не в порядке

часы висят на стенах. стоят на столах. заполняют пространство, как вода заполняет трюм тонущего корабля. тикают. тикают. тикают. чан слышит их. каждые из них. синхронные, идеально отрегулированные, без малейшей задержки. безукоризненные. они не могут предать, не могут сбиться. он сидит на краю дивана, прямо, спина ровная, руки сцеплены, но пальцы двигаются, постоянно двигаются. правая ладонь сжимает левое запястье, большой палец давит на кожу, будто пытаясь нащупать что-то внутри. он не моргает. часы тикают. тик — вдох. так — выдох. тик. так. тик. так. его глаза скользят по комнате, выискивая малейшие отклонения, но их нет. всё в порядке. всё там, где должно быть. книжные корешки образуют ровную линию, подушки на диване лежат симметрично, карандаши сложены от тёмного к светлому. он не выходил из квартиры три дня. он не мог. там, снаружи, время ускользает, исчезает в незапланированных встречах, в чужих голосах, в солнечном свете, который двигается по стенам, не спрашивая разрешения. здесь, внутри, оно подчиняется. его мысли — циферблат. его тело — маятник. его жизнь — отсчёт. и он не думает о минхо. не думает о том, как пусто стало в постели, о тишине, которая прерывается только механическими ударами секундных стрелок. не думает о голосе, который не вписывался в этот ритм, который нарушал его, ломал, делал мягче. (он не думает, но всё ещё оставляет вторую чашку на кухонном столе. пустую) они поссорились из-за ерунды. минхо не понимал. или, может, просто не мог принять. «ты не должен доводить себя до такого состояния ради того, чтобы всё было идеально»,— он сказал это так просто, так буднично, будто чан мог взять и просто… расслабиться. забыть о порядке. о расписаниях. о том, как всё должно быть. «если я не буду держать всё под контролем, всё развалится» минхо смотрел долго, изучающе. качал головой, усмехнулся, но в голосе не было злости, только усталость. «знаешь, что самое странное?» чан не ответил. «ты думаешь, что порядок даёт тебе покой. а на самом деле — наоборот» и он ушёл. раньше минхо был отклонением. он приходил в эту идеально организованную жизнь и нарушал её, как неожиданный порыв ветра, сдвигающий с места песчинки, которые слишком долго лежали нетронутыми. он заходил в квартиру и оставлял обувь не под прямым углом к стене, а так, как ему было удобно. он ставил чашку на стол без подставки. он клал книги стопками, а не ровной линией. чан замечал всё. каждый неправильный жест. каждую деталь, которая выбивалась из структуры, выбивалась из ритма. но, странно, это не раздражало. минхо делал мир живым. он смеялся и запрокидывал голову назад, без мысли о том, как это выглядит. он разваливался на диване, притягивал чана к себе и говорил: «неужели ты правда можешь отдыхать только тогда, когда вокруг идеальный порядок?» чан не знал, что на это ответить. ведь раньше — да. раньше всё было просто. если вещи лежат идеально, если всё расписано, если не осталось неотвеченных писем и пыли на полках, значит, можно дышать. но с минхо он дышал и без этого. он дышал, когда они просто лежали в кровати и разговаривали, не замечая, как проходит время. он дышал, когда минхо варил рамён и неторопливо размешивал лапшу, даже если по расписанию должен был быть рис. он дышал, когда они гуляли ночью без цели, без маршрута, без плана. он дышал, когда рядом был минхо. а теперь — часы. он окружил себя ими, как защитной бронёй, как стеной, которая должна была удержать всё внутри, удержать порядок, контроль, стабильность. но они не дают воздуха. они только забирают. тикают. тикают. тикают. он выставил их идеально, завёл вручную, проверил каждую стрелку. но внутри всё равно не было покоя. порядок больше не приносил облегчения. наоборот — чем больше он пытался его удержать, тем больше он ломался изнутри. его пальцы всё ещё сжимают запястье. он смотрит на наручные часы. 17:42. он обещал себе, что поужинает в 18:00. это должно успокоить его. это должно вернуть хоть какую-то стабильность. но он знает, что не вернёт. потому что ужин — это минхо, ворчащий, что чайник слишком громко свистит. ужин — это минхо, вытаскивающий его из мыслей: «чани-хён, хватит зависать, еда остынет». ужин — это не просто процесс, а что-то, что теперь потеряло смысл. и даже если он сядет есть в 18:00, как запланировано, он всё равно будет чувствовать эту пустоту. всё идеально. всё под контролем. но ни черта не в порядке. он бы всё отдал за один ответ: не по расписанию. не вовремя. просто ответ. «минхо-я, где ты?» сообщение отправлено десять часов назад. прочитано не было. он смотрит на экран, снова и снова. гасит его. включает. перезагружает телефон, будто это что-то изменит. ничего не меняется. часы продолжают идти, секунды скользят одна за другой, идеальные, точные, бесполезные. они отсчитывают время, но не дают ему ничего. его сердце стучит в такт — тик, так, тик, так — и он не знает, что с этим делать. он бы всё отдал, чтобы минхо написал: «я иду», чтобы написал: «я рядом». но телефон остаётся глухим. и вдруг — звук. щелчок в замочной скважине. сердце тут же ускоряет свой темп. он ведь не обронил где-то ключи? он точно их не ронял. он проверяет их каждое утро, перед тем как уйти, перед тем как лечь спать. они всегда на месте, рядом с часами, на полке у входа. он не мог их потерять. но тогда — кто это? его тело напрягается, мысли несутся одна за другой, пытаясь вычислить возможные варианты, пытаясь найти ответ, но всё рушится, как только он слышит, как человек за дверью резко тянет ключи на себя. это движение — неосторожное, небрежное, слишком резкое, слишком знакомое. это минхо. это всегда минхо. и прежде чем дверь открывается, прежде чем он успевает осознать, что именно он делает, чан уже мчится вперёд, несётся через квартиру, через тикающий воздух, через липкий страх, который держал его все эти дни. он не думает. не анализирует. не планирует. он просто хватается за минхо, зарывается лицом в его плечо, сжимает его так, будто боится, что тот исчезнет прямо сейчас. — минхо-я... дыхание сбивается, руки дрожат, но он не отпускает. он не хочет слышать тиканье часов. он хочет слышать его сердце.