывает глаза, но приоткрывает рот, хотя разум требует сделать обратное. Видимо, тело все знает и понимает лучше, чем его прежде отличающаяся светлыми мыслями голова. Сугуру не был хоть сколько-то опытным в любовных делах, поэтому Сатору вел его, учил без слов, но губами и оказавшимися нежными в деле руками. От этого кружилась голова, а душа будто сотрясалась, дергалась в нем, тянулась навстречу. Рука сама ложится в моменте на чужую поясницу, притягивая к себе ближе. Было жарко, мокро, воздуха не хватало, но, боже, как было хорошо. — Гето-сан? Все хорошо? Чужой голос вырывает из воспоминаний. Сугуру активно начинает моргать, а рука сразу тянется к своему лицу, пока пальцы не натыкаются на влагу. Он плачет. Впервые за долгие годы. — Да, я… Все нормально, Мегуми, — он быстро начал стирать ладонью слезы с лица, будто это могло помочь ему скрыть тот позорный факт, что он, взрослый мужчина, плачет на пустом в чужих глазах месте, тогда как Мегуми уже и так все заметил. — Что ты говорил? — Я… могу сделать вид, что ничего не видел, но… — Мегуми борется между тревогой за человека, что спас его когда-то, заботился, подарил ему семью, и между уважением к чужому пространству. Первое одолевает его быстрее, и это удивляет даже его самого. — Да нет, не могу, в общем-то. Вы… Знаю, что я не лучший собеседник, но… — Мегуми, все хорошо. Я расскажу… Но позже. Давай спать. Неохотно соглашаясь, Мегуми возвращается в горизонтальное положение. Перед глазами все еще будто специально подсвеченная лунным светом выцарапанная надпись, и ему остается лишь гадать, что это за загадочный человек, имя которого ненароком он встречает уже не первый раз, и каждый раз это так или иначе связано с его названым братом и учителем в одном лице.

***

Сегодня нет кошмаров. Нет привычных попыток переиграть сценарий и найти дорогу к счастливому концу. Вместо терзающих сердце непрожитых моментов — лучшие каникулы в жизни. Неловкие поцелуи втайне от родительских глаз, работа в огороде под палящим солнцем, от которой Сатору театрально стенал, изучение звездного неба и длинные пальцы, что рисовали в воздухе созвездия, душные ночи с окном нараспашку, но в обнимку, ведь по-другому Сатору после первой же ночи здесь спать решительно отказывался. И Сугуру почти поверил в реальность происходящего, если бы лучи восходящего солнца не уткнулись ему в веки, вызывая дискомфорт. — Сатору, подожди… — произносит Сугуру умоляюще. Собственный голос прогоняет остатки сна, и вот перед глазами привычный потолок, под которым он просыпался столько, сколько себя помнит. Ощущение собственного взрослого тела, промятый футон вместо тесной кровати и шум размеренного дыхания Мегуми лишний раз напоминают о том, как же много времени прошло с тех пор, как далек он от тех беззаботных моментов, что раньше наполняли его сердце теплом. Совсем не хочется думать о необъятной и пугающей бездне, что осталась теперь на месте сердца. Хочется вновь спрятаться под пеленой сна, догнать Сатору и устроиться позади него на велосипеде, чтобы поехать вместе к речке. Вот только сон обратно не идет, как его об этом ни проси. Лежать дальше бесполезно, лишь дразнить себя. Вместо завтрака — стакан воды с горсткой таблеток и сигарета, которую Сугуру растягивает до самого фильтра, пока сидит на крыльце перед задним двориком. Огород пустой, мать давно уже забросила это неблагодарное дело, от которого было больше геморроя, чем выхлопа. Осталась лишь одна яблонька, плоды которой пахнут «весной». Сам Сугуру никогда не находил их запах хоть сколько-то ассоциирующимся с весной, но Сатору любил каждый день, когда был здесь, надкусив крупный плод, буквально совать его в нос Сугуру, спрашивая «ты же чувствуешь?», «скажи, что чувствуешь тоже!». Сугуру редко позволяет себе вспоминать былые дни, но так сложились обстоятельства на этот раз. Воля случая. Однако же, когда это происходит, он постоянно задается вопросом, был ли истиной тот кошмар, что он видел. И чем больше проходит времени с того дня, тем больше он проявляет недоверия к своим глазам, ушам и воспоминаниям. Как могут убить руки, что были не приспособлены даже для копошения в огороде? Как способен пролить кровь человек, такой доброй и светлой души, находящий даже в аромате яблок повод для детского восторга? Как бы хотелось увидеть его, задать ему все мучающие вопросы, а потом столько всего сказать в ответ. Но его нет. Сугуру не оставляет надежды найти его однажды, хоть и тратит на это последние крупицы своего давно зачахшего, как и огород перед глазами, оптимизма. — Ответь, пожалуйста, Сатору. Дай хотя бы знать, что ты жив и невредим. Больше ни о чем не прошу. Целый месяц вместо желанного голоса — вызубренные интонация и текст автоответчика. Нет даже уверенности в том, что этим номером еще пользуются, но ничего другого у Сугуру нет. — Это снова я. Если это возможно, подай хоть какой-нибудь знак, чтобы я знал, что с тобой все в порядке. Поиски плодов не приносят, и, с одной стороны, Сугуру этому рад. Это значит, что никто другой Сатору не найдет и не причинит ему вреда. С другой стороны, Сугуру уже сходит с ума от неизвестности. Логика и рациональность покинули его еще после первой недели, и теперь он боится даже самых маловероятных вещей. Вдруг, не сумев вынести груз десятков убитых, он наложил на себя руки? А может, и вовсе его уже поймали и устранили, но держат это в тайне? Каждый новый придуманный вариант хуже предыдущего, и Сугуру доводит себя этим до полнейшей бессонницы и дереализации. Даже Масамичи его остановить не в состоянии, ведь он сбегает как ниндзя и вновь бросается на поиски хоть каких-то следов словно канувшего в Лету Сатору. — Не поступай так со мной, умоляю… Что мне остается думать, если от тебя нет ни единой весточки?! Вообще ничего нет!.. Я, блять, жить уже не хочу! Ответь хоть что-то! Из раза в раз возвращаясь на место преступления, он пытается проложить новый, не похожий на вчерашний придуманный маршрут, по которому Сатору мог уйти. Кажется, он уже выучил всю местность наизусть, только никакого проку с этого нет. Любая дорога ведет куда угодно, но не к Сатору. Так он и валится с ног в один момент, просто-напросто потеряв сознание от истощения. — Меня заперли в больнице. То есть не вот прям заперли, но у входа в палату стоит какой-то охранник бугай. Думал, вылезти через окно, но… Наверное, это смешно, но я даже не смог забраться на подоконник. Не знаю, что за капельницы мне постоянно ставят, на банках с растворами нет никакой этикетки, но я почти не чувствую своего тела и большую часть времени просто сплю. Говорят, я пытался… Ладно, неважно. Просто скажи, что ты в порядке, ладно? Иначе я не смогу… Месяцы подвешенного состояния не смогли не отразиться на его физическом и психологическом состоянии. Сначала это просто было ощущение постоянной усталости, через которую он регулярно переступал, лишь бы найти Сатору. Сном он жертвовал намеренно, но впоследствии желание спать покинуло его совсем. Та же участь коснулась и приемов пищи, и он днями мог забывать об этой базовой потребности. Последние недели перед тем, как он очнулся в больнице, он и вовсе помнит обрывками, смешанными с фантазиями. Ему казалось, будто он находил Сатору, но каждый раз терял снова, вот только в действительности этого не происходило. Он так и не нашел его. С тех самых пор он привязан к регулярным приемам у врача, как и к медикаментозной терапии, без которой он возвращается в состояние убитого горем и потерянного мальчика, который не может ничего, кроме как лежать и бесцельно пялить в стену, вырисовывая пальцами узоры на обоях и скорбя об утраченной, жизненно необходимой части себя. — Доброе утро. И вот опять Сугуру провалился в прошлое, что даже не ощутил чужого появления, а потому чуть не подпрыгнул, когда позади послышался голос. — Доброе, Мегуми, — старается невозмутимо ответить Сугуру. — Чего ты так рано? С минуту Мегуми стоит и мнется, пока все-таки не решается подойти ближе и сесть рядом с Сугуру на ступеньки. Лицо его поутру напоминает его в детстве: вечно хмурый, недовольный, с торчащими как шипы волосами. Невозможно сдержать улыбку. — Да так… — Мегуми замолкает, раздумывая, но потом продолжает, прижав колени к груди. — Картина не складывается. — О чем ты? — Сугуру чуть хмурится, помня, на чем закончился их диалог ночью. — Очень давно я видел у вас фотографию. На ней вы и голубоглазый парень, будто бы седой. И тогда, в детстве, я этому значения не придавал. Просто запомнил, так как внешность, сами понимаете, слишком уж необычная. Ранее я просто даже не задумывался над этим, но теперь совершенно очевидно, что на фотографии — Сатору Годжо. Его имя я встречал и ранее, когда мне попался разрисованный учебник, где чуть ли не серия комиксов прямо поверх страниц. Там же фигурировало и ваше имя… В общем, получается, он Шестиглазый. Сомнений быть не может. Но в то же время, я точно это помню из уроков по истории, последний маг из клана Годжо, имеющий Шесть глаз, жил более четырехсот лет назад. И я не могу понять: почему нет никакой информации о Сатору Годжо? Я ошибаюсь, или этого человека просто-напросто стерли из истории? Слушая Мегуми, Сугуру все больше и больше напрягается. Черт с ней, со стеной, но он точно помнит, что любые упоминания, любые намеки на то, что Сатору существовал, были уничтожены. Он стал свидетелем этого процесса, а инициатором выступил сам клан Годжо, дабы не позорить фамилию, как это получилось в ситуации с Норитоши Камо. Одну лишь фотографию с ним Сугуру сберег, но даже и не подозревал, что кто-то видел ее кроме Сёко. Какова вообще была эта мизерная вероятность, что какой-то учебник с каляками Сатору сохранится и окажется в руках Мегуми? — Мегуми… Ты делился этим хоть с кем-то? С Итадори, например. — Нет. Рисунки мельком показал, имен он не видел… Так значит, это правда? — Я расскажу, только это останется исключительно между нами, хорошо? Мегуми согласно кивает, его настрой серьезный. И тогда Сугуру начинает рассказывать, упуская разве что неважные детали. Наверное, стоило опустить и описание личности, но Сугуру не смог. Ему, если по-честному, так хотелось, чтобы хоть еще кто-нибудь, кроме него самого, видел в Сатору не только монстра, но и человека со своими взглядами, мыслями и мечтами. Чтобы его определял не один ужасный поступок, пусть и ставший фатальным. Но даже по глазам Мегуми Сугуру понимает, что одни лишь его слова меркнут на фоне факта массового убийства. Никакие речи о его светлой душе не выглядят хоть сколько-то правдоподобными, а потому к концу речи Сугуру осознает, что не получил желаемого удовлетворения от того, что впервые поделился с кем-то историей Сатору. — Знаю, что мой рассказ выглядит так, будто я оправдываю его, но… Но что? Сугуру и сам не знает. Потому просто ждет, спрятав глаза, когда один из самых близких ему людей начнет вполне оправданно его осуждать за слепую веру в человека, совершившего непростительное. И он уже тянется за новой сигаретой и почти подкуривает, когда Мегуми, явно переступая через себя, начинает говорить. — Я понимаю. Он ваш друг. И… — Мегуми вновь замолкает, взвешивая свои слова и степень допустимой искренности. Но ведь Сугуру его самый близкий после Цумики человек, он должен быть честен, раз уж к тому же сам поднял эту тему. И он хочет поддержать его, от всего сердца хочет. — Знаете, если бы Итадори сотворил подобную хрень, я, наверное, тоже бы не отказался от него. Я ведь знаю, какой он. И вы так же знаете своего друга лучше, чем я или кто-либо другой. И ведь ситуация, в которой вы оказались, совсем нетривиальная для подростков… В общем, это сложно. Легко рассуждать и осуждать, когда ни смерти в лицо не видел, ни иных хоть сколько-то тяжелых ситуаций в реальности, ведь… Я знаю, вы от многого нас бережете. С плеч будто сняли тяжесть всего мира. Даже если Мегуми не может взглянуть на Сатору его собственными глазами, Сугуру до подступающих к уголкам глаз слез благодарен ему за попытку понять без деления все на черное и белое, без демонизации того, кого и так вычеркнули отовсюду, словно он и не рождался на свет белый. И Сугуру решается поделиться тем, о чем говорил лишь с бывшей однокурсницей. — Может, я ошибаюсь, но все эти годы я свято верю в то, что информацию о тебе и Цумики отправил мне именно Сатору. Дело в том, что только он и клан Зенин могли знать о том, какая судьба ждет тебя и сестру по инициативе Тоджи… — Вот как… То есть он тот маг, что убил моего отца? Сугуру бросает в жар, когда он осознает свою ошибку. Он так беспечно бросился в объятья воспоминаний, что не подумал о том, что к такой информации ребенка нужно хоть как-то подготовить. Неважно, что Мегуми ненавидит Тоджи и никогда этого не скрывал, ведь он все еще его родной отец. Но Мегуми… просто усмехнулся? — Значит, он и впрямь мертв, — понимает Мегуми по затянувшемуся молчанию. — А мне уже нравится этот ваш Сатору Годжо. Прихлопнуть моего батю, да еще и в таком возрасте — дело благородное. Сказав это, Мегуми шумно и глубоко вдыхает с расслабленной улыбкой, будто от осознания того, что его отец больше не ходит с ним по одной земле, воздух стал резко на порядок свежее и приятнее. Сугуру смотрит на него и не может поверить, что он так беззаботно отмахнулся от этой новости. Может, Мегуми просто на самом деле никогда и не делился до конца ужасами детства, как и Цумики, и он многого не знает… — Скажешь сестре? — Не-а. Она и так помнит больше моего. Пусть продолжит думать, что он просто сбежал, как трус. Так будет лучше. Такой тяжелый разговор, но так парадоксально на душе стало легко к его окончанию. И, кажется, не одному Сугуру. Мегуми сидит под боком с мягкой улыбкой, будто не узнал только личность того, кто лишил его отца. Будто даже благодарен ему, тому, кого проклял весь мир. — Какой чудесный день, — почти пропел поднявшийся со ступенек и начавший потягиваться Мегуми. — Пойду Цумики будить, — и он скрывается в доме, оставляя Сугуру наедине с тишиной прохладного утра. Помятая, но так и не подкуренная сигарета вместе с зажигалкой возвращается в полупустую пачку.

***

Утром того дня, который меняет абсолютно все, Сугуру просыпается не от привычной трели будильника, а от настойчивого звонка директора. Наверное, очередная срочная миссия. Их поручают в основном ему, потому что он один из немногих умеющих работать быстро, но чисто. Такое случается время от времени и удивления не вызывает, разве что легкое раздражение зудит, пока приходится в спешке умываться и завтракать на ходу. Но то, что слышит полусонный Сугуру в этот раз, заставляет его вскочить с кровати невзирая на ночное время, быстро натянуть одежду и выбежать из дома, даже не взяв ключи и не заперев квартиру. Чтобы добиться такого эффекта, понадобилось всего четыре слова: «Клана Годжо больше нет».