Исправить ошибку

Цзян Чэн знал, что рано или поздно это случится. Никто не смог бы долго вытерпеть его характер, никто не смог бы всегда выбирать его. Все всегда выбирали других. Отец выбирал Вэй Усяня, мать на самом деле тоже всегда выбирала его, когда напоминала Цзян Чэну, что он во всем хуже, чем «этот мальчишка». Яньли выбрала Павлина, Вэй Усянь, который обещал, что никогда не бросит, намертво прилип к Лань Ванцзи. Так почему Лань Сичэнь должен был стать исключением? Рациональная часть Цзян Чэна признавала, что он несправедлив по отношению к брату и сестре, что никто из них его не бросал, они не могли всю жизнь держать его за руки и должны были найти личное счастье. И никто из них не был виноват в том, что Цзян Чэн своё не удержал. Лань Сичэнь казался ангелом, который терпел ворчание и вспышки, который мирился с тем, сколько Цзян Чэн работал, с задержками в офисе, с тем, что он брал работу на дом, с тем, что он не любил людей и предпочитал проводить время вдвоём. И с каждый днём Цзян Чэн всё больше боялся, что счастье закончится, потому что никто, даже ангел, не смог бы терпеть его вечность. Он не пытался казаться лучше, чем есть, чтобы Лань Сичэнь поскорее ушёл, пока Цзян Чэн не успел окончательно влюбиться, чтобы не было слишком больно. Он опоздал. Больно было так, будто его сердце вырвали из груди, будто оно осталось в руках Лань Сичэня, а в груди Цзян Чэна была теперь кровоточащая дыра. Но так всё равно было лучше. Так он хотя бы сохранил остатки достоинства и сам попросил Лань Сичэня уйти. ― Ты действительно этого хочешь? ― спросил тогда Лань Сичэнь. ― Правда, хочешь, чтобы я ушёл сейчас, А-Чэн? ― Да, ― ответил Цзян Чэн. ― Что ж, если таково твоё желание… ― голос Лань Сичэня странно дрогнул, как будто он едва сдерживал слёзы, и Цзян Чэн помимо воли потянулся к нему ― обнять, утешить! ― но Сичэнь отступил назад, опуская глаза, быстро оделся и покинул квартиру. Цзян Чэн остался один. На следующее утро, едва он успел переступить порог офиса, к нему кинулся Вэй Усянь. ― Что случилось у вас с Сичэнем? Вы поссорились? Лань Чжань собирался тебя убить, но я уверен, что всё можно решить миром, правда, диди, расскажи мне, что случилось… ― Заткнись, ― выдохнул Цзян Чэн. Он всю ночь не спал, потому что стоило закрыть глаза, как он видел все счастливые, прекрасные моменты между ним и Лань Сичэнем, и пустота на месте сердца болела. ― Просто заткнись, Вэй Усянь. Так будет лучше. ― Для кого? ― не унимался брат. ― Сичэнь-гэ… он же любит тебя! ― Отвали, а! Иди займись работой и не лезь не в своё дело! И Лань Ванцзи своему скажи! ― отрезал Цзян Чэн и захлопнул дверь своего кабинета перед носом Вэй Усяня. Наверное, с братом поговорила Вэнь Цин, потому что больше он не приставал, только кидал жалостливые взгляды, но это Цзян Чэн мог пережить. Он и сам себя жалел. Неделю он заваливал себя работой так, чтобы едва хватало сил донести голову до подушки, и, не иначе как благословением небожителей, не видел снов. К вечеру субботы Вэнь Цин, такой же трудоголик, как он сам, выловила его вечером у дверей кабинета и подхватила под локоть. ― Пойдём-ка развеемся, дружище, ― сказала она. ― А-Су сегодня играет в «Городе И», составь мне компанию. Почему бы и нет, девушка Вэнь Цин была очень талантливой пианисткой и певицей, а «Город И» ― довольно уютным заведением, и ему наверняка стоило иногда отвлекаться от работы. Выступление Цинь Су было действительно прекрасным. Цзян Чэн слушал её глубокий нежный голос, краем глаза замечая обожание на лице Вэнь Цин. Только с Цинь Су подруга была такой, весь остальной мир не заслуживал, исключение составлял разве что её младший брат Вэнь Нин. Цзян Чэн был с ней совершенно согласен. Тепло и любовь предназначались только самым близким ― цзецзе и маленькому А-Лину, засранцу Вэй Усяню (вот уж кто умел любить весь мир!) и… …Я испугалась и закончила всё. Как долго я и моё молчание смотрели друг на друга? Глаза говорили «да», но трусости во мне было больше, чем импульса. Рука, которую ты держал, больше не была моей. Я сжала руку, хватая пустоту… Что я могу сказать? Что я получила? Достигла результата, и теперь воспоминания блекнут, превращаясь в отчаяние… Цзян Чэн понял, что его рука, лежащая на столе, дрожит, только тогда, когда Вэнь Цин накрыла её своей. Как могла Цинь Су петь про него, про его страхи, про его… ошибку? Он почувствовал слёзы на щеках. Вэнь Цин сжала его руку крепче и положила голову на плечо, прижимаясь теснее, делясь теплом. ― Цин-цзе, ― прохрипел он сквозь ком в горле, ― кажется, я дурак. ― Конечно, Чэн-ди, ― безжалостно согласилась Вэнь Цин, продолжая сочувственно сжимать его руку. — А теперь иди и скажи об этом тому, кому должен сказать. Цзян Чэну хватило выдержки дождаться, пока Цинь Су закончит петь, и даже поаплодировать ей, а потом Вэнь Цин толкнула его в плечо, иди, мол, уже. И он пошёл, побежал, на ходу надевая пальто и накидывая на шею шарф, замахал рукой, вызывая такси, и всю дорогу стискивал зубы, чтобы не просить водителя ехать быстрее, ещё быстрее, гнать на полной скорости. Выскочил из машины и бросился к дому Лань Сичэня, кивнул консьержу, взлетел на восьмой этаж, не сумев дождаться лифта, и замер, не донеся руку до дверного звонка. С чего он вообще взял, что Лань Сичэнь его ждёт, что примет его извинения, что всё ещё хочет быть с ним, с его дурацким характером, переработками и всем остальным. С чего взял, что он дома, ведь это Цзян Чэн любил проводить вечера в тишине и уюте, возможно, Сичэню хотелось совершенно иного, и он сейчас где-то, где гораздо веселее, чем дома, и с кем-то, кто совершенно точно лучше, чем Цзян Чэн. Он опустил руку и сделал было шаг назад, но остановил себя. Он проверит и, если Сичэнь дома, хотя бы извинится. Скажет, что Лань Сичэнь самый лучший на свете, и что он, Цзян Чэн, просто дурак и трус, и если Сичэнь его прогонит ― а он прогонит ― то просто уйдёт. И, не давая себе передумать, нажал кнопку звонка. Дверь открылась спустя несколько самых долгих секунд на свете, и Лань Сичэнь сощурился из полутёмного коридора. ― А-Чэн? Это правда ты? ― Можно? ― спросил Цзян Чэн, и Лань Сичэнь сделал шаг назад, пропуская его в квартиру, глядя на него неверяще, растерянно и… с надеждой? ― Я должен сказать тебе, ― начал Цзян Чэн, ― сказать, что ты лучше всех на свете, а я… Лань Сичэнь открыл рот, но Цзян Чэн мотнул головой, останавливая его, и продолжил: ― Ты самый лучший, ты солнечный свет моей грёбаной жизни, и я просто ужасно, до смерти боялся, что однажды ты поймёшь, с кем связался, и уйдёшь от меня, и я решил сам… Сичэнь шагнул к нему и обнял до хруста в рёбрах, прижал к себе, прижался губами к виску. ― А-Чэн… Цзян Чэн обнял в ответ, чувствуя, как зарастает дыра в груди. Лань Сичэнь отстранился, не выпуская Цзян Чэна из объятий, и взглянул ему в глаза. ― Почему ты боялся? ― спросил он вдруг требовательно. ― Что я сделал не так? Цзян Чэн на секунду завис, пытаясь понять вопрос. ― Не ты! ― воскликнул он. ― Это я не тот… не такой… ― А-Чэн, ― перебил Лань Сичэнь, ― ты «тот» и «такой», ты самый лучший на свете, ты искренний и заботливый, ты невероятно красивый, с тобой тепло и уютно, и безопасно, и я хочу прожить с тобой всю жизнь! Не смей даже думать, что можешь мне надоесть, слышишь меня, лотос моего сердца? Я люблю тебя! И я буду с тобой, если ты сам этого хочешь. Скажи мне ещё раз, А-Чэн, скажи, ты хочешь, чтобы я был с тобой? Лань Сичэнь смотрел на него и выглядел таким уязвимым, таким открытым, и Цзян Чэн должен был, обязан был его успокоить и защитить. ― Хочу, ― твёрдо сказал он. ― Я хочу прожить с тобой всю жизнь. Сичэнь просиял и поцеловал его горячо, сладко и совсем немного отчаянно ― как в последний, как в первый, как в самый важный раз.