Ромашки

Когда Хисыну было грустно, он включал шумную музыку в наушниках и сидел в одиночестве на махровом ковре посреди своей маленькой комнаты. Когда Сонхуну было грустно, он звонил Хисыну. Всегда слушатель, никогда — рассказчик. Обычно звонки Сонхуна начинались с тишины. Не неловкой — нет, скорее той, что возникает между людьми, которым не нужно искать слова. Хисын просто ждал, когда начнется. — «Ты занят?» — наконец произносит на другом конце Сонхун. — «Нет», — отвечал Хисын, даже если это было не так, даже если у него миллион посетителей в кофейне, даже если генеральная уборка, даже если не хочется. После этого Сонхун мог говорить часами. О том, как его раздражает сосед по комнате, который оставляет повсюду вещи. О том, как преподаватель с биохимии снова занизил оценку за работу, хотя он точно заслуживал больше. О том, как дождь за окном кажется слишком серым и слишком мокрым. А Хисын слушал. Иногда вставлял короткое «угу» или «понятно». Говорить больше и не нужно было. Сонхун просто знал, что на том конце провода есть кто-то, кто не перебьёт, не поспорит, не скажет, что его проблемы — пустяк. Это он и ценил больше всего. — «Я, наверное, слишком много болтаю», — всегда говорил Сонхун в какой-то момент. — «Нет», — неизменно твердо отвечал Хисын. — «Расскажи мне что-нибудь». Здесь возникала проблема. Потому что Хисын никогда не знал, что рассказать. Не потому, что в его жизни ничего не происходило. Просто чья-то тень всегда молчит. Тень незаметно идет рядом, но никогда не занимает центральное место. Поэтому он отвечал так сухо, как всегда. — «У меня всё нормально». — «Ты всегда так говоришь», — вздыхал Сонхун на другом конце. Они молчали.

***

Вечерний майский закат был теплым и спокойным. Весна, зная, что её время почти вышло, решила оставить после себя что-то особенное. Небо рассыпалось мягкими мазками лилового, розового и персикового, а солнце, уже опускаясь за горизонт, бросало последние золотистые лучи, делая всё вокруг будто подсвеченным изнутри. Дома и улицы, поймавшие последние отблески солнца, тонули в мягких тенях. Всё вокруг выглядело будто на плёнке — немного размытое, чуть неуловимое, но при этом настоящее. Будто кадры из какого-то старого аниме. В такие минуты казалось, что время замирает, позволяя просто смотреть, просто дышать, просто быть. Коридор университета был почти пуст. Только гулкие шаги студентов, идущих на пересдачу, нарушали тишину. Сонхун сидел, прислонившись к холодной бетонной стене, вытянув ноги и лениво перебирая в руках упаковку жвачки с голубикой. Хисын рядом, как всегда, — скрестив руки на груди, опустив голову, глядя в пол. — «Хочешь»? — спросил Сонхун, протягивая жвачку. Хисын отрицательно покачал головой. — «Ты вообще когда-нибудь от чего-то не отказываешься?» — «Когда есть причина не отказываться». Сонхун театрально закатил глаза, при этом широко улыбнувшись, но так и не убрал руку. Держа пачку на ладони, он задумчиво покрутил её, будто решая, что сказать дальше. — «Ты странный». — «Факт». — «И у тебя всё всегда «нормально». — «Потому что так и есть». — «Нет». Сонхун надорвал обёртку, бросил жвачку в рот, зажевал. Какое-то время они просто сидели, слушая приглушённые голоса студентов за углом, снова молчали. — «Ты же понимаешь, что я не просто так это спрашиваю, да»? Хисын вздохнул. — «Да». — «И что я не верю, каждый раз, когда ты опять говоришь, что у тебя всё в порядке?» — «Тогда зачем спрашиваешь?» — «Потому что, — Сонхун посмотрел на него с прищуром, — вдруг однажды ты ответишь честно». Хисын отвёл взгляд, снова гнусно уставился в пол. Сонхун кивнул, понимая без слов, достал ещё одну жвачку, не спеша развернул. Ладонь жалостно медленно потянулась к стоящему парню напротив, предлагая объект на руке. В этот раз Хисын взял жвачку. В коридоре снова воцарилась тишина, но уже не такая напряжённая. Просто привычная, тёплая, наполненная шуршанием бумажной обёртки и мерным стуком подошв по плитке где-то вдалеке. Хисын жевал медленно, непривычно ощущая вкус голубики, заполняющий рот. — «Не так уж и плохо», — наконец пробормотал он. Сонхун улыбнулся. — «Я знаю».

***

Ты не спасешь человека, пока тот сам не захочет этого. — «Углеводы в организме превращаются в глюкозу, которая является главным топливом для мозга. Разница между простыми и сложными углеводами — в скорости усвоения и повышения уровня сахара в крови», — монотонно тараторил Ли, бездумно глядя в белоснежный потолок своей комнаты. Сонхун улыбнулся, широко, не думая и искренне. Он действительно был рад видеть выплаканные плоды их с Хисыном репетиторства спустя месяц. — «Где ты это прочитал?» — спросил он, вытянув ноги на кровати и опершись локтями о подушку. — «В твоих конспектах», — буркнул Ли, наконец отрывая взгляд от потолка и бросая на него усталый, но довольный взгляд. Сонхун хмыкнул. — «И как?» — «Не знаю», — Ли закрыл глаза и глубоко вдохнул. — «Но звучит так, будто я хоть что-то понимаю». Сонхун перевёл взгляд на Хисына, который всё это время молча сидел на стуле за рабочим столом, сжимая в руках открытую книгу, но так и не перевернув ни одной страницы. — «Твоя заслуга», — заметил он, кивая в сторону Ли. — «Нет», — спокойно ответил Хисын, не поднимая головы. Сонхун долго смотрел на него, будто пытаясь что-то прочитать в его спокойном лице. Затем снова улыбнулся — уже чуть тише, чуть мягче. — «Ты бы не выучил это всё, если бы сам не захотел.». Хисын моргнул. Сонхун продолжил: — «Ты не спасешь человека, если тот сам этого не хочет». Двусмысленно. — «Это из твоих же слов, если что», — добавил Сонхун, пожав плечами. Ли недовольно поморщился, смешно хмуря нос. — «Можешь не разговаривать, как будто ты — преподаватель философии? Я вообще-то сдал сегодня тест с органической лучше, чем половина группы». — «Гордиться можно», — добавил Хисын. — «Горжусь», — фыркнул Пак. Сонхун закрыл глаза и вздохнул, растягиваясь на кровати. — «Значит, завтра отдыхаем?» — «Нет», — одновременно ответили Ли и Хисын. Сонхун тихо рассмеялся. Хисын даже позволил себе не сдерживать маленькую улыбку на своих устах. Ли смотрел на парня и чувствовал что-то странное. Необъяснимое. Тень не всегда должна оставаться тенью. Иногда она тоже может просто сидеть рядом, просто быть.

***

Утопающий и спасатель могут вместе утонуть, сделав всего один неверный шаг. Но иногда они держат друг друга на плаву, просто не разжимая пальцы. Ли что-то бормотал про новый тест, а Сонхун лениво лежал на кровати и жевал жвачку, закрыв глаза. В комнате пахло чем-то мятным, чуть сладковатым — может, от этой жвачки, а может, просто от ощущения, что этот момент чем-то важен. — «Ты точно не устал?» — вдруг спросил Сонхун, не открывая глаз. Хисын замолчал. Если сказать «да» — Сонхун перестанет спрашивать, уйдет, скажет «довольно». Если сказать «нет» — тоже перестанет, но по другой причине. — «Да», — тихо ответил он. Сонхун усмехнулся, будто всё понял. — «Как же ты плохо врёшь». Хисын не ответил сразу. Только перевёл взгляд обратно на книгу, но так и не прочитал ни строчки. Кончики пальцев слегка побелели от напряжения — он сжимал край страницы так, будто это могло удержать его от каких-то ненужных слов и действий. Сонхун молча наблюдал за ним, продолжая жевать жвачку, но уже без прежней ленивости. Тишина в комнате не была тяжёлой, но чувствовалась слишком плотной, напряженной и полной недоговоренных реплик. — «Ты не должен всегда быть сильным», — наконец нарушил тишину Сонхун, ровно, без привычной насмешки, без подтекста. Хисын моргнул. Где-то за окном комнаты скрипнули тормоза автобуса, птицы перестали мелодично петь, а ветер громко колыхать листья деревьев. — «Я знаю», — тихо ответил Ли. Сонхун отрицательно кивнул, не отводя взгляда. И снова тишина, но теперь другая. Теплее. Не требующая ни вопросов, ни ответов. Хисын наконец разжал пальцы, отпуская скомканный край страницы. Она медленно выпрямилась, но изгиб остался, будто напоминание. Сонхун неторопливо достал из кармана джинс пачку, а затем ещё одну жвачку и без лишних слов протянул её Хисыну. Тот посмотрел на него, задержав взгляд на секунду дольше, чем обычно. А потом взял. Жвачку с голубикой. Хисын считал жвачки вредными. Как и людей.

***

Сонхун переминался с ноги на ногу, всё сильнее вдавливаясь спиной в холодное дерево двери. Время в университетских коридорах всегда текло по-особенному: либо мчалось так, что не успевал моргнуть на экзамене, либо тянулось вязко на нудных лекциях, заставляя считать каждую секунду. Сейчас всё было вторым. На золотисто-обрамлённой табличке, которая уже слегка потускнела от времени, всё так же красовались массивные буквы: «Кабинет Химии». Сонхун смотрел на них и чувствовал, как внутри растёт что-то странное — смесь ожидания, нервозности, даже лёгкого раздражения. Хисын был на пересдаче. И почему-Паку казалось, что это именно он должен сидеть там, под пристальным прицелом преподавателя, судорожно вспоминая формулы и реакции. Он злобно сжал стебли ромашек в руках. Чуть крепче, чем нужно. Любимые цветы Хисына. Ладонь начинала предательски потеть, и Сонхун выругался себе под нос, ослабляя хватку. — «Когда эта чёртова дверь откроется», — проносилось в мыслях Пака не один раз. И она открылась, на сорок первую мыслю. Дверь отворилась резко, чуть скрипнув от долгого бездействия. Сонхун тут же поднял голову, сердце будто пропустило удар. Хисын вышел, поправляя лямку рюкзака, и первым делом окинул взглядом коридор, словно проверяя, не осталось ли здесь кого-то ещё. Но, кроме Сонхуна, никого не было. — «Ну?» — голос Пака прозвучал чуть громче, чем он планировал, но сдерживать себя не было смысла. Хисын стал перед ним, склонил голову набок, разглядывая его выражение лица, и, наконец, выдохнул. — «Тридцать девять из сорока». Сонхун моргнул. Открыл рот. Закрыл. Посмотрел на него ещё раз, как будто боялся ослышаться. — «Ты издеваешься?» Хисын коротко качнул головой, уголки его губ дрогнули в легчайшей, почти неуловимой улыбке. — «Нет». Тогда Сонхун понял, что всё это время бессознательно сжимал ромашки так, что чуть не сломал хрупкие стебли. — «Вот, держи», — буркнул он, сунув букет Хисыну в руки, стараясь не словить его пристальный взгляд. Тот замер. — «Это что?» — «Цветы, ослеп что ли? Ромашки. Ты их любишь». Хисын пару секунд молча смотрел на цветы, а потом вдруг засмеялся — тихо, едва слышно, но искренне. Кажется, Сонхун слышал это впервые. Улыбка Ли казалась ему самым прекрасным, невиданным чудом света. На тот момент, а может и навсегда. — «Ты совсем дурак, да?» — «Нет», — хмыкнул Сонхун, но тоже не удержался от улыбки. Ромашки чуть покачнулись в пальцах Хисына, когда он развернулся к выходу. Сонхун последовал за ним, теперь уже с лёгкостью и радостью в шаге. Сегодня они отдохнут, завтра тоже, и послезавтра так же.

***

Слёзы, не останавливаясь, тяжёлыми каплями падали на рубашку Сонхуна, оставляя влажные пятна на светлой ткани. Она, ещё недавно идеально выглаженная, теперь была смята — пальцы Хисына вцепились в неё так, будто это единственное спасение в его жизни. Впрочем, так и было. Сонхун не говорил ничего, не спрашивал, не пытался разжать руки, которыми тот так отчаянно его держал, не успокаивал. Просто сидел и позволял себе быть опорой, многословно молчал и легонько проходился ладонью по макушке Ли. Хисын жалостно хныкал, задыхался от собственных слез. Все, накопившиеся за года, эмоции вырвались наружу, словно прорвало крепкую плотину, которую он так долго строил. Хисын всхлипнул, судорожно втягивая воздух. — «Я устал», — выдохнул он, голос был тихим, сломленным, почти неслышным. Он был тенью, а тень не кричит. Никогда. Сонхун продолжал гладить его волосы, без слов успокаивая. — «Я знаю». Хисын дрожал. Мелко, едва заметно, но Сонхун чувствовал это каждой клеткой, каждой точкой соприкосновения их тел. Его душа так же болела, как и Хисына. Сонхун чувствовал, как тот буквально сжимается под его руками, как он каждый раз судорожно вцепляется в ткань рубашки, сминая её до полного беспорядка. Каждый всхлип, каждый тяжёлый вдох отдавался эхом и порезом где-то внутри Пака. Сонхун не спрашивал, что именно стало последней каплей. Не спрашивал, почему прямо сейчас, почему именно тут, почему он не отстраняется, как обычно. Не спрашивал, почему наконец-то позволил себе сломаться. Просто гладил его по голове. Пальцы медленно проходились по мягким тёмным прядям, иногда зарываясь чуть глубже, чуть сильнее, как будто так мог собрать его по кусочкам. — «Я устал», — голос Хисына сорвался, звучал глухо, надломлено, будто чужой. Он повторял эту фразу часто, будто сам только-только принимал этот факт. Сонхун на секунду закрыл глаза, глубоко вдыхая. Он это знал. Знал уже давно. Но что-то внутри всё равно сжималось каждый раз от этих слов. Услышать их вслух было тяжелее, чем просто понимать. — «Я знаю», — отвечал он так же тихо. Секунда молчания. Потом ещё одна. Хисын чуть сильнее сжал его рубашку в кулаках, прижимаясь так, будто боялся, что его оттолкнут. Сонхун не оттолкнул. И не оттолкнет. Никогда. Только крепче обнимет в ответ и прижмет ближе. — «Будешь жвачку?» Каждому человеку предначертан другой человек. Тот, кто подхватит, когда ты падаешь. Тот, кто молча сядет рядом, когда говорить не хочется. Тот, с кем можно разделить тишину, не чувствуя себя одиноким. Тот, чьи пальцы сомкнутся на твоих в самый нужный момент, не позволяя утонуть. Тот, кто всегда останется — даже если ты всю жизнь был только тенью. Потому что даже у тени есть свет, без которого она не существует.