Летаргия

Кажется, он пробыл там вечность. Мысли казались липкими и хрупкими, рассыпались при попытке поймать их и остановиться хоть на одной, оставляя после себя гудящую пустоту в голове. Пространство ощущалось искусственным, отсутствующим, но каждая клетка была связана с ним. Оно было внутри, было снаружи, обволакивало и отторгало, словно вода на дне глубокой проруби. Выхода нет, кругом одна голографическая материя, что и была, и отсутствовала одновременно, становясь все беспросветнее с каждым разом. Соник распахнул глаза, сделав глубокий сорвавшийся вдох. Мех его взмок, а в мышцах ощущалась тяжесть, как если бы за день до этого он пытался поставить внеочередной личный рекорд физических способностей. Но этого не было. Вот уже как три недели в Грин-Хилл царила необычная даже для этого места безмятежность; последняя попытка Эггмана захватить призму обернулась провалом, заставив его затаиться в логове за обдумыванием следующего хитроумного плана. — Ты спал тринадцать часов, — тревожно заметил Тейлз, завидя спускающегося из комнаты Соника. Тот лишь отмахнулся, с небольшим нажимом прислоняя ладонь к виску. Чрезмерный сон в последние дни влек за собой несильную, но от этого не менее неприятную головную боль. Первые весточки проявились еще тогда, две недели назад, во время последней битвы. Само ее окончание показалось странным каждому свидетелю, находившемуся в пещере. Соник впервые повел себя необычно, совершив поступок странный даже по меркам этого ежа; будучи сам себе на уме никогда ранее он не позволял себе отвлекать Эггмана неуместными объятиями сквозь стекло очередного робота, но, что ж, если бы дело ограничилось лишь этим. То было лишь начало, первый стежок вышивки, складывающейся нынче в нечто неприятное, чуждое каждому жителю Грин-Хилл. Изменения в личности Соника не были так заметны, чтобы тотчас начинать бить тревогу. Говоря начистоту, никто, кроме Тейлза, не отметил странностей, антагонирующих с привычным образом Соника. Он все так же улыбался, шутил, с радостью встречаясь и навязываясь друзьям в привычной ему манере, но теперь был напряжен: Тейлз не раз отмечал расхождение меха в стороны, когда имел неосторожность зайти в комнату Соника без предупреждения. В такие моменты еж дергался, резко разворачиваясь всем корпусом: зрачки его казались расширенными, а уши рефлекторно отводились назад. — Что происходит? — спросил однажды Тейлз, глядя на Соника, ковырявшегося в тарелке. Он уже пытался завести диалог на эту тему, но еж уклонился от ответа. Состояние его ухудшалось с каждым днем, поэтому вторая попытка не могла долго ждать. — А что происходит? — непонимающе глянул тот на лиса, кладя вилку с наколотым на нее листом шпината на стол. — Для салата аппетит не проснулся. Тейлз нахмурился и встал из-за стола, после чего забросил чили-дог в микроволновку и, оставаясь на месте, продолжил: — Я о тебе. Ты прежде не был таким… — повернулся, рукой описывая полукруг в воздухе, — рассеянным. Я хочу помочь, но не могу, пока не расскажешь, что тебя гложет. Соник нервно хихикнул и подорвался с места. Тейлз, предположив следующий шаг, переместился к входной двери, загромождая собой путь. — Не понимаю, о чем ты. — Что там делал Шедоу? Соник поджал губы, прикусив внутреннюю сторону щеки, после чего набрал воздуха в легкие и, натягивая маску непринужденности, оперся рукой о стол: — Шед.. аа, да, Шедоу, — звонкий сигнал микроволновки прервал его, сообщив о готовности еды, — мы чуть повздорили накануне, я, может, головой приложился сильнее обычного. Я всегда рад поболтать с тобой, ты знаешь, но обещал Эми помочь с… — еж задумался, протягивая руку к теплому чили-догу. — Помочь Эми, в общем. Тейлз открыл рот, но не успел произнести ни слова, как упустил ежа, стрелой промчавшегося мимо: зазор между ним и дверью оказался слишком велик, чтобы удержать Соника. Он тяжело вздохнул — не сегодня. Головная боль вышла из-под контроля, стягивая череп подобно металлическому обручу на бочке, раздавшейся из-за брожения винограда внутри нее. Глаз не повернуть — чтобы взглянуть на объект сбоку приходилось отводить туловище в нужном направлении — иначе резкая вспышка боли вмиг распространялась от глазных мышц по всей лобной части. Сонику ничего не оставалось, кроме как лежать на кровати, сжавшись в клубок, и держаться за голову в безуспешных попытках выдавить из нее источник боли. Еще несколькими часами ранее приступы являлись волнообразно и были в разы менее выражены, чем что, что мучили Соника сейчас. Он не придал им большого значения утром, но теперь, вернувшись домой, понимал, что состояние его идет вразрез с любыми понятием нормы. Его очередной стон, готовый сорваться на крик, заставил и без того встревоженного Тейлза подняться, отперев дверь в чужую комнату: — Соник? Боже… — вид скрюченного ежа заставил его сердце сорваться и провалиться куда-то в район пяток. Он подозревал подобный исход. — Я принесу таблетку. Мигрени никогда прежде не были насущной проблемой для здешних. Все имеющиеся у Тейлза знания о медицине он почерпнул из медицинского справочника в библиотеке, находившейся в городе к северу от их поселения. Вообще, единственная проблема, когда-либо беспокоившая Соника — изжога, периодами возникавшая у него вследствие переедания вредной, в частности острой, пищи. Когда ее проявления впервые настигли ежа, он взмолился, стоя перед Тейлзом на коленях и прося «спасти его от неминуемой гибели». Пришлось внепланово собираться в город, где справочник настолько увлек лиса своим содержимым, что он вспомнил об истинном мотиве его поездки лишь на следующий день. Соник, невзирая на то что друг предпочел ему разделы болезней ЖКТ и расстройств психики, не только выжил, но и не стал держать обиду — изжога ушла сама собой спустя пару часов после отъезда Тейлза. Получив рекомендации ограничить количество чили-догов в рационе, он не стал их соблюдать. Вернувшись к Сонику с обезболивающим и намерением зашторить окно, Тейлз обнаружил его неподвижным. Руки, с силой сжимавшие голову, теперь безвольно лежали рядом с ней, а грудь ритмично вздымалась — на место рваным вдохам пришли медленные и последовательные. Тейлз мягко улыбнулся, почувствовав облегчение, — эмпатичность лиса только вредила в подобных ситуациях, заставляя того проживать боль других с ними в тандеме. Он положил блистер на прикроватную тумбочку, разместив чуть поодаль стакан воды, после чего прошел к окну и плотно закрыл шторы, разделяя яркий летний пейзаж с покоями Соника. Завтра ему во что бы то ни стало нужно будет добиться от ежа ответов — хоть ремнями пристегивай. Он снова здесь. В месте без времени и пространства, месте. явившемся кошмаром наяву. Окружающая темнота скучилась, обволакивая тело и сдавливая грудную клетку. Открытые веки давали меньше визуальной информации, но закрыть их не представлялось возможным: леденящий ужас сковал все нутро Соника, парализовав его. Это был животных страх — тот, что возникает у мыши при виде змеи или от одного ее запаха, тот, что заложен у каждого на уровне инстинкта, но тщательно скрывается за критическим мышлением. Мысли окончательно расплылись в пространстве, уступив место безмолвным ощущениям, диктуемым нейрогуморальной системой. Личность Соника растеклась, перестав принадлежать ему. — Как себя чувствуешь? — вошел Тейлз в комнату на следующий день. В руке его была тарелка с чем-то похожим на рагу, а он сам, преисполненный решимостью, намеревался узнать все, что Соник прежде тщательно скрывал. Принесенный вчера стакан остался нетронутым — объем воды был на прежнем уровне; лишь несколько плавающих на поверхности пылинок говорили о времени, проведенном здесь без внимания. Сам Соник, подобно воде в стакане, не изменил своего положения, продолжая лежать на правом боку с приведенными к груди коленями. Руки оставались там же, где и вчера, — согнутыми у головы. Тейлз нахмурился и свободной рукой прикоснулся к плечу Соника, слабо встряхнув его. Реакции не последовало даже после увеличения прилагаемой силы. Прекрасно. Тарелка звонко ударилась о пол, разукрасив его своим содержимым. Ноги Тейлза подкосились, заставив его стечь по стене и тяжело осесть среди ошпаренных овощей. Теперь вопрос истины — вопрос жизни и смерти — и доступ к ответу остался лишь у одного жителя Грин-Хилл, посещение которого было сродни кошмару наяву. — Ше… — Тейлз закашлялся, ступая в пещеру глубоко в лесу. Не то от волнения, не то от пылевой взвеси, игравшей в лучах солнца. — Шедоу? Он успел лишь мельком увидеть темную фигуру, стоявшую спиной ко входу на небольшом отдалении, прежде чем оказался поднятым ею за грудки. Лис пискнул, разведя руки в стороны, и зажмурился, чуть поджав хвосты: — Сонику нужна помощь, — пролепетал Тейлз, стараясь увернуться от взгляда, что, по ощущениям, прожигал в нем дыру. Какая наглость. Шедоу отбросил лиса в ближайший свод пещеры и брезгливо отер руки. Витавшая в воздухе пыль стала гуще: облако, поднятое Тейлзом, теперь стремилось раздаться на большее расстояние, устремляясь во все стороны. — Убирайся. — Я понимаю твою неприязнь, — начал закипать лис, поднимаясь, — и она взаимна. — Стряхнул каменную крошку с меха. — Но твои действия привели к тому, что мой друг прямо сейчас лежит в коматозном состоянии, а я даже близко не могу представить из-за чего! Тейлз сделал несколько шагов вперед по направлению к Шедоу, изо всех сил стараясь не показывать ужаса, охватившего его. Лезть на рожон подобным образом было опрометчиво. Шедоу стиснул зубы, выпрямляясь и щетинясь. Ярость внутри него заклокотала, пульсацией распространяясь по всему нутру. Как он смеет, заявившись на чужую территорию, в чужой дом, предъявлять столь низкие претензии. Он виноват? Шедоу — виноват? — Я от тебя мокрого места не оставлю, если ты не исчезнешь сию же секунду, — сквозь зубы прошипел еж, сжимая кулаки. — Убирайся. Тейлз шагнул назад, пяткой нащупав особо острый камешек, прошедший сквозь подошву. Мысли роились в голове, подобно пчелам, отважно вставшим на защиту собственного улья. Не с того он начал, не с того, оборвав шанс на последующий диалог. Слова не желали складываться в речь, хаотично сменяли друг друга, то и дело отступая на периферию и давая пространство новым, не менее бесполезным в конкретной ситуации мыслям. Во рту пересохло. — Извини… — хрипло начал Тейлз и, чуть сжавшись, кашлянул. — Соник, он… И ты. Вы оба, полагаю, знаете о чем-то, чего не знаю я. — Я не справочное бюро, — прервал его Шедоу, скрестив руки, — и не ветеринар, если уж на то пошло. Удара не последовало. Тейлз, кажется, получил снисхождение, продемонстрировав жалкий вид заранее побежденного. Но нервное перебирание пальцами и немигающий взгляд Шедоу, направленный в глаза, говорили о бомбе внутри него, способной сдетонировать в любой момент. Не стоило заявляться с агрессией. — Если будешь готов, — обернулся Тейлз на выходе, — мы дома. Шедоу фыркнул, глядя вслед удаляющейся фигуре; с чего ему было вот так бесцеремонно вваливаться в чужую обитель? Он подопнул камень к одному из сводов — тот самый, острый, прободивший своей верхушкой подошву лисьего ботинка. Одна из его граней поймала луч света, пустив «зайчика» на противоположную стену. Еж задумался, глядя на размытые очертания солнечного пятна: какого плана, опять, нужна помощь Сонику, что это рыжее неоднократно им битое недоразумение осмелилось сунуть сюда нос? Сердце сорвало ритм, пропустив несколько ударов. Какой момент явился переломным в его жизни? Когда Шедоу стало не все равно? Вязкая тьма продолжала сгущаться, обхватывая тело своими бесформенными лапами. Она медленно поглощала, смакуя каждую клетку и растягивая трапезу, растягивая возможность причинить боль до того момента, как уничтожит его физическую оболочку окончательно. Тьма говорила с ним. Говорила чужими голосами, чужими мыслями, обрубив все ниточки, позволявшие ему отвечать. Он был здесь не один; слившись воедино, все они представляли тьму как единственное место, в котором не являлись ошибкой пространственно-временного континуума, а составляли ее. Голоса в голове звучали знакомо. Подсознание еще оставалось неразрушенным, как наиболее защищенное место, но и оттуда начали доноситься обрывки чужих фраз. «Я не хотел умирать», — то и дело звучало в голове. Он чувствовал, как внутри что-то разрывается, как боль душевная смешивается с физической. Казалось, тьма просочилась меж клеток, превратившись в едкую субстанцию, что теперь медленно выжигала нутро. «Ты виноват, ненавижу», — с каждой последующей фразой ожоги становились ярче, волнами наскакивая на изможденный организм, то останавливаясь на периферии, то оглушая с новой силой.

«Очнись»

Голос доносился извне, не из глубин разума, впервые за прошедшую вечность. Соник вспомнил. Не прошло и суток, как Шедоу появился на пороге чужого дома. Исключительно для проверки — будет жаль, если кто-то, спасенный путем его стараний, окочурится; в противном случае лис не даст ему продыху. Открытое окно освещало зелень лужайки, временно взяв на себя роль солнца, ушедшего на покой до следующего дня. За ним сновал взволнованный Тейлз: он то и дело сверялся с чертежами, мельтеша вокруг проводов, сплетенных в подобие авоськи с одной стороны и подсоединенных к металлической пластине с другой. Еж открыл дверь — всеобщий отказ использовать замки по прямому их назначению всегда его поражал. Тихий, но навязчивый скрип позади Тейлза заставил того вздрогнуть, резко обернувшись к источнику звука. Глаза лиса расширились, а брови поползли наверх при взгляде на вошедшего. Бросив металлический пруток, — тот, кажется, относился к другой самоделке — он подорвался к гостю, начав тараторить нечто невнятное. Шедоу, отпрянув, выставил ладонь перед чужим носом, прервав словесный поток: — Где он? — На.. наверху, — на остатках воздуха выдал Тейлз, после чего сделал глубокий вдох. Шедоу в комнате к тому моменту уже не было. Соник выглядел плохо. Даже хуже обычного: местами свалявшаяся шерсть кричала о том, что к ней давно не прикасались — ни расческой, ни мылом. Морда, не выражающая теперь никаких эмоций, была испачкана в нижней левой ее части чем-то красным, похожим на корку от застывшего кетчупа. Шедоу поморщился. Эти изменения не могли произойти за то непродолжительное время, прошедшее с момента отключки. Обнаженные руки ежа неестественно лежали «по швам» — Тейлз озаботился тем, чтобы перевернуть его во избежание пролежней. — Соник? Брови Соника еле заметно дернулись, тут же вернувшись в изначальное положение. Шедоу не знал, но даже это подобие ответа Тейлз посчитал бы прогрессивным и тут же приволок бы свежеиспеченный аппарат для считывания мозговой активности. Что вообще Шедоу знал о Сонике сейчас? Ничего. Он не застал его эмоционального падения, не видел того, как с каждым прожитым днем он утопает в пучинах собственных переживаний. Избегал встречи как мог, мотивируя свое поведение нежеланием иметь ничего общего с кем-либо вроде Соника или его дружков. Игнорировал и всеми способами уходил от попыток Соника навязать ему свою компанию. И сейчас, видя Соника в состоянии, подобном тому, в котором тот находился на его руках, Шедоу начал осознавать истинные мотивы его тщательного избегания. Страх. Он боялся потерять его вновь, боялся повторения того эмоционального коктейля, виновником которого мог быть только лежащий напротив. Боялся чувствовать снова. В районе желудка неприятно засосало, а к горлу подступила тошнота. — Очнись. Дверь в комнату бесшумно отворилась, и внутрь вплыл бледный Тейлз. Потупив глаза, он, с осторожностью подбирая слова, предупредил о необходимости его поездки в город за медицинскими приблудами для капельницы и соответствующей литературой. «Я зайду к тебе после полудня», — закончил лис, добавив, что надеется на сотрудничество и любая информация касаемо Соника была бы очень кстати. Шедоу не ответил, продолжая смотреть в сторону кровати, но Тейлзу показалось, что к диалогу он расположен. Наверное, совесть взыграла. Входная дверь хлопнула и через несколько минут послышался гул мотора, разрезающий ночную тишину, подобно тому, как горячий нож входит в брусок масла. Тейлз улетел, оставив их наедине друг с другом. — Я был у призмы, — подал голос Шедоу после того, как шум мотора перестал достигать его ушей, — она слабо искрилась.

«Могу предположить, что вы по-прежнему связаны.»

Соник слышал его. Теперь он был уверен, кому принадлежал голос.

«Дела плохи, если я прав.»

Ощутил контроль над телом — может открыть глаза. Окружавшая чернь расступилась, обращая его к яркой точке на самом краю.

«Мы постараемся сделать что-то, но…»

Тьма по-прежнему удерживала его, стараясь усилить сковывающие тиски, но теперь он чувствовал, что способен бороться. Разум молчал. Рывок.

«Мне жаль, что это случилось.»

Внезапно Шедоу ощутил на запястье хватку чужой руки, из-за чего рефлекторно вскочил с края кровати, на которую осмелился примоститься несколькими секундами ранее. Своей руки он не одернул; хотел, правда хотел, но не стал, встретившись с глазами напротив, в которых сейчас бушевал океан. Застывшие слезы в них преломляли свет, представляя россыпь всех возможных оттенков синего в радужке, даже тех, о которых Шедоу ранее не подозревал. Он смотрел в его глаза — глаза испуганного, растрепанного, но живого Соника, нижняя челюсть которого начала подрагивать, а тело колотиться мелкой дрожью. Соник принял полусидячее положение, крепче сжал чужое запястье, вонзая в него когти, и разрыдался, уткнув морду в ладонь другой руки: — Прости, — просипел Соник, — я все порчу. Шедоу знал, что это правда. Большинство проблем, сваливавшихся всем на головы, можно было бы избежать, если бы некто чрезмерно самоуверенный каждый раз не поступал по-своему, игнорируя чужие советы и наставления. Он знал это, но отрицательно покачал головой: — Не портишь. Соник убрал руку с запястья Шедоу, разражаясь рыданиями с новой силой и утирая крупные капли слез, падающие с его промокших щек, обеими ладонями. За грудиной Шедоу кольнуло — то было новое чувство, если и испытываемое им ранее, то столь давно, что он не помнил оного. Шедоу сопереживал. Искренне, будучи неспособным подобрать слов, он смотрел на безутешного Соника и сопереживал, застыв в том положении, в каком находился до этого. Впервые он не знал, что сказать. Впервые эмоции возобладали над разумом, и он уткнулся в плечо Соника, обвив того руками. Всхлипы стали тише. Соник неуверенно положил свои руки на чужие плечи, после чего прижался к Шедоу, лбом упираясь в его ключицу. Впервые он не хотел разрывать тактильный контакт, вслушиваясь в биение чужого сердца. Он боится потерять его. — Мне страшно, — прошептал Соник, обдавая Шедоу теплым дыханием, — не уходи. — Я рядом, — ответил Шедоу, носом глубже зарываясь в синий мех. Кажется, он все же любит обниматься.