Краска для волос

— Хокаге опять ушёл прогуляться? — новый охранник вступает на пост. — Да, как всегда, — отвечает сдающий. — Пусть отдохнёт. Хотя бы видим его не только по праздникам, как предыдущих. — И не в баре с документами, как Цунаде, — кивает пришедший. — А он же один уходит? — Да, даже Анбу запрещает за собой следовать, насколько слышал. — Странно как-то. И не грустно ему одному? — Это же Хатаке Какаши. Думаю, ему и так нормально, — кивает шиноби. — Ладно, пойду я уже. Бывай, и чтобы мышь не проскочила, — наигранно строго наказывает сменщику. И улыбается. Какаши уходит дальше от деревни. Его цель — маленький заброшенный домик в лесу. Он не знает, кто его построил, кто там жил, как и даже когда, но сделал это человек явно нелюдимый. На домик даже случайно напороться сложно, все тропы ведут мимо, в обход, а даже если сойти с тропы, потемневшая замшелая древесина сливается с лесным ковром, вплотную подступившие деревья прикрывают потенциальное убежище густыми ветвями, крыша и стены увиты плющом, да и сам лес в этой части плотнее, будто специально охраняет. Удивительно, как хибара ещё держится. Но Какаши помнит дорогу. Каждый месяц бывает там, уже наизусть выучил необходимые паттерны-ориентиры. Поваленное прогнившее дерево, причудливо изогнутая толстая ветвь второго, гигантский старый древесный гриб на стволе третьего, вытянутое косое дупло в четвёртом. Мозг уже вычислил то, на что стоит обращать внимание, что неизменно при любом времени года. Путь не слишком длинный. Пара правильных поворотов и едва заметных проходов между плотно стоящих деревьев. Какаши идёт быстрым шагом, но не прибегает к классическим для шиноби пробежкам по ветвям для ускорения. Суета ни к чему, да и так он точно проскочит мимо и потеряет больше времени в попытках вернуться. Он знает, что тот, кто его ждёт, уйдёт только с рассветом. Это уже не просто традиция — ритуал. Глаз цепляется наконец за едва заметную разницу между живым стволом и выщербленной сухой корой. Какаши на месте. Он толкает дверь и входит. И внутри, как обычно, едва прикрытый присутствием человека запах сырости и заброшенности. Какаши проходит глубже в подёрнутую сумраком комнату, достаёт из кармана тюбик краски. Обито сидит в тёмном углу в скрипучем старом кресле и не двигается. Совсем как и месяц назад. Ничего не поменялось. Как будто бы и не уходил никуда. Как будто у Какаши есть две параллельные жизни: должность Хокаге с усталостью по вечерам и сном, и в двадцать девять раз меньшее, но от того не менее важное, время, проведённое тут с призраком прошлого, который умеет быть неподвижным настолько, что под ним не скрипнет мебель, которая, скорее всего, старше их обоих вместе взятых. Какаши улыбается мягко под маской. Обито фокусирует взгляд на вошедшем и улыбается в ответ. Он ничуть не изменился: загорелая кожа мешается с белой, обтянутой швами шрамов, глаза пронзительные. Совсем как эта лачуга — непонятно как, но держится. И разве что угольно-чёрные волосы побелели у корней. Но ничего, это поправимо ведь. Обито без слов встаёт, перетаскивает кресло, чтобы Какаши было удобнее, снимает плащ и водолазку, чтобы не запачкаться. Грудь его — такая же помесь бесчувственно белого с мягким живым охристо-бронзовым. Какаши заходит за спину, снимает верхнюю одежду, оставляя майку, которую не жалко если что, выуживает когда-то купленные инструменты, растягивает перчатки по ладоням. Они даже не поздоровались, но это не так уж и важно, если по ощущениям даже не прощались. Какаши выдавливает краситель в миску, набирает кистью немного. — Как дела в Конохе? — Всё как обычно. Жители пытаются перессориться в попытках решить, нужен им ремонт прилегающих к главной улиц или новый сквер; Даймё затягивает финансирование, ссылаясь на перемирие после войны, а генины ловят кошек. — Кошек? Ещё какая-то кошатница решила помогать Хокаге с заданиями для свежевылупившихся? — Нет, просто уличные плодятся, — Какаши остановился ненадолго, нанося первые мазки на белёсые полосы у самой кожи. — Ты же знаешь, много гражданских, да и не только, из Конохи уехало после войны. А кошки остались. — Безответственные, — фыркает Обито. Какаши молчит в ответ, продолжает своё нехитрое занятие. Мазок за мазком, слой за слоем. Это началось почти с первой встречи. Когда-то в этом домишке висело старое с пятнами и неровностями зеленоватое зеркало. Обито каждый раз кривился, когда видел себя в нём. Отшутился, что, в отличие от Какаши, ему седина совсем не к лицу, выглядит как старик. Какаши предложил красить волосы. И снял зеркало. Он и сам знает, что это глупо и вряд ли поможет. Но так будет лучше. Мазок за мазком, слой за слоем. Обито наклоняет голову, чтобы было удобнее. — Уже выбрали седьмого? — Думаю, он сам себя выбрал, — усмехается Какаши. — Наруто? — А кто ещё? Он заслужил этот пост больше, чем я. — И на какую дату назначен твой выход на заслуженную пенсию? — Ему нужно ещё подрасти, так что тебе придётся потерпеть. Обито в наигранной детской обиде кривит губы и брови хмурит. — Это всё равно случится рано или поздно. Просто у Наруто пока один ветер в голове. — И шило в заднице. — Не без этого, — Какаши подталкивает Обито наклониться в другую сторону. — А как там Саске? — Путешествует. Охотится на нукенинов для других деревень. Иногда подрабатывает в странах без своих шиноби. Но он редко со мной выходит на связь. А с Конохой он что, не связывается? — С властями тоже редко. Может, пишет сразу Наруто или Сакуре. — Слышал про Сакуру. И что Саске больше не последний Учиха, — Обито усмехается. — Официально. — Да. У них родилась здоровая девочка, которая унаследовала ваши глаза. Но клан это всё равно не восстановит. — Так даже лучше. Подумай только: клан Учих знает уже минимум троих массовых убийц — Мадару, меня и Итачи. — Только Итачи ваш клан же и вырезал. — Эти глаза всё равно не приносят счастья. Сам же прекрасно знаешь. — Мои проблемы были вызваны отнюдь не шаринганом. — Так уж уверен в этом? — Обито оборачивается, вглядывается в два чёрных глаза двумя красными. — Твоя жизнь стала спокойной только после того, как ты лишился шарингана. — Просто совпадение, — вздохнул Какаши, ладонями снова поворачивая чужую голову в нужное положение. — А как новое поколение? — Обычные дети. Учатся ещё, рано говорить. Но я уверен, что они справятся, — «и без нас» остаётся невысказанным. — Будем надеяться. Какаши убирает кисть. Он закончил. Осталось подождать и смыть. И можно будет сказать, что основная цель этой встречи достигнута. Хотя оба понимают, что это не так. Грёбаные волосы лишь предлог, и очень удобный, надо сказать. Обеспечивает регулярность, диктует максимальный срок перерыва. Всё что угодно, лишь бы не пришлось быть искренним до конца. Уже слишком поздно. Настолько, что что-то от этой искренности сломается безвозвратно. Они уже оба не молоды, у обоих за плечами трагедий столько, что хватит не на одну жизнь, не нужно больше. Лучше задёрнуть дымкой поверхностности и неважности, скрыть от себя в первую очередь, что это может значить нечто большее. У них ничего в этой жизни не осталось. И лучше даже про себя не добавлять «кроме этого». Иначе дорожить начнёшь больше и разобьёшься. Сколько бы ни пытались сами контролировать свою жизнь, всё равно же утечёт сквозь пальцы. — Какаши, — тихо зовёт, разрывая осадившее комнату бездействие, и рукой слабо тянется за спину. Какаши подходит ближе, вглядывается в пустоту чужих глаз, пока она не кристаллизует из себя проблеск чего-то из глубины. И снова замутняется горечью и улыбкой. Обито усмехается криво, опускает голову, ладонями обхватывает чужие ноги чуть выше колен и устало-насмешливо утыкается макушкой в майку. — Эй! Ты чего? — и слабой усмешки хватает, чтобы вспомнить, что плевать ему на эту майку, и если на коже останется чёрное пятно — тоже плевать. Он кладёт руки на затылок, упёрто строго выше линии волос, мягко перебирает пальцами, вслушиваясь в чужое дыхание. — Как думаешь, что бы было, если бы… — голос запнулся, потонул во вздохе усталости, в звоне тишины, накаляющейся, чтобы выделить нужные слова, о которых Какаши никогда не просил, но которые Обито должен сказать. — Что было бы, если бы я не устроил всего этого. Какаши переплёл пальцы с локонами, зажмурил глаза посильнее. Ну конечно, война, что же ещё. Это то, что до конца дней будет ходить по пятам, что одна, что вторая, то, что всегда присутствует в комнате, даже если остался один, то, что пробирается под веки, настойчиво давит виски тёмной ночью. Одна жена для всех прошедших её и последняя любовница для тех, кто не смог. — Ты не мог сопротивляться их планам. Ни Мадары, ни Зетсу. Ты же и сам поверил их обещаниям, — прикушенная губа. — Мне не в чем тебя винить. — Я мог вскрыться после любого испытания, что Мадара мне готовил, — он обхватывает ноги плотнее, прижимает к себе, игнорируя любые вызываемые неудобство, как обезьяна, ухватившая ветку, потому что внизу и вода, и огонь, и львы с ягуарами до кучи. — Ты верил. Любой бы поверил на твоём месте. — Какаши, — и голос снова замирает в нерешительности. — Ты — последнее, что у меня осталось. Голос подрагивает. Какаши присаживается на колени, обнимает за плечи. Самого трясёт внутренне, пока чужие руки в бессилии соскальзывают вниз. Потому что Какаши чувствует в порывистом дыхании, что Обито готов разбиться, но Какаши не готов. Он не готов остаться один на один со всеми этими шрамами. Они уже давно срослись ими, сплавились в одного человека в двух телах, причудливо переплелись, перемешались и разделились внешне, что одновременно и негатив, и зеркало. Какаши гладит чужие плечи, спину, измазывает щёку и собственные волосы в краске и слушает дыхание. — Я благодарен тебе, что ты не умер. Я благодарен, что ты вернулся, — произносит шёпотом, коря себя за то, что так хочется выпалить. Он не хочет обречь Обито на существование ради себя. — Я не хочу уходить снова. Может, я просто останусь здесь? Ты же Хокаге, можешь посылать мне генинов с какой едой или просто для компании, а я буду притворяться безумной старухой, — Какаши слышит усмешку в чужом голосе. Он собрался, успокоился, но внутри всё равно тянет и ноет. И нет такого ирьёнина, что способен вылечить. — Тебе очень пойдёт эта роль. — Эй! Я вообще-то ещё мужчина хоть куда! — наигранно возмущается Обито, находя силу в руках поднять и прижать и так прижимающееся тело. Какаши смеётся. Обито живой несмотря на горький привкус приступа. А значит, ещё будет жить. — Иди голову мой, мужчина, — улыбается с мягким прищуром. — Ты ставишь под сомнение мою мужественность? — игриво смотрит Обито. — Ни в коем случае. Какаши подталкивает широкую спину в открывшийся проём. Сам опускается на освободившееся место устало, стягивает перчатки. Бросает их подальше. Заберёт на обратном пути да выбросит, нечего лишний раз захламлять ни это место, ни лес вокруг. Что если кто-то найдёт и задумается. Даже думать не хочется, лучше просто делать. Обито возвращается, с волос капает вода, свободная майка опять вымокла наполовину и уже начинает пропитываться ниже. Какаши встаёт, берёт прихваченное полотенце и принимается обтирать тщательно мокрые волосы. — Ками, Какаши, что ты как мамочка? Ты же знаешь, что я не заболею, — он кладёт свои ладони на чужие, но Какаши упорствует с серьёзным видом. — Если это вдруг случится, я не знаю, что смогу сделать, поэтому проще не допустить. — Ладно-ладно, — смеётся Обито, но не опускает руки, вместо этого приближается на полшага, мягко обхватывает чужое лицо. Какаши не носит маску, когда они одни, чем невольно вызывает замешательство той части Обито, которая никогда этого не видела. Того, что от неё осталось. — Мешаешь, — хмурится Какаши. — Очень жаль, — улыбка тянет складки шрамов, выходит кривой, но достаточной, чтобы Какаши просто опустил уже наконец полотенце, пока не выдрал в попытке высушить всё, что только что покрасил. — Ты просто большой ребёнок. — Да, огородное пугало-сама, меня так зовут. Обито держит лицо напротив, поворачивает голову, намекая, что пора бы уже поднять глаза. Какаши выглядит уставшим, кожа посерела от бесконечной кабинетной работы, а под глазами залегли тени. Наверняка последние дни уработался, чтобы позволить себе выходной. Но сейчас Какаши только его, и никто их не потревожит. И несмотря на вечно холодные глаза, Обито видит, что в них не только холод. Он приближается, касается губ, прикрывает веки. В сторону летит уже ненужное полотенце, и чужие руки обнимают нежно. Слишком нежно. Как будто это не двое видавших виды бойцов, а пара подростков, касающаяся своих первых любовей. В каком-то смысле это даже верно. Рин была музой, идеальной на расстоянии, которое не суждено было сократить. А у Какаши просто не было ни сил, ни времени на все эти глупости. Глупость нашлась неожиданно и осталась лишь для него, умерев для всего остального мира. Обито толкает в грудь вглубь комнаты, Какаши отступает послушно, тянет за собой. Здесь даже постели нет, только старый футон, который в одну из ночей притащил Какаши. — Сегодня я сверху. — Это ещё почему? — Потому что с моей сидячей работой спина отвалится, а у тебя, считай, здоровый образ жизни. Обито смеётся в чужое плечо. — Ну да, конечно, морозить жопу по лесам и сидеть в Камуи очень здорово. Какаши берёт за плечи и отодвигается, в глаза заглядывает с укоризной. — Ну, может, не по лесам и Камуи, — вздыхает. — Нормально я живу, мам. — Обито, ты большую часть времени один, тебе нужно быть ответственней. Тот открывает рот в ответ, закрывает сразу же, смяв губы и притупив взгляд в плечо Какаши. — Да, ты прав, — наконец произносит с усмешкой. — А теперь давай уже перейдём к чему-нибудь поинтереснее. Он тянет за собой за руку, укладывается на потёртый футон. Какаши следует со смягчающимся взглядом. Он не хочет быть таким с Обито, но не знает, как иначе его уберечь. В его власти только слова, и те ограничены. На чужих бёдрах в объятиях явно теплее, чем спиной на футоне, и Какаши уже жалеет о своей выходке. Могли бы сойтись на коленно-локтевой, ни нашим, ни вашим. Но Обито прижимает к себе, находит губами губы и вынуждает не думать, а чувствовать. Как поглаживает язык в ожидании приглашения, как он, получив ответ, скользит по собрату из клеток с другим набором ДНК, как руки скользят по рёбрам, спускаются к бокам, сжимают всё ещё упругие мышцы, будто хотят проявить больше, чем просто объятиями, как упирается в пах тяжёлая горячая эрекция. Обито всегда был быстр на подъём, и Какаши уже вряд ли узнает, является ли это каким-то очередным бонусом от клеток Хаширамы или он всегда таким был. Да и не так уж и хочется утолять любопытство, когда время плавиться плотью о плоть, отдаваться и брать, чувствовать себя хоть на толику более живыми в сравнении с живыми мертвецами ещё каких-то пять минут назад. Мозг очищается от лишнего, пальцы забираются под одежду медленно, Какаши разгоняется от неспешно-строгого до одержимо-нуждающегося за считанные прикосновения. И хотя бы сейчас боль за грудиной сама отходит на второй план. Он облизывает, обкусывает, гладит и жмётся, и всё до нехватки воздуха обоим. — Стой, — шепчет между касаниями Обито. — Погоди. Давай хоть штаны снимем, а то мало что получится. Какаши останавливается, взгляд фокусируется неохотно. Он усмехается и кивает. С тем рвением, что его охватило, они бы остановились на том, что закончили бы испачканным бельём как подростки. Хотя какая им разница, если это помогло бы без слов рассказать о том, что чувствуешь. Какаши тянет майку вверх, помогает Обито справиться с ремнём, вставая ненадолго с насиженного места, быстро стряхивает с ног ткань. Больше ничего не мешает, кожа к коже, шрамы всех оттенков и форм, проступающий пот, холодеющий в полумраке хижины, пальцы, стремящиеся захватить каждый кусочек, выплавить в памяти, как слепой, что исследует то, что не может увидеть. Теперь Обито ничего не мешает самому утонуть в отчаянной тоске по чужому теплу. И Какаши видит это в жадном прищуре глаз, в приоткрытых между поцелуями губах. Обито облизывает пару пальцев и заводит Какаши за спину. Его глаза гипнотизирует глубиной и теплотой чувств. Вторжение отзывается вздохом и дрожанием ресниц. Всё тело — трепещущий ком из нервов, отзывающийся на любое взаимодействие, льнущий к нежности, сложивший покорно руки послушным котёнком на чужой груди. Обито не затягивает. Оно и не нужно уже, ещё немного, и Какаши, потерявшийся в происходящем и себе, начнёт хныкать и смотреть с неосмысленной мольбой. Им обоим нужна разрядка. Грубая, пошлая, физический суррогат той искренности, которую страшно высказать. Какаши опускается на член, откидывается спиной назад, закрывает глаза на выдохе. Приоткрывает глаза, маринуя ощущения. Обито прикусывает губу в ухмылке. Он привык, что то, что называют страстью, в Какаши находит проявление неполноценно и строптиво. А может, просто Какаши хочет, чтобы так выглядело. Но Какаши ничего не планирует, он просто рассыпается и собирается заново, теряет над собой контроль и восстанавливает так не вовремя, открывая глаза снова и снова на грустную картину их отношений, вечно прерываемых такими глупыми и такими не работающими правилами. Собрание пяти всегда находит исключения, всегда находит козлов отпущения, всегда находит поводы для новых и новых конфликтов. И всё больше Какаши начинает осточертевать этот чёртов мир, в котором даже после войны нет спокойствия. Бесконечные мельтешения червей под ногами. Он понимает, какими Обито видел их всех. У него самого был когда-то его глаз. Но ладонь ложится на грудь, такой родной взгляд пробирает до мурашек, и уже не важно становится, что там вокруг, по ту сторону четырёх обшарпанных заплесневелых стен. Ведь острая, словно нож, реальность снова берёт своё, подсказывая, что времени лишь до рассвета, и сердце скачет бешеным волком в попытке угнаться. Обито слабо подкидывает бёдра, напоминая о себе. Какаши глухо стонет в ответ. И просыпается окончательно. Всё так, как и должно быть, и к чёрту остальное. Он наклоняется к Обито, лбом упирается в лоб, глаза в глаза, будто теперь он ведёт этот странный сеанс гипноза. Обито усмехается в непонимании, скользит глазами по лицу. Какаши медленно поднимает бёдра. И опускает, ловя жадно не удержанный выдох. Повторяет. Обито прикрывает глаза, ладони скользят по бокам бессильно. И кому угодно понятно станет, что бесит его так — прерывисто, с долгими паузами и утолением чужого голода. Но Какаши всё ещё сверху и всё ещё диктует ритм. Обито ведь принял правила игры, поздно уже рыпаться. Какаши опирается на руки, ловя голову Обито в ловушку, целует глубоко и со вкусом, резче опускается тазом. Обито прикусывает чужую губу, обхватывает руками, будто кто-то сбегать собирается. Никуда, ни за что, ещё есть время. Ещё есть, пусть его и опять чертовски не хватит. Но не к месту думать об этом, вообще не думать. Напитываться чужим дыханием, теплом, грубостью ладоней и мускусным запахом процесса. Чтобы на месяц вперёд хватило, хотя опять внутри будет ныть уже через день. Нет, не опять, Какаши не имеет права проваливаться в тоску, пока они вместе. Дыхание дрожит и на рёбра давит изнутри. Обито обхватывает своими мозолистыми ладонями чужое лицо. — Давай я поведу, — «и ты сможешь наконец расслабиться». — Да, — кивает немного потерянно. И позволяет себя опрокинуть на спину, подчиняется дикому ритму, который Обито так нравится. Какаши тоже нравится, просто он никогда удержаться не может, не может полностью голову очистить, чтобы ничего не вернулось в процессе. Но если Обито ведёт, то можно. Если Обито разрешает, то можно. Если Обито… Рваная, будто пьяная, гонка доводит до глухих стонов и оскаленных зубов. Сердце гневным набатом заходится в груди. «Не забывай дышать, идиот», сообщает из-за рёбер. Но Какаши готов расколоться по швам бесчисленных шрамов, рассыпаться. Опустошающая волна бьёт в голову, и Какаши не находит ничего лучше, чем вынудить Обито поднять лицо из укрытия между бледным плечом и бледной шеей, впиться в его губы своими, утопить звонкий крик в мокрых неуклюжих попытках. Редкие вдохи режут лёгкие, шум в ушах. Обито не останавливается. Даже не думает. Жадно впитывает каждое движение губ, дрожь ресниц, разве что не рычит. Хотя тоже скалится местами от особенно сладких сокращений круговых мышц. Он близко. По обезумевшим глазам видно и слышно по дрожащим связкам, пропускающим воздух хрипами. Какаши обнимает его. Он весь тут, наконец-то, собранный воедино. Они оба — помятые и побитые жизнью бездомные псы — но наконец-то целое. Обито кончает с давимым воем, переходящим в шумные выдохи, грузно валится на Какаши. Тот поглаживает широкую двухцветную спину, будто ребёнка успокаивает, собирает пот на кончиках пальцев. Не хочется думать, не хочется бередить момент, не хочется подпускать снова тоску, огромным зверем с жалобными глазами склонившуюся в углу комнаты в ожидании. Какаши закрывает глаза, чтобы не видеть, сосредотачивается на кончиках пальцев, на кончике носа, скользящем по чёрным колючим волосам, на тяжести тела, остывающем после забега. — Я не хочу уходить, — Какаши дёргается, как от удара, но слушает. — Ненавижу эту хибару, но не хочу уходить. Там, за стенами, даже хуже, чем когда Мадара был жив, или пока я исполнял его чёртов план. Сердце немеет, и я перестаю понимать, бьётся ли оно вовсе. Здесь, с тобой, мне плохо, но я хоть что-то чувствую, — Какаши упирается в чужую шею, по-прежнему не размыкая глаз, весь обратившийся в болезненно-напряжённый слух. — Не хочу уходить. Лучше просто вскрыться. Это пребывание вне гравитации потеряло всякий смысл, — Какаши неосознанно сжимает руки сильнее. Каждое слово ножом по сердцу вскрывает гнойник, показывая, насколько же много там скопилось. — Забери меня с собой, я буду носить хенге старухи, — звучит с насмешливой горечью. — Или деда, если захочешь. Или вообще не буду выходить и показываться. Никто не узнает. Можешь считать меня одним из своих нинкенов. Ты ведь Хокаге, тебе никто ничего не сделает. Никто не узнает, — голос задыхается хрипом. — Никто. А потом Хокаге станет Наруто. Он поймёт. Он обязательно всё поймёт. — А потом? — голос едва слышным шелестом. — А потом мы будем слишком старыми и нам будет плевать. Пока ты там, а я скитаюсь по странам, я не могу перестать думать «что если». Если тебя ранят, я не смогу навестить тебя в больнице, я даже не буду знать. Если ты не сможешь прийти из-за встречи, ты не сможешь меня предупредить. Если тебе надоест… — Мне не надоест, — Какаши призывает всю силу, которую только может, для этих слов, и снова смягчается. — Я могу посылать к тебе Паккуна, если что. Всё хорошо, Обито. — Тогда почему я… — как мёртвый. Обито не договорил, а Какаши понял. — Не хочу уходить и отпускать тебя не хочу. Лучше боль и прошлое, чем грёбаное ничто. Внутри тянет и болит, и Какаши боится, что всё это начнёт выплёскиваться бесполезными потоками рыданий. Он не помнит, когда последний раз плакал, но сейчас хочется разрыдаться как маленькому, растаять в чужих ладонях и кричать, что тоже устал, что тоже не хочет. Что осточертела уже и Коноха с Даймё, и пустой холодный дом, и вся эта жизнь. — Я боюсь, что в Конохе тебя вычислят. Я не… — голос дрожит предательски, но Какаши сглатывает ком и в кулаки руки сжимает. — Не хочу, чтобы ты уходил, но, боюсь, там тебе будет безопаснее. Я не готов потерять тебя ещё раз. Давай подождём ещё немного. Как только выберут нового Хокаге, я пошлю всё к чёрту. И мы уйдём куда захочешь. И нас никто не найдёт и не тронет. Обито молчит, но его дыхание, кажется, успокоилось. Какаши аккуратно поглаживает спину, ощущает замедлившееся сердцебиение грудью. — Ты там не уснул? — Нет, — бурчит Обито в ответ. — Ты только головой не шевели. — Почему? — и дёргается, хмурясь. Обито подрывается, усаживается между расставленных ног, трёт нос тыльной стороной ладони со смешным выражением лица. И Какаши не может сдержать улыбку облегчения. Он не простит себе, если Обито не дождётся его. — Твои волосы чертовски щекотные, — наконец отвечает Обито, убирая руки от лица. И Какаши разражается смехом, растворяющим скопившееся напряжение, оттого немного нервным. Обито смотрит, усмехается, опрокидывается рядом, сгребая сотрясающееся тело в охапку. Какаши успокаивается, замедляет дыхание. Хочется спать. Но он вряд ли уснёт. Может, они проболтают всю ночь, а может, будут просто молчать в объятиях. — Какаши, давай поселимся на побережье. Будем рыбу ловить, может, растить что-нибудь. Как тебе идея? — Звучит как план для замечательной пенсии. Обито перебирает в пальцах блёклые волосы. Солнце уже заходит, крохотную лачугу в лесу заполнила тьма. Слышно только ветер, что снаружи гнёт верхушки деревьев, да ночных птиц, проснувшихся и засуетившихся в поисках добычи. Обито нащупывает старое одеяло. Скоро температура опустится, а стены тут совсем никуда не годятся. — Я обязательно дождусь, обещаю, — шепчет Обито.