unwanted

      Нил вдыхает полной грудью, чувствует как в легких оседает противная затхлость и пыль. Хотелось бы, чтобы это был порох – так было бы проще – один щелчок зажигалки и все. Его нет.       Ладони все еще зудят, почти горят от сильного напряжения, а пальцы и плечи грозятся отказать, перестав работать вовсе. Голоса Лисов – глупое название для жалкой компании выживших спортсменов, все еще неловко думает Нил, вспоминая слова одного из них, – слышатся где-то чуть позади: они только-только смогли пробиться к нижним этажам торгового центра сквозь противную толпу тварей.       Нил цепляется за обрывки фраз, старается вслушаться в уже знакомые до скрежета зубов, живые голоса. В груди все еща неприятно тянет каждый раз, когда в голове мелькает глупая паранойная мысль "А что, если Нил просто сошел с ума, и ему это все мерещится?". А что, если эти живые голоса – просто его галлюцинации, а на самом-то деле никаких Лисов не существует и Нил снова принимает до боли желаемое за действительное.       А что, если Лисы – просто окружающие его твари.       Внутри снова все холодеет и болезненно тянет.       Нил не знал сколько прошло времени с момента их появления: две недели, месяц или больше? Все смешалось в одну кашу, бесформенную кучу и просто ощущалось как пара мгновений растянутых в вечность. Пара мгновений вечности, которые выглядели как глупый фильм про конец света, наполненный противными клише и с меткой "зомби апокалипсис" в конце.       Твари не появились одни. Нил знал, что за теми резкими изменениями погоды, являвшимися последствием начала глобального потепления, и теми ужасными землетрясениями должно было прийти что-то третье.       С незапамятных времен известно: все страшные трагедии приходят по три.       Невыносимая жара, преследующие её ливни, а после снегопады сменяли друг друга по кругу, будто Нил сидел на колесе обозрения и наблюдал. Тихо, молча, без единого слова. Землетрясения не позволяли подолгу оставаться на одном месте, грозя обрушить любое близко стоящее здание точно на голову, окончив весь его путь в один миг.       Иногда Нил правда считал, что это было бы лучшим исходом для него.       Все рушилось прямо на глазах – весь мир стирался в порошок все быстрее и быстрее, с каждой секундой увеличивая скорость своего самоуничтожения в геометрической прогрессии.       Люди заражались один за другим. Это было похоже на домино: одна костяшка падает, роняя вторую, та падает на третью, третья тянет за собой четвертую и дальше-дальше-дальше.       Один человек заражается, касается – кусает – второго, тот переносит инфекцию дальше, касаясь – кусая – третьего, и дальше-дальше-дальше.       В конце все костяшки лежат.       В конце каждый становится тварью.       В клишированных фильмах с похожим сюжетом главные герои уже давно начали бы называть их зомби. Да, конечно, твари сильно походили на них; может, ими и являлись. Но Нил каждой частичкой души и каждой клеткой своего тела ненавидел такие фильмы и точно не хотел, чтобы его и так не очень-то и хорошая жизнь становилась похожа на это ужасное клише, скрипящее на зубах.       Голоса звучат все громче, когда Лисы приближаются к Нилу, тихо переговариваясь. Он разворачивается, оглядывает их маленькую группу: давит истеричный смех, зарождающийся где-то в горле. Они не были похожи на тех самых главных героев постапокалиптических фильмов – тот факт, что они были в хорошей физической форме из-за частых тренировок не делал лучше. Наоборот: каждый раз, видя их панику, так четко заметную в уголках глаз, зарытую в зрачках и осевшую на их плечах затхлой пылью обрушившихся зданий, Нил начинал сомневаться, что они правда настоящие, живые люди.       И каждый раз паранойная мысль “А что, если?” душила в его груди хотя бы каплю надежды на спасение.       — Ну-у, долго нам еще идти? — Ники подходит ближе, встает рядом с Нилом, смотрит сквозь запачканные и разбитые стекла витрин на улицу. Осколки хрустят под ногами от каждого движения и шага, заставляя Нила дрожать все сильнее и сильнее.       Тишина снова повисает над ними, будто купол, ограждающий маленькую группу студентов – уже бывших – от целого мира. Как жаль, что это только иллюзия, и на самом-то деле ничего не спасет их от кошмара, царящего за поломанными стенами торгового центра.       — До ближайшего адекватного убежища еще четыре квартала, — бубнит Дэн себе под нос, завязывая на лбу бандану. Щеки усыпаны мелкими царапинами и ссадинами, а на висках и подбородке видна грязь от множественных встреч со стенами и полом. Выглядит больно.       Ники недовольно стонет, потирает плечо, которым пару минут назад успел влететь в стену, поворачивается к Нилу. Оба смотрят друг на друга, молчат. Внутри у последнего что-то застывает, когда он замечает кровоподтек на скуле Хэммика, а в голове появляется мысль о том, насколько плохо выглядит он: сам ведь рвался вперед всех, стараясь отбить тварей от случайных товарищей. Знал, что никто его за это не поблагодарит – вслух точно, – да и не требовал.       Возможно, внутри разрасталось желание просто закончить весь этот кошмар, совершая хорошее дело.       И не важно, что потом о нем никто бы не вспомнил.       — Успеем, думаешь? — Ники отворачивается от Нила, все еще не говоря ему ни слова, смотрит на остальных. Нил повторяет за ним, оглядывая Лисов.       Все побитые, в грязи и ссадинах. Скоро этот образ “брошенок” разбавят темные пятна синяков, сделав их вид еще более жалким.       — Либо так, либо нас сожрут. — Передергивает плечами Эллисон, сильнее затягивая шнурки своих ботинков. Кажется, они даже не принадлежали ей, а были собственностью ее – вроде как – парня – Сета, но Нил не знал точно и спрашивать не собирался. Не его дело: кто, с кем и в каких отношениях. И кто чью одежду носит.       Где-то вдалеке слышится истошный вопль. По телу пробегает табун мурашек, а волосы на загривке поднимаются от щелчка. Эндрю снова взводит курок. Взгляд Нила невольно падает на одного из Лисов, встречает тусклые глаза, похожие на золото, но совсем не блестящее. Бракованное. Сломанное.       — Отойди, — шипит он, подходя ближе и отталкивая Нила плечом. Не касается. Никого и никогда. — Там…       — Это люди. — Задушено выдыхает Рене, опуская голову и дрожа плечами. Внутри у Нила каждый раз что-то ломалось, когда он видел ее реакцию на предсмертные минуты случайных незнакомцев.       Сам Нил никогда не страдал излишним сочувствием и не имел в своей душе много сожаления к окружающим, живя с мыслью, что, если ты захочешь выжить, то найдешь любой способ, чтобы это сделать. Любишь жить – умей вертеться, так ведь? Ну, а если у тебя не осталось сил бороться – умирай молча, чтобы такие, как Рене, не страдали из-за твоей слабости.       К умирающем у Нила сожаления не была. К страдающим из-за них – совсем немного. Но и то он маскировал жесткостью собственного характера и нежеланием тратить время на пустые слезы о тех, кого вы не знали, или тех, кто глупо сдался, позволив вечности забрать себя.       Сам Нил надеялся, что по нему страдать никто не будет. Незачем.       — Пошлите, — когда голоса утихли, Рене встала с коленей, успев помолиться за упокой неизвестных ей людей. Интересно, а если бы умер Нил – она бы тоже молилась?       Лисы встали следом, переглянулись и направились к боковым выходам, держа купол тишины. Минута молчания.       Нил, опустив голову, напрягает плечи, вслушиваясь в происходящее снаружи и вокруг него. Эллисон тихо перешептывалась с Рене, держа ее за плечи и ведя следом за Дэн и Мэттом, которые сжимали ладони друг друга, продолжая быть “путеводителями” всей их группы и всегда идя впереди. Нил знал, что Дэн была капитаном их команды, а Мэтт – ее парнем. И каждый раз ему становилось тошно от мысли, что что-то могло пойти не так, и Лисы могли потерять еще одного человека.       Еще одного.       Нил знал, что кого-то они уже успели потерять, прежде чем наткнулись на него в одном из локальных магазинчиков, в котором прятались ночью от толпы тварей. Никто не говорил об этом прямо, но по их непривычному – для окружающих, но не для Нила – поведению было понятно, что, как минимум одного человека в их команде уже не хватает. Каждый из Лисов хоть раз оглядывался назад, в поисках кого-то еще, и замирал в непонимании; Ники периодически оборачивался через плечо, будто с желанием кому-то что-то сказать, но постоянно натыкался на пустоту, а Эндрю, ловя себя на том, что вытягивает левую руку в сторону, словно хочет нашарить кого-то рядом и притянуть к себе, отдергивал самого себя и фыркал в недовольстве.       С каждым таким разом золотые глаза тускнели все больше и больше, но Нил молчал. Знал, что такое наблюдение никому не нужно, а сам Эндрю его точно не оценит.       На его поведение, на самом деле, явно реагировал только Кевин – он подходил к Эндрю, аккуратно касался его плечей, а пару раз Нил вообще случайно ловил взглядом их сцепленные вместе ладони и сплетенные пальцы. И каждый раз ответом ему становились сведенные брови Кевина, наполненные просьбой понять и будто странным призывом помочь, и скривленные губы Эндрю – не так сильно, как раньше, но так, будто немо просили понять и простить.       — Иногда мне кажется, что все это – просто глупый кошмар. — Первым тишину нарушает Ники. Он продолжает смотреть под ноги, идет, засунув руки в карманы куртки, которая за эти полтора часа успела получить еще больше пятен и потертостей, чем, кажется, на ней могло бы уместиться.       В ответ ему прилетает нервный смешок из-за ниловской спины. Кевин.       — Если это все неправда – то и мы нереальны.       Внутри у Нила что-то снова начинает болезненно нагреваться, почти обжигая кости. Еще секунда – и вместо них в груди останется лишь горсть пепла, которая будет неприятно заполнять дыхательные пути и вены, останавливая кровь и медленно убивая его. Кевин не был пессимистом. Может, совсем немного. Но, все же, по нему было видно, что большее предпочтение он отдает реализму и трезвым взглядам на настоящую ситуацию, а не глупым надеждам, которые в их положении были правдой всего на какую-то миллионную долю.       Если вообще ей были.       — Лучше бы так и было…       Тихий голос Ники, недовольный бубнеж Эндрю, попрекающего кузена незнамо в чем – ни то в излишней честности своих высказываний, ни то в глупом нытье, – и тихий шорох осколков и пыли под их ногами снова повисает в тишине.       До нормального убежища еще четыре квартала, до эвакуационного пункта спасательных групп штата – больше девяноста миль.       А пыль вокруг сгущается, убивая быстрее тварей.

***

      Сжимая ладони снова и снова, Нил продолжал наблюдать за сидящим напротив Кевином, так же снова и снова потирающим левое предплечье сквозь ткань повязок. Спину неприятно обжигал ледяной бетон, к которому Джостен неосознанно прижимался все сильнее и сильнее, а за шиворот задувал такой же ледяной ветер. На самом деле, это не было удивительно, что с наступлением глобального потепления погодные условия Южной Каролины так резко изменились, став похожими на те, что были в пустынях.       Днем обжигающе жарко – вечером леденяще холодно.       Ветер пробирал до костей, заставляя их дрожать, обдувал органы и будто замораживал кровь в венах. Наверное, это были симптомы обморожения. Нил не знал. Да и не хотел, если честно.       С каждым днем мысли о том, что смерть – лучший исход, таяли на глазах, позволяя противным, щекочущем изнутри росткам привязанности и беспокойства за Лисов прорываться наружу. Нил не хотел привязываться: знал, что это будет больно. Что это волнение за случайных товарищей, укреплявшаяся к ним привязанность не станет якорем, который оставит их в живых. Не послужит спасательным кругом, если с ними случится что-то непредвиденное.       Не поможет, если они потеряют еще одного. Сделает только хуже.       — Эй, встань и походи, — голос Кевина смешивается с ветром, даже не сразу доходя до Нила.       — Что? — Джостен хмурится в непонимании, поднимает голову, встречаясь с взглядом зеленых глаза, пробирающих до костей не хуже ледяного ветра.       Внутри снова что-то дрожит, когда слова доходят до мозга с небольшим опозданием, вызывая в Ниле еще больше непонимания. Он смотрит точно в глаза Кевина, продолжая сидеть, и, кажется, четко-четко видит какие-то странные искры, которые раньше появлялись в них только в тот момент, когда Дэй смотрел на Миньярда. В те моменты, когда они держались за руки и немо просили Нила подождать, понять и простить.       Тогда, когда казалось, что кроме них двоих в мире нет никого.       Нил мотает головой, отгоняет назойливые мысли. Снова смотрит на Кевина и молчит. Тот, видимо, поняв, что до Джостена не дошло, чего он от него хочет, встает с места, слегка пошатываясь. Кривится, сжимая левую ладонь в кулак и стискивая запястье пальцами другой руки. Нил следит за каждым его движением, считает каждый шаг в его сторону: между ними было всего каких-то четыре метра, которые Кевин преодолевает за пять с половиной шагов, останавливаясь ровно напротив.       Он протягивает левую руку – ладонь раскрыта, а правая все еще сжимает запястье, – молчит. Все еще.       — Тебе надо подвигаться. Замерзнешь. — Голос кажется каким-то слишком теплым, почти обжигающим.       Нил, кажется, уже слишком устал, чтобы сопротивляться. Он даже не хмурится, когда берет протянутую руку, поднимаясь с насиженного места и чувствуя, как его снова обдувает ледяной ветер. Колено на секунду простреливает ужасной болью, будто в его ногу в одно мгновение вонзили сотни и тысячи игл, точно в одно место.       Он оступается, неловко переваливаясь с одной ноги на другую, и чувствует теплую руку Кевина на своей талии, помогающую ему устоять на месте. Вторая его рука все еще сжимает ниловскую ладонь в своей, согревая. Приятно.       Ростки привязанности снова щекочут его изнутри, будто бабочки летают в животе.       Или это боль из-за того, что он не ел нормально уже больше двух недель?       Нил давит свои желания, надеясь, что это странное чувство – просто голод.       — Как давно мы уже знакомы? — Выдыхает Кевин в его макушку, прижимая Нила ближе. Не так сильно, чтобы становилось неприятно, но достаточно, чтобы согреть собственным теплом. И позволить отстраниться, если он этого захочет.       Нил закрывает глаза, невольно расслабляясь. Начинает думать.       Он снова не мог вспомнить конкретную дату или конкретное число. Все последние, кажется, полгода смешались в бесформенную кашу мгновений, растянутых в знакомую вечность. Казалось, что с момента появления тварей в их мире или Лисов в жизни Нила – или Нила в их жизни? – прошло всего ничего. Но множественные травмы, уже успевшие затянуться раны и сошедшие на “нет” до боли знакомые синяки твердили, что прошло больше времени, чем могло показаться.       — Месяца три, я думаю. — Нил отвечает шепотом, снова вслушивается в происходящее за стенами их маленького убежища – обломков очередной локальной кофейни. Кажется, оно было уже четвертым, которое они посетили за последнюю неделю.       Ответом снаружи Нилу служит лишь шелест листвы и тихий-тихий хруст ни то веток, ни то костей под чужими ногами. Лисы ушли уже больше полутора часов назад, чтобы оглядеть местности и найти какие-нибудь полезные места: пригород Колумбии, в которую им пришлось вернуться, развернувшись на половине пути к эвакуационному пункту, славился продовольственными складами. Да, конечно, была велика вероятность, что их все уже разворовали – особенно после новости о том, что спасательные группы прекратили свои операции на границе штата по приказу армии США, никому ничего толком не объяснив, – в панике от неизвестности будущего.       Было непонятно, когда их спасут, вывезя из заполненного зараженными города и штата в целом.       И спасут ли их вообще.       Снова мотнув головой, отгоняя противные мысли, Нил утыкается в плечо Кевина лбом, стараясь дышать спокойнее. Паника зарождается где-то в груди, пуская корни вниз, заполняя все его тело, оплетая органы, а тревожные цветы разрастаются в легких, заполняя каждый миллиметр и продвигаясь выше и выше. Они останавливаются, достигая горла, встают там комом, не позволяя дышать. Царапают его изнутри, разрывают.       Душат последние капли надежды.       — Знаешь, — Кевин сжимает руку на талии Нила чуть сильнее, а у того в голове пробегает испуганная мысль о том, что Дэй может словить судорогу. Шрам на левом запястье не выглядел хорошо, заставляя волноваться. — Я боюсь тебя потерять.       Черт.       Нил шумно выдыхает, отстраняясь. В глазах – рябь, будто кто-то потревожил водную гладь маленьким камушком. Или несколькими.       Сотнями.       Тысячами.       Миллионами маленьких вздохов, готовых сорваться на панические рыдания, отзываются в груди Нила эти слова.       Он жмурится, делает шаг назад. Голос Кевина все еще звучит то ли в голове, то ли снаружи, ни то больно разрывая череп изнутри, ни то сдавливая стенки черепной коробки со стороны. Слова – будто молот, а Нил – наковальня. Мысли – раскаленный металл, который стараются превратить во что-то мощное с помощью этих двух предметов, только вот-       Нил вовсе не кузнец, его мысли – не металл, а Кевин не действует как охлаждающая новое изделие вода.       Его слова, его присутствие распаляют внутри Джостена огромный костер, который за секунду может разрастись в бесконечный пожар, способный поглотить всю кузницу – Нила – в одно мгновение.       И Нил уверен – еще одна махинация, еще один порыв ветра, еще один лишний уголек – и это случится.       От него останется лишь горсть пепла.       — Нет. — Собственные слова чувствуются как дуло пистолета приставленное к виску. Чьего пистолета? Эндрю. — Не стоит. Лучше волнуйся за Эндрю.       Нил не может позволить сказать себе про других Лисов. Что-то внутри упорно зудит, напоминая про их взгляды друг на друга, искры в глазах, подставляя переплетенные друг с другом пальцы прямо перед носом, заставляя снова и снова вспоминать один конкретный момент, который он точно не должен был видеть.       Но увидел.       Кевин сводит брови к переносице, вздыхает как-то измученно. У Нила же все внутри трещит по швам: мысли распутываются из бесконечного клубка волнения, показывая, что привязанность – не нить, связывающая его, дающая силу, поддержку и надежду. Привязанность – спрятанный внутри пары мгновений вечности рядом с Лисами кинжал. Нож с острым лезвием, готовый упасть в сердце Нилу в любой момент.       Стоит ему сделать неправильный шаг – и последняя нить порвется. А лезвие полетит вниз.       И это будет страшнее, чем нож Эндрю у горла в их первую встречу.       — Я могу бояться за вас обоих. — Слова Кевина – металл. Холодный, но не пугающий. Не обжигающий.       У Нила в голове, кажется, пронесся ураган, а следом за ним – вспышки с солнца, которые выжгли все, что он старался построить внутри себя все эти месяцы, оставив только страх и панику. Только понимание, что это все кончится. И кончится плохо.       И это будет больно.       — Он ненавидит меня, — горькая усмешка на собственных губах вызывает какую-то неприятную горькость во рту. Будто тошнота. Отвратительно. — И не доверяет мне.       Нил делает несколько шагов в сторону, отходя от своего ранее насиженного места, которые уже успело пропитаться леденящим кости ветром. Он говорит что-то о том, что Эндрю, кажется, не доверяет никому, кроме Кевина. Упирается в стену ладонями и лопатками и скатывается вниз, стараясь дышать. Руки дрожат, почти болезненно отдаваясь дрожью в плечах и локтях. Противно.       — Но я не ненавижу тебя, — Кевин не подходит, стоит на месте, снова начинает сжимать левое запястье, напрягая плечи, — И я доверяю тебе.       — Но он – ненавидит. Ненависть заразна, знаешь?       Нил снова усмехается, старается подавить истерический смех где-то внутри.       Его слова повисают в тишине на пару минут. В голове у Нила – пустота, разбавленная ростками паники и привязанности. Он не знает, что из этого – цветы жизни, а что – сорняки.       Кажется, что сорняк только один – и это он сам.       Кевин подходит совсем-совсем тихо, садится ровно рядом с Нилом, заставляя того напрячься чуть сильнее на пару мгновений, а потом расслабиться от ощущения чужого теплого плеча рядом со своим. Внутри снова буря, снова потоп, снова второе глобальное потепление и очередные землетрясения.       Вслед за ними должно прийти что-то третье.       — Как и доверие, знаешь? — Кевин дразнит, заставляя повернуться. Искры в глаза совсем-совсем яркие.       — Не знаю…       Шепот Нила повисает в воздухе, шелковой вуалью.       У Кевина губы такие же.       А третье – привязанность.

***

      Руки зудят, не позволяя нормально сфокусироваться, а мышцы снова горят. Они – будто тонкие-тонкие фитили, растянутые под кожей и идущие точно к мозгу; они горят, распаляют все тело и взрывают мысли, раскидывая их в стороны и оставляя в голове лишь пустоту, присыпанную пеплом.       — Ты как? — Нил спрашивает на выдохе, мнет ноющее плечо, хмурясь – мышцы болят нещадно, а завтра он, скорее всего, будет чувствовать себя так, будто его придавило несколькими тоннами камней.       Эндрю поводит плечами, молча кивает, оглядываясь.       — Пойдет. — Он отвечает также на выдохе, с легким свистом, а голос даже тише обычного. — Здесь красиво.       Нил снова сводит брови к переносице, чувствуя, как боль стреляет между лопаток, заставляя его застыть на месте в страхе двинуться. Он поднимает голову, наконец отрываясь от разглядывания миньярдовских ботинков, смотрит точно на него, фокусируя взгляд.       Дыхание перехватывает в ту же секунду.       Золотистые волосы Эндрю, слегка отливающие бледно-рыжим из-за заходящего солнца, привлекают внимание не хуже криков тварей, которые они слышали последние три часа без остановок. Стук сердца глухо отдается где-то в ушах, а в мыслях снова всплывают знакомые слова Кевина. Они возрождаются из пепла, будто Феникс, снова опаляя черепную коробку изнутри и снова начиная пожар в теле Нила. На этот раз приятный, а не болезненный.       — Сядешь?       Голос Эндрю прорывается будто через вату. Он кивает куда-то в сторону, будто зовет, заставляя Нила снова встряхнуть головой, чтобы прийти в себя.       Под кожей все еще роятся толпы мелких жучков, противно раздражающих нервы, вызывающих неприятный зуд и не позволяя успокоиться. Нил лишь старается дышать, вспоминая, как Кевин мягко держал его за руку пару минут назад. Кажется, что каждое его прикосновение – глоток свежей воды, а Нил – прошедший пустыню странник, который никогда не сможет напиться из-за страха, что когда-то это все пропадет.       Наверное, Эндрю чувствовал себя так же, каждый раз, когда Кевин успокаивал его после смерти Аарона.       Перед глазами снова проносятся события четырехмесячной давности, вызывая мурашки по коже. Короткая фраза, сообщающая имя умершего и его статус для одно из членов Лисов, снова врезается в мозг, вызывая волну боли, которая перекрывает неприятное ноющее ощущение во всем теле.       Удивительно, как слова могут ранить сильнее физических воздействий.       Нил подходит ближе, смотрит вперед: с крыши небольшого трехэтажного здания, в котором, кажется, раньше располагалось что-то вроде детского сада или комплекс дошкольного образования, если судить по всем тем тетрадям и игрушкам, которые они видели на двух первых этажах, открывается невероятный вид на город. Закатное солнце окрашивает каждое здание в оттенки оранжевого и красного, само прячась за горизонтом золотым диском. Свет отражается от мелких-мелких снежинок, летающих в воздухе, а крохотные сугробы, которые даже таким словом назвать стыдно, блестят на улицах и других крышах.       — Какой сейчас месяц, вообще? — Нил садится на приготовленное ему место – Эндрю заранее смел в сторону снег, укрывающий бетон рядом с собой, – переводит взгляд на Миньярда.       Тот пожимает плечами, шумно выдыхая. Изо рта выходит почти незаметное облачко пара, а щеки все еще заметно красные – ни то от долгого бега, ни то от ветра, обдувающего их двоих со всех сторон.       Откуда-то снизу, из здания, снова доносятся голоса, заставляющие обоих на секунду застыть, фокусируясь на происходящем вдали от них. Тела снова простреливает паникой, а в голове невольно возникают планы отступления. Нервы начинают распаляться, напрягая мышцы, но стоит легкому смеху и обсуждениям чего-то отдаленного – чего-то нормального – донестись до них, как все тиски, сжимающие их в страхе, спадают.       — Кошмар… — выдыхает Нил, давя в себе смех, смотрит на Эндрю. Взгляд падает на нервно дергающийся уголок губ, приподнятый в улыбке. Внутри, кажется, скребутся кошки.       Нил поджимает губы, снова поднимая глаза, хочет что-то сказать, как наступившую между ним и Эндрю тишину прерывает металлический звон открытия двери. Они поворачиваются одновременно, и Нил чувствует, как внутри приятно теплеет, а кошки и жуки успокаиваются в ту же секунду, как Кевин улыбается им двоим, шагая в их сторону, а рука Эндрю ложится на его – Нила – ладонь.       Это было так странно, что несмотря на всю разруху вокруг, на наступивший апокалипсис, на, кажется, приближающийся конец света, они смогли найти то, что могло бы держать их на плаву. Друг друга, как бы глупо это не звучало. Да, все еще существовали Лисы – название все еще глупое, продолжал твердить Эндрю даже спустя девять месяцев с момента их знакомства с Нилом и спустя, кажется, почти два года общения с командой, – но они все равно не были теми, кто знал их троих целиком и полностью.       Конечно, они все были близки – провести почти десять месяцев бок о бок и не сблизиться? Абсурд. – но это все равно был не тот уровень связи, которая каким-то образом установилась между Эндрю, Кевином и Нилом. Она даже не была похожа на ту, которая была между Эндрю и Кевином до появления Нила. Совсем другая, вызывающая совсем другие эмоции и зарождая внутри них совсем другие чувства. Даже, кажется, связывая их крепче, чем можно было представить.       Нил старался не думать о том, чем может обернуться такая связь для Эндрю и Кевина, если с ним что-то случится. Успокаивало только то, что особенная связь между ними никуда не исчезла. Изменилась, отодвинулась на задний план, ушла в спячку – что угодно. Но она все еще была.       — Вы как? — Кевин подходит, садится рядом с ними на корточки, касаясь плеч. Нил кивает, говорит, что уже намного лучше – когда Кевин рядом, то все правда становится намного лучше.       Но Эндрю хмурится, слегка ведет плечами снова, немо прося Кевина убрать руку.       — Хорошо, — сразу отвечает Миньярд, чувствуя на себе взгляды и видя непонимание своих партнеров, — все хорошо, просто усталость.       Кевин поджимает губы, Нил невольно повторяет за ним, снова думает о том, что нужно, что он хочет что-то сказать. Но слова застревают в груди, обжигаемые тихим голосом Кевина куда-то в его шею и мелкими поцелуями туда же.       И сжигаемые взглядом Эндрю, который молча наблюдает за своими партнерами, мягко прижимающимися друг к другу.       Нил чувствует, как рука Эндрю пропадает с его и скрывается в кармане потертой куртки. Кажется, она принадлежала Ники. Не важно. Не сейчас.       — Эй, — тихий-тихий голос все равно звучит как гром среди ясного неба, заставляя Эндрю напрячься. Слишком заметно и слишком ощутимо, даже на расстоянии почти вытянутой руки – он, кажется, успел отодвинуться, пока Кевин мягко прижимался губами к разгоряченной шее, думает Нил.       — М? — Эндрю вопросительно мычит, поворачивает голову, переводя взгляд с Нила на Кевина и обратно. — Что случилось?       Руки все еще в карманах.       — Это я у тебя хочу спросить. — Кевин садится нормально, располагается ровно между ними двумя – ни на сантиметр ближе к Нилу, ни на сантиметр дальше от Эндрю, — Что случилось, Эндрю?       — Доверься нам. — Нил вторит его словам шелестящим шепотом.       Он видит, как Эндрю хмурится сильнее, расслабляется, а после снова сводит брови к переносице. Глаза все еще блестят – скажи кто-нибудь Нилу больше полугода назад, что причиной будет он сам – он бы не поверил.       На секунду в голове пролетает мысль, что блестят они как-то не так. Слишком лихорадочно, слишком болезненно.       Будто из-за слез.       Эндрю кривится, поджимая губы, снова протягивает руку, сжимая ладонь Нила пальцами – те нещадно дрожат, будто от перенапряжения или холода, – смотрит на Кевина, снова лихорадочно блестя глазами. Их на секунду затягивает какая-то странная, неживая, мертвая дымка, вызывающая по спине Нила табун мурашек, заставляющая кошек в груди шипеть и выпустить когти, в стремлении защититься.       Эндрю выдавливает улыбку, растягивая потрескавшиеся губы – наверное, ему больно, проносится в голове Джостена, – тихо шепчет:       — Все правда нормально, слышите? — Он склоняет голову, ловит на себе напряженный взгляд Нила – точно глаза в глаза, – смеживает веки, улыбаясь шире. — Просто устал. Вот отдохну – и станет лучше. Идите сами отдохните. Я скоро приду.       Эндрю говорит быстрее, чем Нил или Кевин успевают возразить. Он встает с места, в одно легкое движение поднимает их вслед за собой, просто потянув за руки. У Нила в этот момент что-то екает в груди – ни то от очередной волны любви и восхищения одним из своих партнеров, ни то от урагана волнения и беспокойства, проносящегося внутри него от мысли о том, что Эндрю как-то слишком странно пошатнулся, еле устаяв на ногах, а глаза снова затянуло мутной пеленой.       Он не дает сказать им и слова, подталкивает в сторону лестницы, ведущей на третий этаж с крыши, нервно, кажется, тараторит что-то о том, что парни хорошо потрудились и заслуживают теплого чая и отдыха. И что сам Эндрю придет к ним чуть позже, когда успокоит разгоряченные мышцы и нервы.       Когда дверь захлопывается за спинами Нила и Кевина, первый шумно вдыхает, почти болезненно царапая горло ледяным воздухом, снова пробирающем его до костей.       Глаза Эндрю всплывают в памяти. Какие-то мутные, нечеловеческие, не видящие их и вообще ничего перед собой. Снова сломанные. Неживые. Мертвые.       — Все… все будет хорошо.       Голос Кевина звучит как-то непривычно холодно. Кажется, он сам и не верит в свои слова.       А рука у него какая-то слишком ледяная, охлажденная ноябрьским ветром, по сравнению с обжигающими руками Эндрю.

***

      — Эндрю?       Нил видит, как грудь парня поднимается и опускается. Совсем-совсем тяжело. Болезненно.       Больно.       Паника снова дущит, пуская по телу огонь, который сжигает все на своем пути – воздух в легких уничтожает с особым рвением. Больно. Всем.       — Эй, давай, пошли. — Кевин со свистом выдыхает, закидывает руку Эндрю на свое плечо – знает, что сейчас его снова не поймут, – пытается его поднять. — Давай, Дрю, вставай.       В ответ ему – тяжелое, свистящее, почти шипящее – как костер, который заливают водой, чтобы потушить, – дыхание. Эндрю не смотрит на них двоих, на Лисов – особенно. Он отпихивает Кевина от себя, сбрасывая собственную руку с его плечей, которая падает рядом, будто веревка или неподъемный канат. Запястье больно ударяется об асфальт, а Нила уверен – в тыльную сторону ладони впились мелкие-мелкие осколки, оставшиеся от разбитых еще давным-давно витрин.       — Не… — Эндрю кривится, хмурится, снова касается левого бока. Нил видит, как его пальцы мельком ложатся на рукоятку пистолета, спрятанного в кобуре. По спине пробегает холодок.       Тишина в мыслях отдается щелчком взведенного курка.       — Давайте быстрее! — Голос Эллисон долетает до Нила будто сквозь вату, но ударяет в спину как болезненный выстрел. — Если мы сейчас не уйдем, то от нас, в лучшем случае, останутся только кости!       По коже снова пробегает холодок.       — Эндрю. Пойдем. — Кевин касается его колена, вторую руку кладет на щеку, поворачивая голову парня к себе. — Давай, вставай, мы тебе поможем. А потом расскажешь нам, что случилось, хорошо?... Нам просто… нужно добраться до убежища.       Нил переводит взгляд с одного парня на другого, пока в голове готовится к взрыву сотни и тысячи ядерных бомб. Под кожей – снова мелкие жучки, которые распаляют его все больше и больше, заставляя безудержно желать успокоения.       Успокоение может наступить только тогда, когда Нил снимет с себя кожу.       — Я не… я не могу. — Эндрю снова свистит сквозь зубы, опуская голову. Дышит еще тяжелее.       — Все ты можешь, давай. — Нил подается вперед, касается его правого плеча, сжимая. Паника внутри на секунду усиливается, когда он понимает, что чувствует кости Эндрю слишком отчетливо. — Вставай, Ники ждет нас в безопасном месте, помнишь? Тебя ждет, вообще-то.       Нервная усмешка срывается с губ сама собой. Нилу кажется, что где-то в груди прорвало плотину, сдерживающую все его слезы и истеричный смех, которые он хоронил в себе на протяжении всего этого года.       Эндрю вторит ему такой же – нервной, болезненной и уставшей:       — Если туда приду я… — плечи поднимаются, дрожа, пока он делает глубокий, наполненный болью, вдох, — то место уже не будет безопасным, знаете?       Тишина повисает между ними тремя, прерываемая лишь шумом вдали – хотя, на самом деле, Нил уверен, что твари уже совсем-совсем близко.       — Что ты несешь, Эндрю!? — Кевин вспыхивает. Впервые, кажется, за все время их знакомства, заставляя Нила вздрогнуть.       Нил поворачивает голову, все еще молча, и – он готов поклясться – видит, как Кевин горит. Как в груди у него с каждой секундой распаляется пожар – тот самый костер в кузнице, который становится выше при каждом новом порыве ветра, который подпитывается словами Эндрю, его упертостью и нежеланием идти с ними.       Костер растет, прожигает дыру в груди и сжигает.       — Смерть.       Слова снова повисают в тишине, и Нил уже правда не понимает, что происходит. Кажется, что он просто спит. Что все происходящее последние несколько часов – очередная вылазка, спасательные вертолеты, снова толпа тварей и бесконечный страх, ужас и паника, которые давят надежду, – просто глупый кошмар. Разыгравшееся воображение, которое подкидывает ему все больше и больше неприятных картинок, желая, чтобы Нил проснулся.       Эндрю в одно мгновение задирает футболку, показывая разодранный, будто когтями дикого животного, бок.       У Нила в легких сгорает весь воздух, а Кевин всхлипывает, будто в неверии.       Все же было так хорошо, все же складывалось просто замечательно.       Почему все пошло не так, как надо? Как хотелось?       — Про-остите… — Эндрю тянет на выдохе, снова усмехается, смотрит на них.       Золото в глазах блестит. Так знакомо, так живо, так тепло. Не сломанное, может, слегка покоцанное, но целое.       Кажется. Это все Нилу кажется.       — Идите. — Голос твердеет в секунду, когда крики тварей становятся все ближе и ближе. — Быстро.       — Нет, мы не… — Кевин тянет к нему руки, касается плечей, смотрит точно глаза в глаза, сжимая губы. Боится. — Мы не можем уйти без тебя.       — Давай, Эндрю, вставай… — Нил снова делает попытку поднять парня, но снова все безрезультатно.       Ему просто нужно встать, просто дойти до спасателей, просто, блять, довериться им. Доверие ведь заразно, так? Кевин же так говорил, да. А Эндрю потом с ним согласился, точно?       — Нет. Идите. Живо.       Нил не знает, что делать. Он слышит крики тварей, слышит крики Эллисон и Сета, слышит биение своего, Кевина и Эндрю сердца. Кровь совсем не шумит, она, кажется, застыла в венах – у всех троих, медленно убивая их.       Или они уже мертвы?       Ростки привязанности больно царапают горло, раздирая его, когда Нил снова ловит взгляд Эндрю.       Он поджимает губы, сжимает руку Кевина – Нил не видит этого, боится опустить голову, но он знает, что они сейчас держатся за руки. Снова просят подождать, понять и простить. Снова разговаривают мыслями.       — Идите. Пожалуйста.       Последние слова слетают с губ Эндрю совсем-совсем тихо, смешиваясь с воплями тварей.       Нил не помнит, как поднялся на ноги, как пошел вслед за Кевином, не оглядываясь. Не помнит, а правда ли Кевин держал его за руку, и правда ли она была горячее, чем рука Эндрю.       Нил не помнит, как садился в вертолет спасателей, как отвечал на вопросы Лисов и Ники о том, что с Эндрю. Не помнит, а правда ли он успокаивал Ники, сжимая его плечи, или это делал Кевин.       Нил не помнит. Наверное, никогда больше и не вспомнит.       Ведь все воспоминания остались в сломанных золотых глазах где-то там, далеко, совсем-совсем не здесь.       Не здесь – в его и Кевина руках.