Кофе с имбирем и сливками
10 марта 2025 г., 17:37
Гита билась над новым делом так, будто оно — последнее в ее жизни, и на самом деле могло стать таковым, ведь если она облажается, если покажет себя неумелой и той, кому не по плечу раскрыть преступления, связанные с похищением детей, все посмотрят на нее, как на ту, которая занимала чье-то место, например, более достойного сотрудника, кто докопался бы до сути, а не корпел над ним вот уже несколько недель.
С одной стороны, возможно, хорошо, что Гита не смела уходить раньше с работы: задерживалась допоздна и вообще, бывало, ночевала в офисе, потому что это показывало ее стремление. С другой же, какой в этом всем толк, если дело никуда не продвинулось? Верно — практически никакого.
За новоиспеченной полицейской ассистенткой в офисе много, кто наблюдал: за ее мимолетными и сомнительными успехами, когда та возвращалась с очередной командировки или очередного допроса. Однако именно помощник старшего полицейского, Мадс Лауритцен, внимательно изучал Гиту Блом, которая отчего-то казалась ему интересной.
Сначала, при первой встрече, Лауритцен подумал, что ПА — очередной сотрудник, которого устроил кто-то из своих, то есть по связям, а потому Блом будет приносить только еще больше работы, будучи несносной.
Затем, по истечение времени, Мадс получше пригляделся и отметил, что Гита не так уж и плоха: она много трудилась, задавала вопросы, записывала в отдельные тетради все, что было важно для дела, приклеивала фотографии с подозреваемыми и оставляла надписи рядом, затем долго-долго смотрела на них.
Все это Лауритцен заметил не за один день — за несколько недель, когда то и дело заходил в офис и снова и снова ему на глаза бросалась Блом: ее черная макушка, которая склонялась над одним и тем же рабочим столом, казалось, даже слишком низко. В такие моменты ему хотелось подойти и поправить осанку Гиты, сказать, что так она заработает себе еще больший минус в зрении — не зря уже носила очки, но каждый такой раз останавливал себя, потому что Блом — не его проблема, потому что Блом — не должна стать тем, на кого Лауритцен будет отвлекаться — у него полно работы, а еще он не жаловал отношений между коллегами. Если необходима была помощь, то, конечно, Мадс рад проконсультировать: где-то подсказать, где-то указать, но не более, и если Блом вдруг потребуется это, тот не откажет, но не задержится надолго, чтобы не искушаться.
А Гита ведь, если говорить по-честному, на следующие наблюдения стала привлекать. Мадс теперь смотрел на нее не как на коллегу — он видел в ней девушку, к которой можно было найти другой подход: не грубый, не резкий, не профессиональный. Однако все те же установки не давали ему действовать иначе: никаких отношений на работе. Не то чтобы существовал какой-то запрет или вовсе мог быть конфликт интересов. Нет. Вовсе нет. Лауритцен установил эти рамки и границы самому себе. Завел себя в клетку, а ключ выбросил. Он лежал далеко от двери, и сколько бы Мадс не пытался дотянуться — не мог. Нужна была другая рука — рука помощи, а он не привык просить ее, особенно у той, кого не хотел видеть рядом, точнее, так считал разум, а что шептало сердце?
Офис утопал в темных красках. Все уже давно разошлись, кроме Гиты Блом и еще парочки работяг, которые практически так же, как и она трудились, не покладая рук, чтобы показать начальству, что они чего-то да стоили.
Несколько ламп горело на рабочих столах: они стояли поодаль, поэтому никто из полицейских не мешал друг другу. Только изредка раздавался звук от кофе-машины, открывался холодильник, шуршала бумага или фантики от конфет, а еще слышалось, как кто-то черкал ручкой или карандашом то ли в тетради, то ли на листах. Гита же предпочитала в данный момент печатать то, за что ухватилась, и то, о чем подозревала, или, скорее, кого, на компьютере, экран которого освещал ее лицо.
Мысль прямо сейчас так быстро бежала, отчего Блом вовсе забыла про кофе, и теперь он отдавал холодом и приторностью, а еще пенка, которую Гита старательно взбивала из молока, растворилась и осела на края кружки. Такой кофе она точно уже не выпьет, скорее, сварит новый, хотя тело уже отказывалось слушаться — работали только руки и пальцы, которые нажимали на клавиатуру так, что стук раздавался по всему офису, никому не давая проспать здесь до утра, в том числе и самой Гите.
— Никогда не видел, чтобы кто-то так усиленно печатал что-то в компьютере, — вдруг раздался мужской голос позади Блом, но она не услышала — слишком увлечена, отчего Лауритцен хмыкнул, вскинув бровь, и обошел рабочий стол ПА, вставая напротив Гиты.
Мадс удивленно наблюдал за тем, как та продолжала бегать глазами по строчкам. Зрачки так быстро перемещались, будто Блом читала со скоростью света, впрочем, как и печатала. Она и правда до сих пор не видела темную тень, остановившуюся прямо перед глазами, не видела, как Лауритцен спокойно пил кофе, рассматривая ее с усмешкой, не видела, как он наклонился и облокотился о принтер.
Сейчас Мадс мог с легкостью рассмотреть Гиту получше. У нее было миловидное лицо, из-за которого она выглядела моложе своих лет — тридцать два года, если Лауритцен не ошибался. Светлые глаза с темными вкраплениями. Курносый маленький нос, который Блом то и дело хмурила, и если она продолжит это делать, на переносице, скорее всего, останутся мимические морщины. Темные волосы, обычно распущенные и едва касающиеся плеч, сейчас собраны в небрежный пучок с помощью длинного нового карандаша; вероятно, тот самый карандаш, который недавно выдали, когда ПА заступила на должность.
В один момент Гита резко остановилась. Мадс перестал пить кофе, тоже застыв на месте, так и не поднесся кружку к губам. Женские пальцы больше не печатали в ускоренном режиме, не били по клавиатуре. Зрачки не бегали по экрану, а медленно, но уверенно ползли наверх. И вот сейчас Лауритцен понял, что Блом точно заметит его, после наверняка задаст вопрос, что он, черт возьми, делал, но почему-то именно этой ночью он был готов к этому, будто днем отдавал себе отчет, а в остальное время суток…
— Схожесть, — вдруг прошептала Гита и встретилась с серыми радужками Лауритцена.
Тот нахмурился и выгнул бровь. Блом снова удивляла своей… странностью или даже нелюдимостью, однако в этом точно что-то было.
— Дела, — сказала она, все еще смотря на Мадса. — Похожие дела! — уже громче воскликнула Гита, губы которой почти расплылись в улыбке. — Мне нужен доступ в архив, — последнее, что пробурчала Блом и опустила взгляд на рабочий стол, на котором валялись документы и самое главное — ее тетрадь, с которой она носилась везде и всюду.
Мадс даже не успел что-либо сказать, ПА резко вскочила с кресла, отодвинула его бедрами подальше от себя, чтобы оно не мешалось, и стала собирать листы, в основном выкидывая их в мусорку. Когда ее локоть почти задел кружку с кофе, Лауритцен успел схватить Блом за предплечье, таким образом чуть подвинув ее в свою сторону — он обошел рабочий стол, остановившись сбоку — и Гита, наконец, обратила на него внимание: не расфокусированное, а четкое.
— Простите?.. — неловко и так, будто она выпила несколько стопок текилы, заплетающимся языком спросила Блом, бросая взгляды то на Мадса, то на его руку, которая до сих пор удерживала ее на месте.
— Вы почти пролили свой кофе, — объяснил тот, вглядываясь в расширенные зрачки.
Гита повернула голову к рабочему столу и посмотрела на кружку с кофе. Она не помнила, когда сварила его, не помнила, когда хотела подкрепиться, чтобы не спать всю ночь, а только работать, работать и еще раз работать, однако… судя по наполненной кружке, так и не дошла до кофе. Блом заинтриговало то, к чему она пришла, но нужен был архив, данные оттуда, которые могли бы помочь расследованию. И почему Гита раньше не додумалась спросить о пропуске?
— Ах, это… — неловко отозвалась ПА. — Спасибо, — уже настойчивее поблагодарила она, ведь Мадс так и держал ее за предплечье. Да что с ним такое? — Я больше не собираюсь опрокидывать кружку, так что можете отпустить меня, — и только после этих слов Лауритцен пришел в себя, сглотнув и откашлявшись, и одернул руку.
Он хотел было даже помотать головой, чтобы окончательно избавиться от ощущений идеально выглаженной женской рубашки под ладонью и чтобы забыть взбалмошный взгляд Блом, когда та только начала нести, казалось бы, несвязный бред. Однако ничего не сделал, потому что это было бы слишком заметно и для ПА, и для других сотрудников, которые, вроде бы, и не обращали на них внимания, но все же… за всеми не уследить.
— Я что-то говорила? — вдруг спросила Гита, подходя к рабочему столу и поправляя короткие пряди возле лица, которые в момент, когда та резко поднялась с кресла, выбились из пучка.
— Эм, — замялся Мадс, не понимая, это какая-то шутка, издевательство или цирк на выезде? Его решили проверить на вменяемость и слух? Или что Блом вообще имела в виду?
— О, ладно, вы не обращайте внимания, — она махнула рукой и теперь аккуратно переставила кофе на другой стол, чтобы окончательно прибраться на своем. — Иногда я так зарабатываюсь, что не вижу ничего и никого, да и… разговариваю сама с собой, — Лауритцен издал тихий смешок — Гита еще больше заинтересовала его, но почему именно этой особенностью, или как ее вообще можно было назвать, — не знал. — Я же не сказала ничего лишнего? — светлые глаза поднялись на Мадса, и он мотнул головой, таким образом говоря «нет».
Старший помощник полицейского, как только понял, что их разговор не обретет продолжения, развернулся на пятках и последовал к выходу, точнее, сначала к шкафу с одеждой, а уже потом — в машину и домой. Мадс тоже не уходил с работы вовремя, но и старался слишком не задерживаться. Какой был в этом смысл, если задержки означали отсутствие сна? И, как следствие, какой смысл в сотруднике, если он не спал? Ладно, одну ночь. Но две, три? От такого полицейского никакого толку, а Лауритцен привык качественно выполнять свою работу.
— Постойте! — тоненький голос окликнул Мадса, и он тут же остановился и обернулся. — Тогда… если вы слышали, не напомните, о чем шла речь? — попросила Гита, и Лауритцен рассмеялся: так легко и непринужденно, будто Блом рассказала шутку.
Его басистый смех отдавался от стен практически пустого офиса и оседал где-то глубоко внутри. Гита почувствовала, как в животе что-то зашевелилось, но она не хотела думать, что это банальные бабочки, которые просыпались от симпатии к кому-либо; вероятно — и она надеялась — желудок урчал от нехватки еды, которую Блом потребляла часов так в шесть или семь вечера, а сейчас уже глубокая ночь, наверное, около полуночи, а то и позже.
Когда Мадс прекратил смеяться, увидел возле себя быстро промелькнувшую тень и взметнувшиеся короткие темные волосы, которые уже были распущены. Гита пролетела мимо него, как птица, впрочем, он уже заметил, что она все делала как-то слишком сумбурно, а может, опять же, это влияние бессонных ночей, ведь у каждого человека организм по-разному реагировал на недосып.
— Блом, — спохватился Лауритцен, когда понял, что наверняка совершил ошибку, по крайней мере, точно обидел ПА, хотя вовсе не хотел этого, просто впервые встретил человека, который не помнил, что говорил, причем явно в здравом уме. — Блом! — попробовал Мадс еще раз, но Гита не слушала, не вела глазом, не останавливалась, лишь шла дальше, к шкафу с одеждой и обувью. — Гита! — теперь по имени, но даже так не сработало — она, конечно, уже никуда не двигалась, а стояла напротив шкафа и брала одежду с вешалки: свитер и плащ.
Мадс, не выдержав игнорирования, подошел ближе и снова хотел схватить ПА за предплечье, но она увернулась, даже не удосужив взгляда Лауритцена.
— Да черт, Блом, я не хотел расстраивать вас, — выдохнув, нервно признался тот, пытаясь словить глазами ее необычные радужки.
— Однако у вас неплохо вышло! — воскликнула Гита и взмахнула рукой, затем опустилась на стул, чтобы переобуться.
Погода сегодня оставляла желать лучшего: весь день шел проливной дождь, отчего вода не успевала уходить в сливы, потому лужи стояли страшные: невозможно было пройти, при этом не промокнув; в принципе, и зонтик не особо спасал.
— Я подумал, что вы решили подшутить надо мной, — пожав плечами, попытался выкрутиться Мадс.
И когда он в последний раз оправдывался перед девушками? Кажется, даже в школе такое бывало довольно редко, хотя Лауритцен не был тем, кто задирал девчонок, и тем, кто плохо относился к женскому полу.
— Я же объяснила, что просто заработалась, — наконец Гита обратила на него взор, а Мадс посчитал это маленькой победой. — В голове куча информации, и мне сложно ее разложить по полочкам, — она прислонила к вискам ладони и, похоже, сжала их. — Разве вам не знакомо? Мы же коллеги, — как факт отметила Блом.
— Я правда не хотел задеть, но и не совсем понимаю вас, — она тут же схватила сумку со стула и перекинула через плечо, намереваясь проследовать к выходу, чтобы избавиться от неловкого разговора. — Во всяком случае, мне сложно это сделать, потому что я не теряю память, — продолжил Мадс, но все слова сейчас оборачивались против него.
— Может, вам стоит немного помолчать? — внезапно предложила Гита, засунув руки в карманы плаща и подув на прядь волос, которая упала на лицо, но та не поддалась, оставаясь на прежнем месте. — Делаете и себе, и мне хуже, — кивнув в сторону Мадса с почти жалостливым выражением лица, сказала Блом.
Лауритцен даже не подозревал, что с каждым словом в самом деле рыл себе могилу, камни в которую кидала бы сама ПА. С каких пор он стал так теряться при виде Гиты? Почему язык мел какую-то чушь? Мадс всегда был собранным и серьезным. Некоторые даже боялись и сторонились его. А сегодня, этой ночью… что пошло не так? С ним? С ней?
— Я могу подвезти вас до дома, — когда Блом тронулась, поняв, что, скорее всего, старший помощник полицейского принял во внимание ее последние слова, внезапно предложил Мадс. — Как раз расскажу, о чем вы говорили, когда усердно работали, — кажется, эта небольшая уловка или манипуляция снова оказалась лишней, судя по тому, как Гита вздохнула и отвела взгляд в сторону, но… через минуту кивнула, соглашаясь, отчасти потому, что не хотела идти ночью в одиночестве домой под дождем, и потому, что на самом деле ее забавляла реакция Мадса — он вдруг стал каким-то ребячливым, пытающимся доказать, что вовсе не виновен в том, что почти назвал Блом сумасшедшей.
Спустя несколько минут оба готовы были наконец-то покинуть офис, который, бывало, настолько приедался, что несколько дней подряд, а то и несколько месяцев вовсе не хотелось находиться внутри него или даже вставать по утрам из постели, зная, что тебя ждет — снова работа и никакой личной жизни.
Дождь только усилился, и Лауритцену пришлось раскрыть зонтик, умещая под него и себя, и Блом, которая смело прижалась к крепкому плечу, спрятала руки в карманы плаща и старалась не наступать в слишком глубокие лужи. Когда Гита хотела уже пожаловаться на то, что машина Мадса стояла довольно далеко от офиса и сейчас она точно промокнет, затем заболеет, опять же, по его вине, они остановились возле белого седана, потому ее пыл угас, а вовсе исчез после того, как перед ней открыли пассажирскую дверь, и Блом уселась в теплый кожаный салон, где пахло крепким кофе.
Разговоры по пути к дому Гиты ограничились лишь ее адресом и попыткой Мадса выудить еще хоть какие-то слова, но, казалось, ПА не желала более открывать рот и шевелить языком, потому просто пялилась в окно, мечтая при этом упасть в кровать и проспать двадцать четыре часа. Однако, что ей, что ему светило только около шести или даже пяти часов сна, и это категорически мало.
— Теперь соизволите сообщить, о чем я бормотала? — голос звучал твердо и уверенно, и Лауритцен снова отметил, что Блом не боялась ни его, ни бросать в его сторону резкие словечки, а он отчего-то позволял — только ей.
Машина припарковалась возле небольшого многоквартирного дома, в окнах которого не горела ни одна люстра и ни одна настольная лампа — полная тишина и темнота, будто на самом деле там никто и не жил.
— Блом, думаете, я специально ждал момента, когда довезу вас? — с небольшой усмешкой на губах поинтересовался Мадс и выключил фары, повернув рычажок возле руля.
— Понятия не имею, зачем вы вообще предложили подвезти меня. Могли бы не возиться со мной в ночи, а поехать домой, — она засобиралась, отстегнув ремень безопасности и проверив сумку на плече. — И я бы пережила потерю мыслей, которые, видимо, внезапно стукнули в голову, — напоследок решила сказать Гита и опустила ладонь на дверь машины, чтобы выйти.
При другом раскладе Лауритцен мог бы плюнуть и взорваться, но только внутри себя, конечно, потому что всегда старался быть сдержанным, особенно, в отношении женщин. Несмотря на то, что Гита сегодняшней ночью практически не подбирала слов и выговаривала все, о чем думала и не думала, вероятно, из-за усталости, у Мадса вызывало это всего лишь тяжелые выдохи и вдохи, не более.
— Мы ведь коллеги, Блом, — отметил он, пока Гита совсем не открыла дверь и не вышла, хотя ему очень хотелось проводить ее прямо до двери. Откуда, черт возьми, появилось это чувство защиты в отношении ПА, которую Лауритцен совершенно не знал? — Я всего лишь предложил помощь, как настоящий джентльмен, вот и все, — кажется, Гита усмехнулась: не верила, что Мадс мог быть кем-то наподобие джентльмена. Возможно, она перестала в них верить после нескольких неудавшихся отношений и таких же быстрых свиданий.
— Ладно, допустим, у вас и правда добрые намерения, и бла-бла-бла, — покачала головой Блом, и Лауритцену снова захотелось рассмеяться, ведь сейчас Гита выглядела не как полицейская, а как обычная девушка, даже девочка, которая была закрыта где-то там внутри, ведь теперь ей не находилось места среди жестоких людей. — Но давайте разойдемся по домам. Могу даже помахать ручкой, как только подойду к подъезду, вдруг вы переживаете за меня, — предположила она, и Мадс поймал себя на мысли, что и так бы не уехал, пока Блом не зашла бы внутрь и пока хоть одно окно не загорелось в какой-либо части дома, а еще проследил бы, чтобы ни один человек, в особенности мужчина, не зашел следом.
— Доброй ночи, Блом, — наконец пожелал Мадс, оттянув галстук, расслабляя — по какой-то причине он начал жать, хотя, вроде бы, сидел как обычно. — И… у меня есть доступ в архив, если вам правда необходимо поискать там информацию, — она почти поставила ногу на асфальт, открыв дверь и теперь слыша, как капли дождя стучат по железной поверхности крыши.
Миллион разных мыслей, крутящихся в голове Гиты, начиная так с утра и до полуночи, до того момента, как старший помощник полицейского схватил за предплечье, внезапно затихли, и вместо них перед глазами встала одна — архив и похожие дела. Она обязана была попасть туда. Даже если там ничего не было, Блом должна проверить, чтоб наверняка.
— Он находится в другом здании недалеко от офиса. Я могу заехать за вами утром, но не слишком рано, чтобы вы выспались, — да и он тоже; сейчас главное — по дороге домой не уснуть за рулем.
И снова эта… забота? С одной стороны Мадсу хотелось побольше времени провести с Гитой, задержать ее любыми способами. С другой же, тут, скорее, разум был виноват, он понимал, что еще немного и может произойти то, о чем Лауритцен позже пожалеет.
— Не помню, есть ли у меня ваш номер?.. — полувопрос, полуутверждение, и Блом прикрыла дверь машины, чтобы дождь не лил внутрь. — Давайте запишу на всякий случай, а вы мой, — предложила она, и Мадс достал телефон из кармана брюк.
Обменявшись номерами, Гита поблагодарила за помощь, вероятно, за всю сразу, затем пожелала доброй ночи и вышла из машины, прикрывая рукой лицо, чтобы хоть что-то увидеть в плохо освещаемой местности, хотя идти до подъезда примерно минуту, даже меньше.
Лауритцен, как и обещал самому себе, не стал трогаться с места, пока Блом не зашла в подъезд, пока не прошло достаточно времени для того, чтобы она наверняка поднялась на свой этаж, пока Мадс внимательно не разглядел каждую деталь улицы, при этом не замечая ничего и никого подозрительного, кто бы мог навредить ПА, и… пока в одном из окон не загорелся тусклый свет — Гита в целости и сохранности.
Белый седан тихо и медленно отъехал от тротуара, и в этот момент Блом подошла к окну, чтобы проверить уехал ли Лауритцен. Увидев его машину и то, как он одной рукой держал руль, Гита смущенно улыбнулась, после задвинула шторы и направилась в ванную комнату, предвкушая, как завтра — уже сегодня — Мадс заедет за ней.
┈───ᗊ───┈
На следующий день Мадс и правда заехал за Гитой, причем гораздо позже, чем начинался рабочий день. Блом даже хотела возразить, мол, так много предстояло работы, а они только к десяти утра подъехали к архиву. Однако, пораздумав, она поняла, что вообще-то выспалась, несмотря на то, что ставила будильник на семь тридцать утра, и когда рука дотянулась до телефона, чтобы отключить его, продолжила спать. В итоге второе пробуждение случилось не от будильника, потому что Гита больше не заводила его, а от звонка Лауритцена, который позвонил в восемь тридцать и предупредил, что приедет через сорок минут. Если бы не он, Блом с вероятностью девяноста и девять процентов проспала бы в тот день работу. Архив практически всегда пустовал. Редко, кто приезжал, чтобы просмотреть бумаги с документами старых, нераскрытых или вовсе брошенных дел. Даже казалось, что нос улавливал частички пыли — они залезали внутрь, отчего присутствующие часто чихали. Да, убирались здесь не так часто, как хотелось бы, но на это он и архив. Пару настольных ламп и тусклый свет в люстрах заставлял напрягать глаза, потому Гита с каждым днем склонялась над столом и документами, которые по ее мнению могли помочь делу с похищением детей, все ниже и ниже, пока очки с переносицы окончательно не съезжали на кончик носа — только тогда она выпрямлялась, и спина при этом хрустела так, что, казалось, этот звук отдавался от стен и еще некоторое время витал по помещению. Все три дня, которые Гита решила провести в обнимку с документами, Мадс заезжал за ней утром, предварительно сказав время выезда или, опять же, позвонив с утра вместо будильника — Блом могла так и привыкнуть к тому, что теперь ее будильник — Лауритцен. Однако сегодня что-то изменилось, и Гита проснулась от противной мелодии, которая не стояла на входящих вызовах. Сперва она нахмурилась, когда поняла, что это — не Мадс, но потом быстро отбросила о нем мысли, потому что у него могли быть и свои неотложные дела, о которых полицейской ассистентке лучше не знать или нельзя знать; во всяком случае, это — не ее дело. Когда Блом приняла душ, позавтракала, оделась — на улице светило, наконец-то, солнце — вызвала такси и доехала до архива, нашла себя на мысли, что без Мадса она не зайдет в архив, так как ей пока никто не выдавал пропуска. Такси уехало, и Блом осталась стоять на улице, не зная, что делать, потому что казалось, что она почти добралась до сути, нашла нужные документы и нераскрытое дело, которое бросили в архив несколько лет назад. Гите не хотелось возвращаться в офис и тупо ждать — в принципе не очень-то умела это делать, но… что теперь? Охранник запросит пропуск. Красивые глаза явно не сработают, хотя насчет красивых можно было поспорить — даже за несколько дней, за которые Блом выспалась, синяки под глазами не ушли. Гита тяжело вздохнула и подняла взгляд к небу. Солнце слепило, и пришлось закрыть глаза. Ей было отчасти плевать, что она стояла так посреди улицы, а рядом проходили люди. Даже если человек на секунду или минуту обращал внимание на странное поведение незнакомки, после, как заворачивал за угол или просто проходил прямо, тут же забывал о ней — у каждого своя жизнь и свои тревожные мысли. Никому нет до вас дела. Спустя пару минут, когда Блом отчаялась, открыла глаза и развернулась, чтобы пройти на остановку, надеясь, что начальство простит за опоздание, телефон в сумке издал звук входящего сообщения, и Гита поспешила достать его, почему-то думая именно про Мадса. От кого: Лауритцен Доброе утро, Блом. Прости, забыл сказать, что в твоей сумке лежит секрет, который принадлежит мне, но на сегодня — он весь твой. Гита в очередной раз свела брови к переносице, сперва вообще не понимая, что это значило, однако все же заблокировала телефон, сунула его в карман кожаной куртки и стала рыться в сумке, где… лежал пропуск в архив с именем старшего помощника полицейского. «Он весь твой», — пронеслось в голове Блом, но по какой-то причине она подумала не о пропуске, а о… Мадсе. Гита мотнула головой, чтобы не слишком зацикливаться на этом, хотя в одно мгновение показалось, будто бы Лауритцен стоял рядом и говорил на ухо эти слова, а не написал в сообщении. Вероятно… этого Блом на самом деле и хотела, однако все равно боялась признаться самой себе, что за те дни, которые они с ним провели буквально бок о бок, лазая по папкам архива, явно сблизилась с Мадсом, впрочем, как и он с ней. Времени оставалось не так много, хотя, если так подумать, то можно было снова проработать всю ночь, тем более, когда рядом не было человека, который пристально следил за этим и чуть ли не отдавал приказы, мол, пора заканчивать рыться в бумагах и уделить хотя бы немного времени себе. Блом никогда бы не подумала, что Лауритцен являлся таким человеком. До их сближения она считала его тем еще работягой, хотя, если бы Мадс не спал ночами, то не выглядел бы так… Гита остановила очередной поток мыслей, причем совершенно не тех, которые должны были крутиться, и резко открыла дверь в архив — охранник странно взглянул на нее, когда она показала пропуск старшего помощника полицейского, но не стал задавать вопросов. Запах старых книг, бумаг и дерева с краской снова забил нос, но за те несколько дней Блом почти привыкла, потому, как по началу, более не морщилась и не зажимала нос; кажется, даже чихать перестала. Она прошла внутрь, дверь за ней громко хлопнула, но Гита не вздрогнула, лишь сняла кожаную куртку и повесила на вешалку, стоящую рядом со входом, после чего взглянула в зеркало и поправила очки на переносице. Чаще она носила линзы, но глаза от них уставали быстрее, да и сохли. Темные короткие волосы небрежно лежали на плечах, поэтому Гита достала из сумки длинный карандаш, который в последнее время предназначался только для этого, и, закрутив руками из сперва сделанного хвоста пучок, воткнула его в волосы, надежно закрепляя прическу. Предстоял тяжелый день с очередным копанием в делах, только сегодня Блом совершенно одна. На одном из старых и потертых рабочих столов, который стоял уже еле-еле на покореженных ножках, с каждым часом все больше и больше появлялось папок, которые Гита доставала с пыльных полок. Возможно, стоило по очереди просматривать их, но это, наоборот, ей казалось дополнительной работой, потому решила, если мельком видела, что в деле проскакивали слова «похищение» и «дети», сразу брала в охапку, чтобы точно не упустить. Не то чтобы папок было действительно много, но ведь все материалы необходимо было прочитать и проанализировать, а еще сопоставить с настоящим делом, которое вообще-то не требовало отлагательств. В этом сильно бы помог Мадс, но сегодня, как на зло, его здесь не находилось. «Где ты, когда так нужен?», — в один момент пронеслась мысль у Блом, и она снова вытащила папку с полки, чуть не свалив остальные на себя, так как та стояла слишком высоко, а рост Гиты не позволял дотянуться до более высоких полок. Тяжело вздохнув, она направилась к рабочему столу, на котором вот-вот не будет хватать места, но сейчас это — не главное. Вся голова должна была быть забита именно работой и делом, которое не давало покоя нигде. Гита довольно впечатлительна, хотя, если выезжала на осмотр места преступления, могла совладать с эмоциями и чувствами, зарывая их внутри себя. Однако жизни людей действительно волновали ее, потому она не могла все так оставить — на произвол судьбы, надо было докопаться до сути и найти тех, кто причастен к горю. Дверь в архив неприятно скрипнула, когда Лауритцен все же приехал к зданию — вопреки противоречиям, которые с каждым проведенным днем с Блом, лезли в голову. Мадс думал, что сейчас к нему выбежит ПА с удивленными глазами, мол, кто в такое время зашел в старый архив, но… услышал лишь шелест бумаги и то, как какая-то папка, видимо, сдвигается со своего места, а это означало одно — Блом снова заработалась и теперь не слышала ни то, как открылась и скрипнула дверь, ни то, как Лауритцен прошагал дальше, повесив практически идентичную кожаную куртку на вешалку рядом с курткой ПА. Не успел он подойти к столу, уже заваленному папками, как Гита собственной персоной вышла из-за стеллажей, неся еще одну папку в руках, причем, кажется, самую большую и тяжелую из всех. И снова она не заметила его, не повернула голову и даже мельком не взглянула. С одной стороны, Мадс поражался тому, как Гита умела вовлекаться в дело — как говорилось, опускаться в омут в головой. С другой же, это пугало по причине того, а вдруг это был бы не он? Не старший помощник полицейского, а кто-то другой, например, тот, кто хотел причинить вред? О чем Мадс снова вообще думал? В руках он держал два стаканчика кофе и маленький пакет с небольшим угощением для Гиты, из-за которого, как Лаурицтен узнал, она готова была оторваться от работы. Мадс все еще неподвижно стоял напротив стола и ПА, которая склонилась над папками и что-то читала на них, выискивая нужную информацию. Одной ладонью она оперлась о стол, а второй поправляла темные пряди волос, заправляя за ухо, и Лауритцен нашел себя на мысли, что хотел бы сделать это сам. Вот опять. — Блом, — ему просто необходимо было прийти в себя, чтобы не натворить дел, однако выходило паршиво. На удивление она тут же отвлеклась: выпрямилась и даже вздрогнула, затем повернула голову в сторону Лауритцена, который так и не сдвинулся с места. — О, ты… — неловко произнесла Гита и поправила рубашку, которая, как ей показалось, сдвинулась в сторону. С недавних пор оба пришли к выводу, что лучше перейти с «вы» на «ты», но все равно никто из них еще не привык к этому, а Мадс так и продолжал звать ПА по фамилии, впрочем, как и сейчас он это сделал, будто, если позовет ее Гитой, что-то кардинально изменится, и, возможно, так оно и правда могло случиться. — …здесь, — медленно продолжила Блом и перенесла вес тела с одной ноги на другую, будто чувствовала себя не в своей тарелке и будто встретила Лауритцена не спустя день, а спустя месяц, а то и больше. — Рано утром был срочный вызов, поэтому я не смог бы заехать за тобой, да и думал, что сегодня вряд ли помогу в архиве, — объяснил Мадс и все же подошел ближе к Гите, поставив на подоконник кофе и крафтовый пакет. — Но… ты же видела мои сообщения? — немного склонив голову вбок и посмотрев прямо в глаза ПА, спросил он. Сообщения? Блом читала только одно, а потом убрала телефон в карман кожаной куртки и, кажется, больше не доставала, чтобы не отвлекаться от работы, да и вовсе поставила его на беззвучный режим. Она помотала головой и решила обогнуть Лауритцена, чтобы пройти к вешалке. Он же, в свою очередь, проследил за ней. Достав телефон, Гита поняла, что Мадс следом, через две минуты, прислал еще одно сообщение. От кого: Лауритцен Не уходи домой одна, я постараюсь приехать, чтобы отвезти тебя. Не уходи домой одна… Гита вдруг поняла, что теперь это вовсе не похоже на джентльменские замашки. Это… забота? Мадс по какой-то причине боялся, что ПА кто-то навредит. Но кому как не ему знать, кто мог скрываться в вечерней и ночной темноте за углами зданий, в подворотнях и даже подъездах. Впрочем, Гита тоже не отставала и, каждый раз возвращаясь после работы домой, стискивала зубы и надеялась, что все обойдется, и она спокойно дойдет до подъезда и поднимется в квартиру, выдохнув. Было довольно неожиданно осознать, что между ними — они оба понемногу понимали это — уже не просто рабочие отношения. Явно что-то большее и не требующее отлагательств. Однако у каждого находились отговорки, личные проблемы, травмы и… границы, построенные в разуме — именно они не давали взаимодействовать вместе с сердцем, из-за чего возникал конфликт, и болело где-то там, внутри грудины, да так, что было тяжело вздохнуть. — Наверняка я бы увидела, как только собралась бы уходить, — сглотнув и неловко подойдя обратно к рабочему столу, тихо произнесла Блом. Лауритцен отчего-то засомневался в ее словах, будто, даже если бы она увидела его сообщение, то либо написала, что уже доехала до дома на такси, либо вовсе не стала ничего отвечать и, опять же, уехала бы. — Что это? — Гита убрала телефон в карман брюк и опустила взгляд на крафтовый пакет, затем потянулась к нему, чтобы придвинуть ближе к себе. — Только не говори, что… — с неким замешательством начала она, и Мадс загадочно улыбнулся, пожав плечами. — Лауритцен, ты явно не хочешь, чтобы я сегодня закончила работу, — со смешком сказала Блом и достала из пакета сливочное печенье с имбирем. — Это лишь подкрепление перед тем, как мы опустимся с головой в работу и станем копаться в том, что ты отыскала, — объяснил Мадс без всякой задней мысли и уселся на стул за рабочий стол, пытаясь отодвинуть все папки в одну сторону, чтобы спокойно выпить кофе и чтобы Гита перекусила. — Ты запомнил, — она села напротив и достала еще одно печенье, так как первое растворилось во рту слишком быстро, а вместе с латте — еще быстрее. — О печеньях, — уточнила ПА, однако это не требовалось, потому что Лауритцен и без того понял, что она имела в виду. Как он мог не запомнить? Мадс обращал внимание буквально на все мелкие и большие детали, которые замечал за Гитой. Теперь он точно мог сказать, что, когда Блом что-то не нравилось, она кривила губы. Когда Блом была не уверена, она терла висок указательным пальцем, будто так должен был прийти верный и правильный ответ. Когда Блом приходила на работу, ее темные волосы были распущенными всего каких-то нещадных пять минут, потом же она завязывала их в пучок и вставляла внутрь карандаш, совсем как сейчас. А еще… когда Блом разговаривала с ним, либо прятала глаза, отводя в сторону или на рубашку Мадса, либо опускала на его губы, и в такие моменты Лауритцен молился, чтобы не сорваться. — Да, запомнил, — непринужденно ответил он и отпил кофе, пытаясь не рассматривать лицо Гиты, которое в данный момент светилось от радости, будто ей купили не печенья, а что-то более ценное и дорогое. — И магазин был как раз по пути, — оправдание, причем наглое: Мадс объехал несколько магазинов, чтобы найти любимое печенье Гиты. Блом лишь кивнула, и они в молчании продолжили пить кофе, изредка на несколько секунду сталкиваясь взглядами. Когда кофе кончился, а пакет с еще несколькими печеньями был отодвинут на подоконник, ПА объяснила, что конкретно искала и нашла и что необходимо было просмотреть, затем, желательно, записать, чтобы не забыть. Мадс же знал, как правильно работать с данными из архива, потому ему часто приходилось поправлять Гиту и наставлять на путь истинный — все же его опыт бесценен, так как он работал дольше. Папка за папкой, но ничего нужного не находилось, и это каждый раз расстраивало Блом, ведь сегодня она планировала отыскать хоть что-то, что помогло бы сдвинуть дело с места. Гита даже поделилась всеми тонкостями с Мадсом, надеясь получить совет. И на самом деле долго не решалась на это, ведь не хотела выглядеть в его глазах слабой. Однако Лауритцен не считал просьбу о помощи слабостью, наоборот, это показывало зрелость человека и то, что он готов был принять свою неопытность. — Это последняя папка?! — недовольно возразила Блом, когда подвинула на центр рабочего стола толстый том. — Ты же понимаешь, что в архиве может ничего и не быть? Возможно, что похожих дел никто не вел… — Мадс хотел поддержать, но вышло наоборот, и Гита уронила голову на руки, затем потерла ладонями лоб. — Я чувствую, что что-то должно быть, — устало проговорила она. — Посмотрю еще, — вдруг всполошилась Блом и резко встала из-за стола, направляясь к дальним стеллажам архива, откуда еще не доставала ни одной папки. Лауритцен проследил за ней взглядом, после вовсе потерял из виду — слышались лишь тихие шаги, из-за которых неприятно скрипел пол, оповещая, что Гита до сих пор не остановилась, а шла дальше и дальше. Некоторое время он просто слушал то, как шуршали папки на полках и как тихо ПА ругалась, наверняка думая, что никто, кроме нее, не слышал этого, но Мадс изредка усмехался от ее нецензурной лексики — казалось, ей вообще не шла она, а потом Лауритцен услышал то, как, вероятно, Блом хотела подвинуть лестницу, чтобы достать с помощью нее до верхних полок, поэтому ему пришлось встать и дойти до дальних и самых высоких стеллажей, уже наблюдая картину того, как Гита поднялась по лестнице и теперь тянулась к папке, стоящей на верхней полке, но едва доставала. — По-твоему я здесь просто так? — немного недовольно поинтересовался Мадс, сложив руки на груди и оперевшись о стеллаж плечом, наблюдая за неумелыми движениями ПА. — Думала, ты займешься последней папкой, — едва пожав плечами, ответила Блом и снова потянулась к стеллажу. Мадсу было крайне интересно, что из этого выйдет, потому он не собирался так скоро приходить на помощь, а просто стоял и наблюдал за очередными неудавшимися попытками. В один из таких моментов, когда Гита перенесла вес больше на левую ногу, лестница дернулась и поехала по скользкому полу в другую сторону, из-за чего Блом вскрикнула, пытаясь при этом удержаться на месте или ухватиться за полку, но… приземлилась в сильные руки Лауритцена, который молниеносно среагировал и сделал шаг в сторону падающей Гиты. Сцена явно походила на фильм или даже сказку, когда принц на белом коне держал принцессу в руках после схватки со злым драконом. Однако… это была жизнь, реальная жизнь — их жизнь. Глаза смотрели в глаза. Что Гита, что Мадс застыли и могли лишь рассматривать друг друга, будто только сейчас, в этот момент поняли, кто перед ними находился. Не полицейская ассистентка и не старший помощник полицейского, а всего лишь Гита Блом и Мадс Лауритцен — два человека, у которых появились взаимные чувства, и до этих минут оба боялись признать это. — Это было… — замялась Блом и поджала губы, — …неожиданно, — все же сказала она. Мадс кивнул и понял, что нужно опустить Гиту на пол, хотя вес ее тела был настолько мал, что он вовсе не устал держать ПА на руках, поэтому, возможно, простоял бы с ней так еще долгое время. Однако все же поставил ее на ноги и так, что Блом оказалась повернута к нему лицом. Она была такой маленькой и хрупкой, а он… высоким и на первый взгляд грозным и строгим, но в отношении нее… все менялось. Менялось настолько, что сейчас Лауритцен больше не желал отступать, делать шаги назад, сомневаться и строить теории, а еще слушать разум — только сердце. И сердце шептало, чтобы он подошел ближе, ведь, когда опустил Гиту, сделал шаг назад, как будто обжегся. Затем сердце шептало, чтобы он дотянулся рукой до небрежного пучка, точнее до карандаша, который держал его. Блом с замиранием сердца следила за каждым телодвижением Мадса: за его мимолетными взглядами на ее лицо и… губы, за тем, как он нервно сглатывал, и кадык при этом дергался, за тем, как одна его рука оперлась о стеллаж, в то время как другая медленно вытащила карандаш, и волнистые пряди волос распались по хрупким плечам, но… Лауритцен не убрал руку, оставил на том месте, где практически касалась шеи Гиты. Если прямо сейчас он решится дотронуться до уже бешено пульсирующей венки, то никто и ничто не остановит Мадса, впрочем, так думала и ПА. Шелковые пряди едва щекотали тыльную сторону ладони Лауритцена. Ему нравилось, когда Блом распускала волосы, и всегда следил в такие моменты за ней. Сейчас же секунды превратились в минуты, а минуты могли бы превратиться в часы. Не выдержав, Мадс аккуратно дотронулся пальцами до нежной кожи, и Гита вздрогнула — и ожидала, что это все-таки случится, и в то же время нет. Он прогладил маленький участок шеи пальцами, после вовсе дотронулся всей ладонью, проводя ею назад, к затылку. Гита тяжело выдохнула, и это не ускользнуло от Лауритцена, и все, что он предпринял дальше — склонился к ней и дотронулся кончиком носа ее, смотря при этом в светлые радужки. — Мадс… — прошептала Блом, облизнув губы и опустив взгляд на его теперь так близко находящиеся губы. Ее руки были скреплены сзади в практически замок. Она надеялась, что это могло хоть как-то помочь не прикасаться к тому, кто вот уже несколько недель так сильно искушал, а в последние дни — вовсе сводил с ума. Однако… все цепи и замки открывались сами — под его влиянием. — Гита… — тихо, с хрипотцой в голосе произнес Мадс, и она сглотнула ком, образовавшийся в горле, дабы при этом еще унять ноющую, но одновременно и приятную боль в животе. Кто-то должен был остановиться первым. Кто-то должен был сказать слово против. Кто-то должен был отстраниться и, мотнув головой, уйти, причем быстро и безвозвратно. Но никакого безвозвратно более не могло быть, потому что пальцы Гиты расцепились, и руки дотянулись до шеи Мадса, притягивая его ближе, гораздо ближе — так, что их губы наконец-то соединились, и легкие внезапно наполнились кислородом. Поцелуй не продлился долго. Это было чуть ли не мимолетное касание, длящееся несколько секунд. Гита так решила сама, первой отстранившись, чтобы понять, что не она принудила к близости — к вероятной ошибке. Серые радужки с волнением рассматривали выражение лица Блом, то и дело задерживаясь на приоткрытых губах, от которых теперь не хотелось отрываться. Как говорилось: вкусишь запретный плод один раз, последует и второй, и третий. Казалось, их связь, их симпатия и знаки внимания именно этим плодом и являлись. Запах пыли и старых папок смешивался вместе с приятным запахом крепкого кофе, исходившего от Лаутрицена. От Гиты же приятно пахло свежестью и утренним дождем, несмотря на то, что весь день она пробыла в архиве. — Я сейчас сойду с ума… — мягко переместив руку с шеи на талию Блом, сказал Мадс, на мгновение прикрыв глаза. — Просто поцелуй меня, и все станет легче, — уверенно произнесла та и прогладила ладонями его грудь сквозь рубашку, под которой, как она ощутила, тут же напрягались мышцы. В принципе их тела были напряжены до предела, потому что до сих пор сомневались, а стоило ли делать следующий, более серьезный и… наверное, опасный шаг? Но что если попробовать и пожалеть — лучше, чем не попробовать и так же жалеть? Слова Гиты эхом разносились в голове Мадса, и он решил заглушить голос разума, и послушать только ее — ту, которая вызывала необычные ощущения в теле, и ту, которая отличалась от других, по крайней мере, так виделась Блом ему, а это уже что-то да значило. Лауритцен снова склонился и теперь с жадностью впился в губы Гиты, которая, казалось, только и ждала этого, причем не только сегодня, но и вчера, и позавчера, и… несколько дней назад. Руки Блом сжали серую рубашку Мадса, немного потянув за нее, чтобы его тело практически касалось ее. Она была в восторге от того, как он возвышался над ней, как мог спрятать от гнетущего и страшного мира, прикрыв широкой и крепкой спиной. Сквозь поцелуй, которым они пока что смаковали момент, Лауритцен ухмыльнулся от хватки на себе, но не оторвался от губ Гиты, лишь напирал с каждой секундой сильнее. В один из таких напоров их языки встретились, и оба разрешили проникнуть ими друг другу в рот. Спиной Блом упиралась в стеллаж позади себя. Казалось, еще немного, и он грохнется, руша все на своем пути в архиве, который теперь будет хранить еще одну тайну, и вряд ли кому-то удастся раскрыть и узнать ее — только два человека навсегда останутся в курсе. Поцелуй перерос во что-то большее и сумасшедшее, впрочем, и руки Мадса гораздо свободнее прогуливались по изгибам фигуры Гиты. Та, в свою очередь, нашла маленькие пуговицы на мужской рубашке и смело начала расстегивать одну за другой, чувствуя, как ее бедра и талия горят от прикосновений, сжимающих эти места — хотелось ощутить наверняка горячие ладони на оголенных участках кожи, а не через одежду. Спустя несколько минут Блом дошла до пуговицы, которая находилась под брюками, но не остановилась, лишь прервала поцелуй, а их лбы осторожно встретились друг с другом — дыхание в момент перехватило, потому обоим поскорее хотелось отдышаться — и рваными движениями достала оставшуюся часть рубашки, расстегнув остальные пуговицы, после чуть ли не сорвала ее с плеч и мускулистых рук. Мадс помог Гите освободить себя от рубашки и отбросил ту в сторону, не волнуясь о том, что она могла испачкаться, да и вообще пропахнуть архивом, потому что в данный момент была важна только она — Блом, которая с таким же остервенением освободила себя сначала от черного галстука — черт, как же он шел ей — затем от голубой рубашки — та приземлилась рядом с его, оставляя Гиту в бюстгальтере. Мадс на минуту-другую замедлился, чтобы и перевести дух, и полюбоваться практически обнаженным женским телом. Гита, в свою очередь, не сжималась, не стеснялась. Она была смелой и уверенной, хотя никогда бы не сказала, что удача на ее стороне, если говорить о мужчинах и их отношении к ней. Светлые радужки в ответ блуждали по мужскому крепкому торсу. Блом только могла предполагать, что скрывалось под серыми и синими рубашками, которые носил Лауритцен. Он часто закатывал рукава, и это открывало вид на предплечья, и Гита в такие моменты невольно прикусывала нижнюю губу или внутреннюю сторону щеки, представляя, что бы она почувствовала, если бы Мадс прикоснулся к ней, причем в самых разных местах. От таких мыслей становилось жарко, однако… теперь Блом воплощала мечты в реальность, ведь те самые руки медленно вели по ее телу, поглаживая спину и живот, а губы снова целовали ее губы, смакуя их каждую секунду, растворяя между ними вкус крепкого кофе и сливочного имбирного печенья. Не разрывая поцелуй, оба потянулись к брюкам друг друга, едва сталкиваясь пальцами и усмехаясь. Казалось, настолько быстро никто из них еще не расстегивал пуговицы и ширинки, а еще — не стягивал с себя, а тем более с другого, одежду, однако уже через минуту брюки оказались возле рубашек, и горячие ладони Мадса наконец-то опустились на оголенные участки кожи на бедрах Гиты. Он сжал эти места, и та издала тихий стон ему в губы, приоткрыв рот, когда хотела впустить его язык. Лаутрицен еще сильнее вжал тело Блом в стеллаж позади нее, отчего тот опасно покачнулся, но это не ускользнуло от внимательного взгляда — от такого, как Мадс ничего не могло ускользнуть, убежать, и… его никто не мог обхитрить, разве что Гита, которая в ту встречу, в офисе претворилась, что не помнила то, что пробормотала про архив — это был ее первый шаг навстречу к нему, затем — его, когда он предложил подвезти до дома. Несколько прядей темных волос Мадс намотал на кулак, зарывшись в них ладонью, и легонько оттянул так, чтобы Гита приподняла подбородок и чтобы он смог целовать шею, отстранившись от губ, которые на самом деле хотелось целовать вечность. Блом буквально растворялась в ощущениях, которые ей дарили прикосновения и поцелуи. Все тело настолько расслабилось и в то же время напряглось, что она не могла собрать мысли в кучу, а может, именно в эти мгновение в голове как раз-таки все разложилось по полочкам — все стало предельно ясно, по крайней мере, то, что касалось его. Подушечками пальцев Гита провела по мужскому торсу, спустившись к резинке боксеров, после, оттянув ее, высвободила возбужденный член и ладонью провела по всей длине, слыша хриплый стон, раздавшийся возле уха — Мадс продолжал исследовать ее шею, целуя в местах пульсирующих венок. Когда она еще несколько раз провела рукой вверх и вниз, Лауритцен сильнее оттянул Гиту за волосы и отстранился, чтобы заглянуть в светлые радужки, которые без зазрения совести пялились на него в ответ, изредка переводя взгляд на его тело, кажется из-за этого лишь сильнее заводясь. — Чего ты ждешь? — на выдохе с легкой усмешкой спросила Блом и царапнула ногтями кожу на плече Мадса. Он лишь подозревал, что она готова, но… все стало предельно ясно, когда Лаутрицен проник рукой в нижнее белье Гиты, тут же ощутив влагу на пальцах. Это окончательно сорвало крышу, потому оба через несколько минут остались почти что обнаженными — бюстгальтер обоюдно решили оставить, будто таким образом Мадс планировал исследовать эту часть тела в другой раз. Более никто из них не сдерживался и не останавливался. Прикосновения стали смелыми, а движения рваными и быстрыми, однако именно этого они и ждали, а может, даже отчаянно хотели. Каждый из них: что Гита, что Мадс уже давно фантазировали друг о друге, возможно, мечтали — какого это, когда ее руки обвивают шею и притягивают ближе, ближе и ближе, и какого это, когда его горячие ладони практически стальной хваткой удерживают бедра, да так, что под пальцами оставались красные следы? Губы кусали губы. Язык сплетался с языком. Ногти царапали кожу, оставляя тонкие жгучие линии. Глаза закатывались. Стоны становились громче. Воздух в легких заканчивался стремительнее, чем когда-либо, но Гита хваталась за мельчайшие частички кислорода в атмосфере просто для того, чтобы продолжать дышать и жить, ведь только так она могла почувствовать, как Мадс заполнял ее внутри, как входил до конца — не резко, но и не медленно, как вжимался телом в ее, отчего спина терлась о папки, стоящие на стеллаже, и как ладони скользили по его темным волосам, в определенные моменты сжимая и оттягивая их. Толчки усилились, и Блом простонала громче. Ей казалось, что она вот-вот распадется и наконец освободится, причем от всего, что так тревожило раннее, но теперь явно ушло на далекие вторые планы, и рядом остался только он. Мадсу, с одной стороны, чертовски хотелось закончить вместе с Гитой. С другой же, ни он, ни она не насладились друг другом, потому он уменьшил напор, двигаясь теперь гораздо медленнее, при этом прикусывая кожу на шее Блом, которая склонила голову вбок. В одну секунду сильные руки развернули Гиту грудью к стеллажу и, прогладив ее спину, нажали на поясницу, отчего та прогнулась. Лауритцен сжал ее ягодицы и склонился, оставляя поцелуи на позвоночнике. В то же время член снова раздвинул стенки влагалища, и Мадс вошел на всю длину, на секунду останавливаясь, ощущая, что в этой позе совершенно другие эмоции: и у него, и у Гиты, которая резко втянула воздух в легкие и сильнее сжала полки стеллажа — до белых костяшек. Теперь он не собирался останавливаться, не собирался думать — лишь сходить с ума, и желательно по ней и от нее. От того, как Блом стонала. От того, как выгибалась. От того, как позволяла прикасаться к себе и сжимать кожу. От того, как забывала обо всем и всех, кроме него. Будучи уже практически на пике и на сумасшедших толчках, которые Гита чувствовала в себе и от которых тепло разливалось по телу, наполняя его энергией, Мадс приподнял ее подбородок — аккуратно и так, чтобы ни в коем случае не сделать больно — после чего дотянулся второй рукой до клитора, который требовал внимания, и нажал пальцем. Блом открыла рот шире, выпуская самый протяжный стон, заполняя им практически все помещение архива. Это были последние грубоватые толчки, в которые Лауритцен повернул лицо Гиты в сторону и поймал ее губы, затягивая в поцелуй и едва ли сжимая пальцами подбородок, удерживая в таком положении. Рваный выдох, который издал Мадс следом за Блом вкупе с низким стоном отдался от стен и осел в ушах, затем их тела расслабились, но сильные руки на дали Гите свалиться с ног — лишь сильнее удерживали возле себя, и та была благодарна за эту поддержку, потому что голова шла кругом, и все, чего хотела ПА, — хотя бы еще несколько минут ощущать тепло Мадса возле себя, и он не был против этого.┈───ᗊ───┈
Гита поправила растрепанные волосы и, застегнув последнюю пуговицу на голубой рубашке, после взяв в руки галстук, не став надевать на шею обратно, оперлась спиной о стеллаж, у которого несколькими минутами назад произошло то, о чем она только мечтала и представляла в самых смелых фантазиях. Ноги не держали, потому Гита приняла решение усесться на пол, и плевать, что он был грязным и пыльным, ведь теперь все ее мысли занимал Мадс и то, как он целовал, входил, вел пальцами по коже, затем сжимал, сжимал и еще раз сжимал. Блом все еще чувствовала на некоторых участках кожи покалывание и надеялась, что оно вовсе не пропадет, потому что это — лучшее, что с ней случалось за последние несколько лет, и именно это дало новую силу и мотивацию двигаться дальше, точнее… он. — Ты все еще здесь? — раздался мужской голос сбоку, и Гита вздрогнула, так как ушла в себя, закрыв глаза, видя перед ними нелестные картинки. — Вероятно, кофейня не так далеко, как я думала? — издала смешок она, но все равно не стала подниматься с пола, только указала взглядом на место рядом с собой, и Лауритцен, подойдя, опустился на корточки, передавая стаканчик с кофе Гите, а свой поставив на пол, чтобы сперва сесть поудобнее. Архив утопал в освещении тусклых старых ламп, которые могли в любой момент погаснуть, оставив его гостей без единого источника света. Теперь тишина окутывала со всех сторон, и только два человека не собирались покидать пределы архива, по крайней мере, так думала Блом до того, как приятный басистый голос задал вопрос: — Переночуешь у меня? И Гита, не раздумывая ни секунды, смотря в серые радужки, согласно кивнула, смущенно улыбнувшись.
