Молитва с той стороны

Доктор Эрнстманн всегда был человеком интересным. Ярким, выдающимся, превосходным учёным. Не гнался за богатством, не был корыстен. Был лишь голоден до знаний и до понимания мира человеческого. Когда начала умирать Земля — один из первых вызвался помочь, узнать, предотвратить. Проводил эксперименты сотнями и в итоге просто сбился с пути. Сначала в расход пошли животные, чуть погодя — люди. Но он не... Делал это лишь во благо большинства, я уверен. Шёл на огромные жертвы ради выживания своего вида. Как это героически, как жертвенно, бескорыстно! И тогда, в самом начале, доктор и правда казался спасением. Технология его устройства была верна, но принцип совершенно обратен нужному. Поэтому вместо бесконечной энергии машина забирала жизни. Риски были велики, число жертв росло, и правительство всё больше склонялось к тому, чтобы Джеффа Эрнстманна от работы отстранить. О, мой бедный доктор. Всего лишь потерянный, запутанный человек. А ведь он был прогрессором, главным двигателем науки этого века. Мне всегда нравились такие: новаторы, изобретатели. А какие у него были идеи, какой ум..! Изумительно. Совершенно очаровательно. Доктор не заслуживал угаснуть вот так: просто, быстро, будучи одиноким и забытым. Он был совершенно уникальным и имел право знать истину. Тогда он точно поведал бы её остальным, исправил бы свой мир. Быть может, даже познал бы мой. Если только... Я поведаю о том, как получить энергию. Без насилия, без убийств. Если спущусь, если помогу, подскажу..! Доктор Эрнстманн был одним из тех, кто вёл человечество к рассвету, и мне захотелось на этот рассвет посмотреть. Слушать истину доктор, впрочем, не стал. И нашёл эту энергию во мне. Ах, да, как я мог забыть: люди не слушают — никто и никогда. Может, стоило дать им погибнуть самим? Ведь теперь это произойдёт по моей вине. Улыбка Эрнстманна превратилась в оскал, пустое лицо загорелось безумием. Он, как истинный человек, предал меня при первой же возможности. Сначала состроил глазки, затем разговорил, узнал, зачем я здесь, но я видел: он не слышал. Доктор слушал мои речи, рассказы, объяснения. Но не слышал, не хотел, и потому не понял простой Господней истины. Он заковал меня в цепи, прицепил трубки и стал поглощать мою энергию. Но ведь... Рано... Рано людям использовать ангельскую энергию! Погубят себя ещё быстрее! Канут в лету совершенно безвозвратно. — Док... тор... — шепчу едва слышно. Глотки у меня давно нет, да и голос уже совсем не тот. Но доктор слышит. Он оборачивается и смотрит: удивлённо, но заинтригованно. А глаза будто мёртвые, уставшие и безжизненные. И оттого каждая его эмоция мне кажется совсем неискренней. — Надо же! — он хлопает в ладоши и, крутанувшись на пятках, неспешно подходит ко мне, улыбка сама расцветает на его безэмоциональном лице: неяркая, кровожадная, снисходительная. — Так ты ещё можешь говорить... Ну-ка, в чём смысл жизни? Как прекратить войны? Ох, мой бедный доктор. Он не создавал прогресс — он был им. Но потерял ту суть, ту истину, которую искал годами. Хотя, быть может, нашёл свою, собственную, и, что удивительно, вполне рабочую. — Не надо... — кожа — грим, мимикрия под человека — осыпается сухими хлопьями, и где-то в разъеденных внутренностях бурлит химикат. — Страх. Разрушения. Пожалуйста, доктор… Но он опять не слышит. Едва заметно вздёргивает бровями и тянет за рычаг. Тиски его машины до хруста сдавливают грудь, жидкость в горле кипит; а тело, то, что ещё осталось, растворяется в железных трубках. Конечности регенерируют лишь мутными пятнами материи, когда и эту плоть затягивает в адскую мясорубку. Больно. Больно. Больно. — Помоги… Пожалуйста. Бровь Эрнстманна выразительно поднимается. Будто он ожидал услышать от меня нечто иное и сейчас, не получив этого, глубоко разочаровался. Будто перед ним не живое существо. Будто не помнит тех моментов, когда впервые увидел меня, как восторгался мной и моими речами. Как изучал меня с детским трепетом, восхищался моей красотой. — С чего бы? Не ты ли говорил, что в тебе наше спасение? Ну вот, опять не слышит. Не понимает. Не хочет. — Вы умрёте. Я останусь здесь. Навсегда. Эрнстманн складывает на груди руки. Лицо небритое, осунувшееся. — Пожалуйста. Я помогу. Дам энергию. Пожалуйста. Антихрист… Доктор едва заметно усмехается, зажимая губами очередную сигарету, совершенно незаметно вынутую из кармана. Впрочем, глаза эта усмешка не трогает. — Проси милости у Господа своего. Может, тебя он услышит, — и оборачивается уйти, оставить меня гнить в этой машине. Навсегда. До скончания дней и коллапса вселенной. Нельзя. Если уйдёт сейчас — умрёт. Все умрут. Ангелы не оставляют своих, особенно в Святых Землях. Пространство вокруг дрожит от напряжения. В ушах нарастает шум, такой же безжизненный и статичный, как глаза Эрнстманна. Полотно этой вселенной колышется: я слышу его треск, вижу нехарактерное движение материи. Это опять из-за меня. Лицо доктора едва заметно вытягивается. — Опять? — он склоняет набок голову, едва заметно кивает на пульт управления. Угроза. Думает, что я делаю это специально. В прошлый раз, когда он повысил мощность машины, моё тело превратилось в безобразный обрубок. Регенерация не позволила мне умереть, но в такое ангел превращаться не должен. Никогда. Дрожь стихает, и я опять чувствую машину: её ритмичные движения, жадные до моей плоти трубки, холодный и совершенно стерильный металл. А ещё внимательный взгляд доктора напротив. Когда он смотрит на меня, где-то в глубине давно мёртвых глаз пробегает искра. Не пожар, не огонь, лишь маленький отголосок пламени, но это наконец делает его похожим на человека. Того, к которому я спустился. Эксперименты, эксперименты, эксперименты… Всегда что-нибудь кровожадное, изощрённое и исключительно в моём присутствии. Точнее, с моим участием. Я привык, но доктору это доставляет удовольствие. Его любимая часть — смотреть на меня. Как реагирую, что говорю. Ещё он любит, совершенно наперерез своей рабочей инструкции, касаться. И плевать, что я могу сделать. Я вижу, как горит в нём это желание: дотронуться, увидеть, попробовать. И я не в силах ему сопротивляться, потому что сделать ничего и не могу. Возможно, это повлияла на него моя ангельская суть. Я не знаю и боюсь услышать ответ. Не хочу его внимания, только не таким способом. Человек не должен любить ангела. Особенно не так, как Эрнстманн. Хотя, возможно с его подходом никого другого любить он не может. Его манит моя бессмертная суть, моя нечеловеческая сила. А ещё — возможности моего тела и риски, которые оно может выдержать. Я вижу это по его глазам. Он думает, что хорошо прячет страсть: дикую, резкую и совершенно неприемлемую в людском обществе, но для меня он открытая книга. И я не могу позволить этому продолжаться. Не должен. — Как... — шепчу едва слышно и сам не узнаю своего голоса. Он не должен звучать так, не сейчас, нет. Ещё ведь… Не поздно. — Как... — Как..? — издевательски вторит мне доктор. Он подходит ближе, смотрит в упор. Очередной акт его любви. Провокация, насмешка. Я знаю, чего он хочет — он знает, что я не отвечу. — Как заманить ангела в ловушку? Голос совсем надрывается, переходит на металлический лязг. Эрнстманн… Убьёт себя и весь свой вид. Из-за меня. Всё из-за меня. Не могу. Не надо. Пожалуйста. Помогите. Глаза доктора в это же мгновение расширяются, брови хмурятся, а взгляд резко обретает серьёзность. На пустом лице расцветает сомнение. Он понял, или, по крайней мере, уловил суть. Как радует эта живость, внезапно в нём пробудившаяся. Радует больше, чем шанс спасти всё человечество. Он стал таким из-за меня. Трубки продолжают разъедать мою плоть, и каждое их движение разливается по телу настоящей агонией. Пространство в комнате трещит от напряжения и готово лопнуть, как струна, натянутая между измерениями. — Шаг первый…. Я спасу тебя и человечество. Прости, доктор Эрнстманн.