Змеиные ласки.

В руке Джирайи шелковая лента черных волос. Он крутит ее на пальцах, нежно пропуская сквозь и расчесывая трепещущие блики с нежностью уверовавшего, с влюбленным благоговением. И дремлющий Орочимару казался идеальным божеством, воплощением всей его бесконечной любви, абсолютом всех начинаний, апогей красоты и благодетеля, он заставлял лопатки пробивать кожу и расправляться пухом крыльев перед тем как их же и ободрать своими белыми руками. По перышку за раз, почти незаметно. И голые отростки потом отчеканить топором лишь ради того, чтобы изучить структуру трубчатых косточек. Джирайе всегда было все равно на то что будет дальше, ведь он любил импульсивными порывами, как сейчас. Разбавляет молоко чужой кожи своими смуглыми ладонями пока оглаживает впадину бока, спускается на узкое бедро и ищет нежный выступ таза кончиками пальцев, влюбленно. Змей во сне вздрагивает, что-то шипяще мямлит под нос и хмурится. Рука на бедре переместилась на плечо, прижимая его трупно холодное тело к жгучей груди и голой коже, осторожно. Он проснулся, вздымая желтые глаза в кайме лиловой татуировки, скрестившись взглядами как мечами с Джирайей и смотря в почти черные омуты. Орочимару молчит, он тоже, но так даже лучше. Змеи любят тишину и тепло. И умерщвлять смертоносным ядом капающим с острых клыков. — Проснулся? — спросил его отшельник, находя рукой тяжелую серьгу странной формы. — Как видишь. — шепнул ему в ответ змей, завораживая взмахом ресниц. — Ты все еще тут, а ведь я сказал тебе уйти. — А я тебе говорил что не отдых мне нужен, а ты… — теплая грудь взнялась во вздохе, рука спустилась меж шелка волос. — Я уже отвык спать один, Орочи. — Придется сжиться. В гробу без меня будешь. Он навис над Джирайей видением из эротических снов, и чернила прядей закрыли их лица вуалью обманчивой хрупкости. Каким бы хорошим ниндзя Орочимару бы не был, в его руках он всегда крошечной фарфоровой куколкой с самыми острыми глазами. И потому отшельник выгнулся ему навстречу, натыкаясь губами на филигранный выступ его скулы только лишь для того чтоб спустится к губам и обжечь их безвозмездно выдохом. — Не хочу. — шептал он, расцеловывая чужой рот. — Тогда мы не сможем трахаться в аду. — Как всегда… — веер дыхания по лицу. — В последнее время ты совсем от меня не отлипаешь. — Перебарщиваешь. Они снова поцеловались, столкнулись душами и ребрами. Это если у Орочимару была душа, чего Джирайя не знал. Сколько лет знаком, так и не вскрыл его тонкую грудную клетку и не увидел его нутро, его метафорические внутренности. Но это было не обоюдно, ведь змей уже свернулся во всех четырех камерах его сердца. И пользовался этим, гад. Он не против. Никогда не против. Руки снова на узком тазу, бедра на коленях, язык во рту и где-то в глотке, будто Орочимару пытался облизнуть его гланды. И Джирайя млел, позволяя ему все и больше, только хватая его крепче за подвздошную кость и вжимаясь лицом в его, едва дыша. Он оторвался, жадно втягивая кислород через нос как загнанный жеребец. Еще чуть-чуть и пойдет пена изо рта, бешенство пожирало внутренности и заливая его горячим свинцом возбуждения, обсыпало его кожу сахаром мурашек от холодных рук и не только. Змей смотрел в его глаза, дикие и темные, смотрел и моргал третьим веком. Страшно, но адреналин только подливал керосина в огонь бушующих гормонов, и он горел все ярче. — Я тебя сейчас трахну. — Джирайя уже почти рычал, а Орочимару только фыркнул в ответ на такое заявление и упал спиной в матрас. — Да ты что… — шепнул змей, притягивая чужое лицо к себе перед тем как нырнуть в изгиб шеи и прокусить кожу клыками. Было больно. — Сучонок… — Скажи спасибо, что не сонная. Кровь заструилась из ранки, и длинный язык увлеченно собирал багровые бусины чуть ли не отдаваясь в гортани урчанием, которое Джирайя чувствовал плечом. И сразу в груди лопаются пузырьки шампанского, струясь наружу нежной улыбкой и скольжением рук по ребрам, умилением, что скривило лицо и сжало сердце. Орочимару наконец оторвался от ранки и вот снова они сплетаются губами, а потом уже и языками, телами, и так далее. Оба не издают ни звука кроме жарких выдохов когда Джирайя скользит внутрь сдобренными массажным маслом пальцами, смазывая уже раскрытое их предыдущим раундом лоно и не отрывая взгляд от поглощающей его фаланги розы между изящных ног. Оба молчат когда Орочимару направляет член внутрь себя, и когда он скользит внутри первым нежным толчком в объятиях теплого бархата. Но когда живот внизу крутит морским узлом, молчит только змей, одержимый желанием контролировать себя полностью даже в такой сакральный момент как пик удовольствия, он лишь обвивает широкую спину всеми конечностями и утыкается носом в пахнущую кровью шею. Джирайя дрожит, теряя ритм перед тем как вытащить и кончить Орочимару на бедро. На фоне алебастровой кожи, густое семя казалось желтым и даже темным, и отшельник только и мог что пялится на его экстаз застывший клеймом на таком знакомом теле, таком знакомом холоде. — Дай… Я помогу. — прошептал он сбитым голосом, замечая что сам змей не кончил. Но он отшатнулся от руки, что тянулась к его возбуждению, зашипев и прикрывшись. Он не любил быть уязвимым, Джирайя это знал всю жизнь. И слабая надежда на доверие снова потухла, лопнула внутри его груди как шарик. — Понял. Не буду. — Спасибо, что-ли. — тихий ответ тонких губ от которых он отвернулся. Орочимару встает с кровати и уходит ублажать себя в ванной, а отшельник остался один. Компанию ему составляли только теплые простыни и раскиданная одежда.