До белого каления

— Ты был неправ, Доуи! Она маленькая, хрупкая, как же ей по-твоему… По-твоему… Что ты ей делать предлагал такое… Ведь не баррикады кукле маленькой строить из металлолома, — Солнцепёс затормозил, до этого топая громадными шагами к комнате, где засел после ссоры рассерженный Доуи. — Да, так дело не пойдёт… А если так: Доуи, ты был неправ, она тоже много чего делает для нашего общего блага! Во! Голова, ну голова… Не забыть бы теперь только. Он затянул покрепче на поясе ремень, выпрямил спину, стиснул ладони в кулаки и повторяя себе под нос своё заготовленное, направился к зелёной занавеси из одеял. — Доуи! — с порога воскликнул он, ткнув в него пальцем. Ну и в принципе больше ничего произнести не смог, потому что в нос ему дало ядерным амбре подмороженного, но прилично уже полежавшего мяса. — У-уй, гадость какая… Ты за что несчастного мужичка вытащил?! — Ну мужичок мёртвый, а мы ещё нет, — тяжело вздохнул Доуи. Видок у него был такой себе: лицо совсем опухшее, как после длительного запоя, и пластилин близился по оттенку к ржавчине. — Ребята скоро нас съедят, если девочки ещё хоть пару дней с припасами затянут. — Не будем мы есть его, Доуи, — настаивал Солнцепёс, пытаясь выгнать мерзотный запах взмахами одеяла. — Человек он, не игрушка даже! И какая ещё с него зараза, ему на вид лет шестьдесят! — Когда мы крыс, — лицо Доуи вытянулось с фотографической точностью, вплоть до торчащих усов и крохотных блестящих глазок, — размером с мою башку варили, тебя что-то, дружище, зараза не смущала, — в итоге обернулся, снизу вверх смотря на Солнцепса с укоризной в крысиных глазах. Нос воровато загнулся к покрывшемуся инеем мёртвому телу и втянулся назад, образуя привычную весёлую физиономию. — К тому же не обязательно его есть. Его если фасолькой чутка приправить — нормальный бульон выйдет! — Бульон-то выйдет. Да как бы у нас потом дети все не повыходили! — Куда они выйдут… — Доуи только рукой махнул. — Ладно, сидите тогда голодные. — И посидим! Естественно, всё заготовленное начало из головы Солнцепса вылетело к чёртовой матери — в Детсаду трупы он видел реже и не был к такому привычен настолько же, насколько бывшие обитатели Тюрьмы. Как разговор начать вот так с кондачка тоже особо не воображалось. Недолго думая: — Вам бы помириться. Доуи, кажется, сообразив к чему всё идёт, грохнул кулаком по стене и даже на пол плюнул. — И зачем ты это сделал? — искренне поинтересовался Солнцепёс, сверля взглядом синее пятно на полу. Доуи опёрся ладонью на стол близ мёртвого мужика, прокашливаясь в кулак: — Таким образом я как бы хотел показать своё крайне негативное отношение ко всей сложившейся ситуации, в том числе свою обеспокоенность и обиду, — поморщившись, — извини, как уж вышло. Понятно хотя бы? — Само-собой — понятно, — активно закивал Солнцепёс, — ты с Поппи так только не делай, хорошо? Она немного не этого уровня выражений. Но это не причина — всё равно поговорите! — Да знаю я, мне уж самому стыдно, сил нет, что я так на неё наехал, — рука Доуи скрутилась петлёй («хорошо, не вокруг шеи» — мелькнуло в голове Солнцепса), сдвигая шляпу на лоб низом ладони. — Наверняка побежала уже Олли жаловаться… Теперь и он знает, какой я дурак. Ещё как побежала, в слезах и рыданиях. Когда Солнцепёс уже закончил укладывать повскакивавшую от криков мелочь и припал ухом к шторе в поппин шалаш, она совсем не всхлипывала. Говорили про какие-то пути отхода. По-видимому, Олли откопал новую карту помещений. Всё-таки Поппи была таким же, как все здесь, трудоголиком до последней степени. Проорались, называется, друг на друга до хрипа — и разошлись. Один трупы разделывать, вторая планы чертить. Только медиатор всей этой катавасии стоял, в лыжи обутый, со скулящим жёлтым Хаги Ваги в руках и полком перебуженных детей у ног. — Ничего не дурак, — Солнцепёс легонько пихнул кулаком его в плечо. Доуи мало что чуял, но все вокруг всё равно с ним жутко осторожничали — хоть как-то сильнее бить было уже реально опасно. Доуи, конечно, состоял когда-то из одного только пластилина и был мягок как облако, но за годы после Часика Радости внутрь попал уже и бетон, и железная крошка, и прочее, чем Доуи смог обогатить свой внутренний мир, проходя сквозь стены. — Думаю, он её уже успокоил. Тебя осталось только! И только Доуи развернулся обратно к телу, как тёплые лапы плюхнулись на его плечи, настойчиво обвиваясь вокруг них. Отпускать Солнцепёс, ясное дело, не собирался, ещё и подхихикивал. До абсурда заряженный; он так же, вместе со всеми, оборонял последние дни Тихую Гавань от роботов Доктора, дрался с ними, не жалея себя. Непонятно, откуда вообще в нём, не жравшем и не спавшем уже суток, наверное, пятнадцать, столько энергии. Шпарил Солнцепёс как не в себя, сам был как огромная солнечная батарея: в Тихой Гавани при каждом его появлении будто взвивался до самого потолка огромный костёр. Буквально отчасти, потому что он натаскал им кучу ламп и светящихся лент с Детсада, однако, в то же время с Солнцепсом, как и в случае с костром, всем становилось теплей. Голоса в голове Доуи сходились во мнениях крайне редко — эти случаи можно было пересчитать по пальцам на одной руке. Но здесь, беглым взглядом пройдясь по угловатому и обкусанному одичавшими зверятами главарю Улыбающихся, который прополз из Детсада в Тюрьму как минимум через ползавода, только чтобы спросить, всё ли у них в порядке, все трое одновременно заключили: парень свой. — У меня всё супер, — улыбнулся Доуи, прорезая себе лицо на затылке и почти хватаясь за сердце. Сверху на него смотрели две здоровых чёрных пробоины — солнцепёсовы глаза, всегда какие-то жалобные, несмотря на то что лампочки в них давно поперегарали и теперь только совсем-совсем немного бликовали на свету. — Ещё как нет! Ты бы в здравом уме такое, — Солнцепёс дёрнул вверх веками, через плечо тыкая пальцем на тело, — делать бы не стал. Я тебя знаю. «И мы серьёзно оставим детей голодными… Из-за сраной собаки», — от Кевина это звучало редким случаем мечтательно. «Как ни глянь, а Солнцепёс прав. Эх, ну вот могли же мы этого мужика немного попозже вытащить…» «Сам ты сраный!» «О боже! Шило услышал слово «сраный»! Ну чё ты вылез опять?» «Давайте не развивать дальше эту тему, ребят, пожалуйста!» «А что он обзывается?» — возмутился Шило. — «Я что ли одеялко ему каждый раз подтыкаю?» «Как ты задрал меня с этим одеялом! Не было меня там!» «А кто был? Прототип что ли к нам вылез, чтобы у Солнцепёса спинка не мёрзла?» И говоря «не сходились во мнениях», имелось в виду, что дело в несчастной голове Доуи доходило периодами чуть ли не до драки. Кевин, всегда считающий самым важным высказать своё «фе» по любому вопросу, и Шило, от одноименной поговорки, стабильно наводили там суету. Любая искра, любое лишнее слово — и понеслась. Как говорится, нашла коса на камень. Третьему, всё силящемуся вспомнить своё настоящее имя, оставалось только стоять, как и Солнцепёс при недавних событиях, и лепить себе лыжи из пластилина. «Я подтыкал, я! Всё, довольно!» — оборвал обоих Третий. — «А мужика потом доедим, всё равно желающих здесь больше нету». «Не скажи, начальник. Вон, попяль, ногу у него уже кто-то начал». '"Да-да, ага, смотри!» «Правда… Зубы только какие-то крошечные, у нас даже у хаги мелких рты побольше будут. Сам он что ли себя кусал?..» «Блин, это ж дырка между передними у Поппи была!» «Ах она ветка помидорная! Вот увижу — вторая появится!» «Ч! Тихо оба! Потом! Он говорит что-то, не слышно ничего». — То есть? — переспросил Доуи. Всегда так переспрашивал, чтобы думали, будто он уточняет, а не пропустил всё мимо ушей, пока сам с собой ругался. — Давай выйдем отсюда? Мне при нём немного неловко, — сказал Солнцепёс, хотя наверняка ему просто было неудобно стоять в этой конуре согнувшись в три погибели. — А мне при детях неловко, — усмехнулся Доуи, выпутываясь из рыжих рук и отходя поближе к занавеске. — Ты чего припёрся? Извинюсь я перед ней, не бойся, не первый раз ругаемся… «Боже, Кевин… Ему же обидно». «Я для нас же стараюсь. Успокоить! Он сейчас как нас успокаивать пойдёт — так вы оба нюни опять распустите! Всё у нас в полном порядке, не при нём же нам кукситься, братва!» «И ничего мы не куксимся…» «А при ком ещё, Кевин? Мы просто поговорим, ничего плохого от этого не произойдёт». «Ну а если кто-то будет плакать, то Солнцепёс очень хороший. Он никому не скажет, честно-причестно!». «Я пас». — Да ты понимаешь, — отводя взгляд и поджимая плечи к голове, начал Солнцепёс. — Я вообще не видел, чтоб ты хоть раз до этого так вопил. Поппи часто кричит, но не ты. Ты точно в порядке? — Я просто очень-очень устал, — говоря это, Доуи незаметно стёк по стене на пол, идеально заполняя собой всё пространство угла. Короткие ноги оттопырились вперёд. — И это тем более не причина так налетать на бедную Поппи… Но она так меня вывела! Я, ну ты же видел, пытался выровнять уже потом, но, наверное, мой «Ублюдвиг» был для неё последней каплей. — Главное, что за дело! Мне лично было смешно, — Солнцепёс, прыснув, шлепнулся рядом. Совсем впритык. — Не понимаю, что ей могло не понравиться. — Вот уж не моя это область знаний… Грубовато может. А может это вообще… Не знаю… Отец её? Не просто же так она в футляре в отличие от нас хранилась. Неловко бы было… — Бред, бред трижды! Была бы у тебя дочь, разве стал бы ты над ней так издеваться? Доуи натурально окаменел. У него бы… Да, у него бы уже могли быть сейчас дети — у большей его части. Много же, чёрт возьми, лет с тех пор прошло, с времён, когда у них у всех ещё могло быть будущее. Третий с трудом сдержал слёзы при мысли, что Шилу сейчас, в принципе, должно было стукнуть столько же, сколько ему самому, когда его закатали в пластилин. Но весь тот возраст новых чувств и открытий, который удалось прожить Третьему, Шило никогда испытать не сможет. — Нет конечно, — в ужасе прошептал Доуи, прихватывая кончики пальцев рваными краями рта. Здесь во мнениях снова сошлись все: будь Поппи дочкой этого урода, они бы давным-давно её об стену расколотили. Благо, что ладонь с девку размером — легко будет бросать, как мячик бейсбольный. — Я бы так же, — согласился Солнцепёс. — Однако, мало ли какая там была ситуация. Зая наша вот не ходила. Иронично, скажи? — Оборжаться… Хоть кому-то здесь повезло. Подожди, ты помнишь её? Всё же, как не больно было признавать, что чаще здесь попадались именно дети, оставался крохотный такой шанс, что какая-нибудь Мишка-Обнимишка в розовой пачке окажется пятидесятилетним слесарем, в чей харчок как-то раз случайно вступил своим мокасином доктор Сойер. И беря в расчёт это, каждый раз заново убеждаясь, что собеседник всё-таки ребёнок, с плеч будто камень падал, но тут же клался новый. Сложно было определить, который из них тяжелее: если в игрушку запихали ребёнка, или если среди этих детей вдруг оказывается взрослый, который раньше, возможно, их туда и утрамбовывал. — Не совсем её, помню, как девочку на инвалидной коляске вёз куда-то в темноте и с лестницы уронил, а она помнит свои ноги. Так слово за слово, когда есть за что зацепиться — там уже воспоминания, как веретено. То, что туалет у нас был на втором этаже, а спальни — на первом. То, что я главный был по комнатам постоянно почему-то. Фразу, помню, как шепчут мне на ухо: «Рыжий, я сейчас обоссусь». Её заставляли на коляске ездить, а там не въедешь ты на коляске, хоть убейся, тем более ночью. Я её туда затолкать-то затолкал, а вот обратно повёз — не удержал. В темноте уронил я эту проклятую коляску с Заей вместе, и сверху ещё сам повалился. Грохот стоит дьявольский, выбегают воспитатели, на нас орут на обоих… Может ей так даже лучше, теперь она эту лестницу перешагивает. «По крайней мере не холодно не жарко», — Кевин у них по степени оптимизма был вторым. — «Жирдяем был, жирдяем и остался. Им и подохну, походу». «Да? А я всегда думал в детдоме все худющие». «У нас было очень хорошее содержание, по сравнению с другими приютами. Когда все дети чистые и сытые, за их количеством уже перестают следить». — Отвратительный бы вопрос для тетрадки дружбы вышел, — сказал Доуи, не сдержав надломленный смешок. — Быть всю жизнь инвалидом-колясником или огромным флисовым зайцем. Я видел только неважно, но лучше бы уж совсем ослеп, чем стал вот этим. «У нас разве слепошарым кто-то был? У-у-у… Всё, вижу. Это чья рожа у нас такая записана?» «Это я», — слабо отозвался Третий и остальные понимающе загудели. — «Только эти очки и вспоминаются. Уродские такие, с раздвоенной душкой. Я их когда одевал выглядел как педофил типичный… Так я к тому же, представляете, всех там старше был лет на десять. Мне всего… Год до выпуска оставался, Господи!..». «Ёмаё, блин так не честно! У меня вообще всё нормально было!» «Так и у нас с Третьим всё было замечательно, пока один скребок из-под ногтя в чан с пластилином дельфинчиком не нырнул!» «Нет! Не-а. Мы это уже обсуждали. Не вынуждайте меня прибегать к угрозам». — Согласен. Меня бы предупредили для начала, что со мной делать собираются. Я бы на коленях перед ними ползал и лаял по-собачьи, только бы разрешили просто за еду работать до конца содержания в приюте, — Солнцепёс сжался, обхватывая себя руками, и голос у него зашипел хлеще прежнего. — Кем угодно, правда. Хоть с детьми сидеть, хоть в шахте уголь копать, но только не это. — Поверь, приятель, то, что ты перечислил, ещё не самое плохое, что тебе могли предложить, — процедил Доуи и в неуёмном в порыве успокоить положил ладонь ему на плечо. — Здесь были страшные люди. — Точно, вы же тут вообще в клетках сидели, — ахнул Солнцепёс, стискивая обомлевшего от этого Доуи в объятиях. Он не возражал — априори, неудобно ему быть не могло. Его редко так обнимали, слишком блин редко. Полноценно это могла сделать одна только Кисси, с нынешней комплекцией Доуи, но стыдно было даже мысль допустить о том, чтоб попросить её. Шилу, правда, повезло. Родился мальчишка без тормозов и лишь в его ход Доуи удавалось выцепить от Кисси крошки какого-никакого тепла. Некоторое время Солнцепёс молчал, только слегка поглаживая также затихшего Доуи по плечам. — Знаешь, мне всё равно дико, что можно было кого-то взять и убить. Даже после всего того, что они сделали. Не могу представить, как я бы пошёл со всеми в Час Радости и вот… Ух… — Не могу сказать того же, но, если честно, опыта такого у меня нет, — с едва скрываемой досадой отозвался Доуи. — Серьёзно? — растерялся Солнцепёс. — Я думал… Говорили, вы тут вообще полным ходом отрывались. — А меня не выпустили, — вытянув шею, Доуи заглянул ему в лицо. — Пока всех вокруг резали, я в своей камере сидел, сам с собой в шахматы рубился. Вообще было весело! Хочешь недавнюю историю? Ты наверняка слышал. Солнцепёс неуверенно кивнул. Хотел, но едва ли помнил что-то выдающееся из недавних происшествий. — Недавно Прототип подобрался к самым нашим воротам, — пошёл объяснять Доуи, горизонтально вытягивая ладонь, для наглядности, перед их с Солнцепсом лицами. Вот ворота, вот завалы мебели и строительного мусора. Вот — бегущая смазанная фигура Прототипа. — Вырубил нам генератор, разломал все баррикады в труху. Внимание вопрос: почему он не пробрался? Ну-ну, я правда хочу услышать твою версию. — Э-э… — Солнцепёс задумчиво потянулся пальцами к замершему, будто бы тоже в немом вопросе, Прототипу. Тот резко скакнул ему на руку и Солнцепёс тихо взвизгнул, но маленькая паукообразная фигурка, только коснувшись его, разбилась. — Я думаю, он хотел вас напугать и… Просто заигрывал? — Не лишено смысла, — сказал Доуи, указывая на него пальцем и тут же щёлкая Солнцепса по носу. — Но нет! Надеюсь, что нет. Всё очень просто: когда он открыл ворота, там был мой зад. — Ты сейчас серьёзно? — сощурился Солнцепёс. У Доуи через всё лицо бороздой прошёл сплошной злорадный оскал. — Так да! Он в меня клешню свою воткнёт — а я раз! Её и оттяпал! Я здесь и не такую бурду ел, так что Прототип ещё вроде тёртой морковки. О-о-о, а какое у него при этом было лицо! — Да, рассказал бы об этом кто-нибудь нашему котику-нарколептику, — Солнцепёс аж присвистнул, — он бы, наверное, умер. Стальные нервы у тебя, Доуи. Правда, не будь тебя, я думаю, Тихая Гавань бы рухнула во мгновение. — Ха, так кто ещё сможет тушей своей все входы разом завалить… Конечно! — Доуи самодовольно выпрямился в его объятиях, скрещивая руки на груди и откидываясь затылком на чужое плечо. — Доуи, какая к чёрту туша? Ты дал отпор Прототипу. Или ты забыл, что его имя здесь для всех значит? Мы все перед ни храбримся, как можем, но выйти один на один с ним… Кто бы не побоялся? — Поппи, думаю, — пожал плечами Доуи. — У нас никто так сильно не хочет навредить Прототипу, как она. Ей правда не помешало бы иногда думать не только о нём, но и о нас немножко. — Поппи бы первым делом бросилась наутёк, — усмехнулся Солнцепёс. — Вот помяни мои слова. И дело здесь не в силе: арматуру какую-нибудь и я в узел завязать смогу, в два даже, но у меня почему-то Прототип по Детсаду вышагивает, как у себя дома, а из Улыбающихся живы только я, Зая и этот, в уме повреждённый. — А кому сейчас легко, приятель? — в край оробев, попытался перебросить фокус темы Доуи. Но безуспешно. — Явно не тебе. Мне вообще думается иногда, что ты самый настоящий волшебник, — сказал Солнцепёс, всплёскивая наиболее свободной от Доуи рукой. — Правда! То, что ты здесь вытворяешь больше никому не по силам. Столько на своём горбу тянуть и не сломаться — эдак в тебе на троих мужества будет. «Братва, я протестую. Это всё — хуйня». — Да это сущие пустяки! — Я тебе сейчас дам пустяки! Ты так много для всех вокруг делаешь — и пустяки? Ты буквально отдаёшь нам всё, что сам имеешь — и пустяки? Здешние дети вообще представляют, интересно, как им повезло? Они же с тобой, как у Христа за пазухой! Но Кевина уже мало кто слушал. Доуи понимал, что просто стекает по чужому плечу от этих слов, так и Солнцепёс к тому же горячий — у него кровь под шкурой текла как быстрая река, и Доуи таял в этом обжигающем тепле. Так хорошо было. Тело плавится, перестаёт болеть, трещины все смазываются и лицо с ними вместе в единую кашу. И шманит от Солнцепса чем-то сладким вдобавок. Все звери с их линейки чем-то пахли, он — соответственно, но чуть-чуть совсем — сразу и не почуешь. Не как у Заи, в которую будто целый самосвал этой пахучки всыпали. Здесь, в Тюрьме, на красном дыме плотно торчали практически все. Его дыхнёшь немного, проспишься, а там вроде и есть не так уж сильно хочется. Доуи он не брал почти — был как лёгкое седативное, так, нервы успокоить, но с этой сладкой дряни, которой пах Солнцепёс, его пропёрло разом и страшным образом. Размазало по полной программе так, что Доуи даже утверждать теперь не мог толком, сумеет ли он в итоге себя обратно слепить после такого. Стало как-то так спокойно. Как будто всё у них у всех уже хорошо, как будто завтра Доуи проснётся снова в родительском доме — во всех трёх, даже Кевин, всю жизнь в приюте проживший. А приют этот будет нормальный, без тюрем и экспериментов. Такой, какой должен быть. И… Всё снова пойдёт своим чередом. Кошмар забудется и все будут живы и здоровы. Всё будет хорошо. Как надо будет. «А вам нормально вообще по нему размазывать пластилин, в котором мы ноги Прототипа переварили?» «Ага, я как-то раз такой же пластилин днём на солнце оставил, и он подоконник проплавил. Мама меня чуть не убила», — добавил разомлевший более всех Шило. «Так вы что молчите оба?» — всполошился Третий. — «Нас из чего делали вообще?! Из серной кислоты?» — Я прошу прощения, — Доуи нервно приподнимает шляпу и стекает назад, от Солнцепса подальше. — Не уследил. — Подожди! — и, кажется, он сам сразу смущается этого порыва. — В общем, давай ещё так посидим чуть-чуть? — Я бы рад, приятель, но лучше не надо… — Минуту, — просит Солнцепёс, загребая руками размякший пластилин и прижимаясь к нему лбом, — одну минуту, пожалуйста… Момент слишком хороший. «Хороший момент будет, если у щенка плешь после нас не останется. А я говорил, что гнать его надо!» «Я думаю от минуты хуже не станет, да?» — спросил Третий. На всю голову у них прогремело шилово «Ур-ра!», и Доуи с мягким, укоризненным вздохом снова лёг Солнцепсу на грудь. «Ребят, мы такие дураки…» Кое-как отодравшись от Солнцепса, Доуи всё равно было жутко неудобно. Отошло легко только с ремня, а от плеча до пояса вся шерсть справа у него была в пластилине. Вычёсывать придётся всяко — веселье будет просто ёб твою мать какое. Доуи и сам выглядел так, будто на нём вся Тихая Гавань пельмени лепить училась, но хотя бы был вне зоны риска лишиться половины волос на теле. — Пойдём, — вздохнул Доуи, махнув рукой на выход. — У Поппи расчёску попросим. Заодно и я извинюсь перед ней. Доуи одёрнул занавеску и одним чудом не наступил на маленькую насупленную фигурку, замершую в метре от входа. Поппи застыла с поднятой для следующего шага ногой, ровно, как и Доуи перед ней. Солнцепёс вильнул в ожидании хвостом. — Доуи!.. — Поппи? Она поджала губы, он нахмурился. Взгляды у них разошлись в стороны. Затем оба одновременно и в один голос шёпотом, чтобы не будить детей, выпалили со всей возможной экспрессией: — Иди нахуй!