Поцелуй меня глазами

...и босыми встань ногами

на сердечную мозоль...

ПОЖАЛУЙСТА, ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК РАБОТЕ!🙏🏻❤️ Спасибо!☺️

***

Как пред строгими богами

Я перед тобой одной.

С.Чиграков

Бывают ночи: только лягу,

в Россию поплывет кровать;

и вот ведут меня к оврагу,

ведут к оврагу убивать.

В. Набоков

***

Перед смертью Пчёла последним делом успел подумать о том, как же так вечно выходило: его никогда не любили те, кого любил он. Кроме родителей, конечно — но тех ведь высший закон мирозданья обязывал. Если есть он, этот высший закон. Хотя сегодня Пчёла вроде даже и убедился, что есть. Ещё как есть. Да мало того – прекрасно к тому же работает: палач по этому высшему закону, как по щелчку пальцев, становится жертвой и, не смея возразить, кладёт голову на плаху. А что возражать-то? Стволам все аргументы до лампочки. Его не любили. Такой вот был итог. Оля так и не полюбила, как бы он ни старался. Всё, чего он от неё смог добиться – жалостливые взгляды исподтишка. Оля их плохо прятала, а Пчёла хорошо замечал, и его это не сильно, но ощутимо покусывало. Она, наверное, даже жизнь ему тогда спасла из жалости. И пацан Олькин тоже Пчёлу не любил. Это в последнее время не просто покусывало, а грызло. Сегодня – особенно. Так Пчёла и думал, что умрёт нелюбимым. Умереть не умер. Нелюбимым – остался. – Поцелуй меня глазами… – вкрадчиво тянется женский голосок со сцены ресторана. – Стебель жизни очень тонок, не губи его, шаля… Ресторан в Москве лучший. Пчёле это льстит. Время для столицы и для лучшего ресторана совсем детское, но тут пусто: только официанты, нервно оглядываясь, снуют, как жужжащие над ухом мошки. Раздражают. Они двигаются короткими перебежками – от столиков к кухне, от бара к залу для банкетов, убирают где остатки, а где совсем уж нетронутые гостями блюда. Пчёле хочется прогнать и их. Щуплая девка с коротким ёжиком волос тащит мимо него целого осетра, низко пригнувшись к земле то ли от тяжести, то ли от страха. Пчёла окликает её, девка подпрыгивает, а осётр валится на пол, и его мёртвая туша отвратительно распластывается по бурому, как земля, ковру. Пчёла завороженно глядит в застывшие рыбьи глаза, а те похожи на человечьи – не на живые только, а на покойницкие. Лицо официантки, которое Пчёле совсем не симпатично, вытягивается в гримасе ужаса и становится ещё безобразней. Пчёла морщится: ему жалко целого осетра. И себя. Себя – больше. Он небрежно взмахивает рукой, официантку тут же сдувает как ветром, а у него проскальзывает дельная мысль, что в штат надо набирать тёлок посмазливей – ресторан всё-таки лучший. Надо соответствовать. Тишина стоит угнетающая и мёрзлая, как на кладбище ранней весной, и лишь изредка слышится робкое позвякивание стекла. Женский голос, зазвучавший минуту назад со сцены, наполняет эту тишину теплом. Дышать становится легче. Пчёла смотрит на свой стол. На столе – ствол. Ствол чуть не дымится. Пчёла начисто высадил всю обойму в потолок: народ не хотел уходить из его ресторана. Ну, а Пчёле не досуг было расшаркиваться. Он берёт ствол, безжалостно направляет в несуразную и носатую осётрову морду, жмёт на спусковой крючок, но ничего не происходит. Тогда Пчёла раздражённо кидает бесполезное оружие обратно на стол и глубоко затягивается. Бычок тушит о скатерть: в пепельнице окурков уже через край. – И босыми встань ногами на сердечную мозоль… А он и не знал, что она поёт. Упустил. Пчёлу это уязвляет: только ведь днём, здесь же, на выходе из ресторана, хвастался перед Косом, что всё идёт по плану, что спор Пчёла гарантированно выиграл и даже без наведённых Шмидтом справок всё об Агате выяснил. Пчёла ведь не мог не найти с женщиной общий язык. Не мог подхода не подобрать – даже к этой. Кос в ответ только загадочно хмыкнул, Шмидту подмигнул, а вот договорить они уже не успели: СОБРовцы уложили всех мордами в асфальт. Впрочем, теперь Пчёла и это о ней знает. Уж не та ли это тайна, которой она никому не выдаёт и на которую они с Косом поспорили? Чушь какая. Ну поёт и поёт. Об этом-то нахрена секретничать? Нет, Пчёла о ней знает кое-что покруче… Он её слушает, и голове становится тепло и мягко, а вот по ногам по-прежнему тянет стылым могильным холодом. Могилу Пчёла рыл себе и рыл Космосу, и лечь в неё они должны были вместе, и оставили они её дожидаться их обоих где-то в подмосковном лесу, и опрокинули сегодня в кабинете Белого по стопке, не чокаясь, будто поминали друг друга заранее. Её голос становится едва различим за противным хлюпаньем размокшей глины под армейскими сапогами. Оно до сих пор звучит у Пчёлы в ушах. Оно и щелчок затворов на калашах у палачей. Пчёла мнёт ладони. Те болят – земля сейчас промёрзшая, твёрдая, лопата в неё входит туго, и деревянный черенок натирает мозоли. Пчёлу, чьи руки привыкла шуршать купюрами, а не наяривать лопатные черенки, это всё хорошенько охолонуло. Одёрнуло, образумило. Заставило вспомнить, что он тоже под богом ходит – как и те, кого Пчёла своей карающей дланью в могилы укладывал сам и без доли сожалений. Он смотрит на осетра с человечьим безжизненным взглядом и понимает, что смерть – это всегда унизительно. Пчёла ненавидит унижаться. Олино сочувствие Пчёлу тоже унижает. Намозоленная рука снова тянется к стволу. Пчёла во все лёгкие втягивает дым, травит им свой страх и травится сам. Перед глазами всё кружится, он чертыхается: вспоминает, что патронов не осталось. Смотрит вверх, пересчитывает круглые отверстия в потолке. – И что мы с таким размахом сегодня отмечаем, Виктор Палыч? Пчёла опускает глаза. Даже не заметил, что всё стихло, и лёгкое сожаление вдруг колет сердце тонкой иглой. Надо бы велеть Агате продолжать: музыка его успокаивает. Слабо, но всё ж лучше, чем алкоголь, курево и тишина, в которой звучит хлюпанье армейских сапог и пренебрежительные раскатистые приказы “копать” и “лопаты наверх”, глухие из-за чёрных балаклав, надвинутых на лица палачей. Она присаживается на корточки и шлёпает тушу несчастного осетра на круглый жестяной поднос. – Вы хотели горячего? – с нарочитой любезностью спрашивает она, не поднимая головы и собирая лимонные дольки с пола. – Я повара специально для вас задержала. Там ваша любимая… – Встань, – выплёвывает Пчёла сквозь зубы, глядя на неё сверху вниз, отчего ему становится не по себе. – Чё у нас, уборщиц нет? Он мажет взглядом по нетронутым закускам перед собой. Ничего, кроме вискаря, в горло ему не лезет. И осётр ему был не нужен. Зря только девку испугал. Агата с ехидством косит к нему зелёные и почти прозрачные глаза, и Пчёла видит, как она силится проглотить совершенно не почтительный смешок: её выдают дрогнувшие губы. – Что это сегодня с вами? – Я здесь хозяин, и я задаю своей управляющей справедливый вопрос: уборщицы все где? И официанты у тебя почему такие косорукие? Сколько там эта рыбища стоит? – Пчёла открывает книжицу с меню в кожаном переплёте и водит пальцем по расплывающимся перед глазами строкам. Ни черта не видит и раздражённо кидает меню в сторону. – Неважно. У неё из оклада вычти. А потом уволь. Найди кого-нибудь посимпатичней, чтоб смотреть было приятно. – За рыбу уже заплатили, Виктор Палыч, – она всё-таки выпрямляется. – Сегодня у прокурорских был банкет. Я вам рассказывала. Вот… Она пинает острым носком туфли оставшийся на полу поднос. – Им осетра и несли, они всё заранее проплатили. Прекрасно люди отдыхали, пока вы не приехали и не испортили праздник. Думаю, кстати, они этого так не оставят и завтра здесь будут пожарники, санитарка, налоговики… И это при самой радостной перспективе. А может, даже заглянут проверить, не нарушаете ли вы права наёмных сотрудников. А вы нарушаете, Виктор Палыч, вот в чём загвоздка, – с притворным огорчением цокает языком она. – У кого из жалованья будем вычитать всё, что придётся дать проверяющим на лапу, а? – Права, – Пчёла презрительно хмыкает. – Ну и чьи права я нарушаю? – Скажем, мои… – она задумчиво вздыхает. – Я ведь могу им рассказать, как вы любите заставить меня прислуживать вам и вашим собутыльникам, а это идёт вразрез со всеми моими должностными инструкциями. Домой до утра не отпускаете, хоть у меня рабочий день кончается в строго оговоренное время. Мы, кстати, сегодня до скольки? Мне надо бы повара предупредить, у него дома маленький ребёнок. Пчёлу коробит. Он вспоминает Ольку и её пацана, который его не любит. – Посиди со мной, – хрипло говорит он и опускает голову. Сил пререкаться нет. Теперь скрыть смеха она даже не пытается. – А это уже что-то новенькое, – она отодвигает стул напротив. – Мне рассматривать это как повышение? Прибавку, надеюсь, не коньяком выдают? Пчёла молча опрокидывает ещё одну стопку. – Отвечая на ваш вопрос, который вы задаёте мне как хозяин… Вы всех и распугали, Виктор Палыч. И уборщиц, и официантов. Так что неудивительно, что… – она выразительно смотрит своими прозрачными глазами на немого осетра. Тот ничего не может сказать в свою защиту. Пчёла прикрывает глаза и глотает ещё дыма – горького, противного, режущего глотку. – А ты, значит, не боишься? – голос у него скрипит. Она поднимает взгляд к потолку, её губы, за которыми Пчёла зачем-то пристально следит сквозь узкую щель неплотно сомкнутых век, почти неслышно шепчут: – Пять, шесть… Затем губы безмятежно ухмыляются, Пчёле это нравится, и потому он не успевает заметить, как она юрко стягивает у него из-под руки ствол, направляет дуло на него и отжимает спусковой крючок. Тихо и веско щёлкает затвор. Или Пчёле только так кажется? В ушах звучат приказы “копать” и “отдать лопаты”, хлюпает размокшая глина. Пчёла деревенеет, а она улыбается. Голос её доносится до него точно из-за ватной пелены. – Не боюсь. Ножей мы вам не приносили. Разве что вилкой уколите или ложкой по лбу дадите, Виктор Палыч, но, позвольте… – она кладёт ствол обратно с несвоевременной осторожностью. – Это неловко и к тому же сильно уронит градус пафоса в наших с вами отношениях. Право слово, я перестану вас за это уважать. Пчёла отходит – её привычное ёрничанье веселит. Потому, наверное, он сюда и потащился, даже не удосужившись после “Курс-Инвеста” заехать домой. – Как будто ты до этого хоть каплю меня уважала… – он снова закуривает. – Ну что вы, не будьте так к себе строги. У вас есть ряд неоспоримых достоинств, Виктор Палыч. Например, вы платите мне приличную зарплату. И всегда в срок. В наши непростые времена это… – Агата, затихнув, тихо и с почтением присвистывает. Пчёла усмехается и трёт слипающиеся глаза пальцами. Пальцы пахнут табаком, деревом, землёй и кровью. Пчёлу, выходит, не только не любят, но и уважают исключительно за бабки, а не как, например, Саню – за характер. Пчёле гадко, как бывает гадко после проявленной трусости, у которой – это самое противное – были свидетели. Много свидетелей. За что ж его после такого уважать? – Так по какому поводу веселье? – она прихватывает его бокал и щедро льёт Пчёлин дорогой виски себе, с заправским видом делает хороший такой глоток и даже бровью не ведёт. – Не поделитесь? А Пчёла вот морщится. Так, слегка только, но она всё равно замечает. Потому заинтересованно щурится. – Нет? Ну тогда сама угадаю… Неужто продали наконец свою долю в ресторане и мне больше не придётся вас здесь терпеть, Виктор Палыч? Пчёла скептично цыкает уголком сухих и разъеденных спиртом губ. От этой доли, которая ничего, кроме холодной головы и точного расчёта за игорным столом, ему не стоила, он крепко-накрепко решил всё-таки не избавляться. Сначала-то, да, так и собирался поступить. Не то чтоб этот ресторан какая-нибудь там золотая жила. Денег он приносит так – всего ничего, копейки по Пчёлиным масштабам, поэтому если считать в твёрдой валюте, то от продажи доли Пчёла бы только выиграл. Он только со временем распробовал, как приятно зваться хозяином первоклассной едальни, в которой за деловыми встречами и партнёрскими попойками решаются ого-го какие дела и сходятся ого-го какие люди. Это вот и есть он – настоящий престиж, актив, который так просто ни у кого не выкупишь, да никто его и не продаст. Поэтому ресторан Пчёла оставит себе – так он решил. – Нет? – с видимым разочарованием переспрашивает она, чуя в повисшем молчании неутешительный для себя вердикт. – Жаль. Очень жаль. Она опрокидывает ещё виски, точно хочет, как и Пчёла, утопить в нём своё горе. Тот решает её подбодрить: – Знал бы, какая ты язва, ни за что бы не сел играть за стол с твоим прежним хозяином. – Он мне не хозяин, – рычит она. Это она на самом деле не про бывшего работодателя говорит, а, стало быть, конкретно про Пчёлу: он ей не хозяин. А Пчёла в ответ только саркастически хмыкает. – Как скажешь, – открыто демонстрирует, что соглашается только для виду. – И всё же. Карточный долг – святое дело. – Рада слышать, что у вас есть хоть что-то святое. Он уязвлённо дёргает подбородком и смотрит на пустой круглый столик поодаль. Всё та же официантка с коротким ёжиком, заметив взгляд Пчёлы, дрожащими руками сгребает в груду скатерть и, бесформенной охапкой прижав к груди, чуть не вприпрыжку бежит к кухне. – Уволится. Точно уволится, – провожает ту взглядом Агата. – Придётся снова кого-то нанимать. Я после вашего здесь появления только и занимаюсь, что ищу персонал, Виктор Палыч. Между прочим, она до вас тут шесть лет отработала. Никаких нареканий. Замечательно справлялась. Пчёлу эти нотации утомляют. Он шарит рукой в нагрудном кармане, вытаскивает бумажник и небрежно бросает на стол несколько долларовых купюр. – На. Отдай ей. Сразу передумает. Агата, брезгливо вздёрнув губу, цепляет купюры двумя пальцами и рассматривает на расстоянии вытянутой руки. Купюры мятые, в земле и крови. Пчёла пихал их проезжавшим по трассе бомбилам, да только те не брали, косясь на их с Космосом рожи, перемазанные глиной и первобытным ужасом. Она вопросительно поднимает бровь и молча ждёт ответа. – Чё? – вызывающе спрашивает Пчёла. – Деньги не пахнут. – Зато пачкаются, Виктор Палыч, – Агата демонстративно вытирает о скатерть руки. – Материальную компенсацию я уже ей предлагала. Думаю, вам стоит перед ней хотя бы извиниться. Купюры остаются на столе. Пчёла недоверчиво и даже с негодованием косится на неё. Нет такой проблемы, которую не могут решить деньги, но могут решить извинения. – И ещё… перестать себя так вести, – после секундной заминки продолжает Агата. – И своих, кхм… Друзей попросить держать себя в руках. Космос Юрьевич опять принимал в зале наркотики. Прямо за столом, средь бела дня. Вы должны понимать, что моё заведение не… – Моё, – резко прерывает её Пчёла. – Это моё заведение. Он невозмутимо отпивает виски и не отводит глаз от её лица, дёрнувшегося в неприязненной гримасе. – Никто не вложил в этот ресторан столько труда, сколько вложила я, – говорит Агата сдержанно, но дерзко. – Даже ваш предшественник. Всё, от использованных салфеток до самого высокопоставленного гостя – только моя заслуга, Виктор Павлович. И я не дам вам превратить это место в очередной гадюшник, к которым вы с вашим Космосом Юрьевичем привыкли. Не дам всё погубить. Она говорит, а у Пчёлы по спине бегает холодная дрожь: никак ему не удаётся отделаться от мысли, что его могила так и остаётся где-то там, в лесу. Ждёт. И зовёт Пчёлу. И смерть бродит совсем рядом. И никуда от них не денешься. И даже не откупишься мятыми стодолларовыми купюрами. Нет таких проблем, которых не могут решить деньги? А извинения? Перед кем Пчёле теперь извиняться? Он массирует лоб и мнёт лицо саднящей от мозолей и заморозков ладонью. Втирает в кожу смерть и запах крови. Умывается страхом и безысходностью. – Так вы поделитесь всё-таки со мной радостью, Виктор Павлович? – внезапно меняет тему она, красноречиво вскидывая взгляд к отверстиям от пуль в потолке и заговорщически понижает голос. – Должно быть, мы сегодня отмечаем что-то очень значительное? Он снова смотрит ей в лицо молча, испытывающе и дольше положенного. Пчёла это сам понимает по тому, как она мрачнеет, сжимает зубы, как вся подбирается, точно готовится то ли броситься в атаку, то ли бежать без оглядки. Так бывает всегда, когда она замечает его взгляды, полные ясного и очевидного интереса – он и не пытается его, этот очевидный интерес, скрывать. Но ей, в отличие от многих других, неприятно. И Пчёла теперь впервые понимает, как неприятно. Ему самому было так же, пока он рыл себе могилу, а с её укрытых талым снегом и готовых сомкнуться у Пчёлы над головой краёв смотрели плотоядно, алчно, упиваясь его унижением, чужие глаза в прорезях чёрных балаклав. Глаза хищника, который в пищевой цепочке забрался уж повыше Пчёлы. А Агата сверлит его глазами другими – огромными и прозрачными. Травоядными. – Днём вы отсюда уезжали и чуть от счастья не светились. А сейчас на вас лица нет, Виктор Палыч. Призрака увидели? Пчёла прижимает горлышко стремительно пустеющей бутылки к губам, словно бы целует холодное стекло, уже чувствует на языке алкоголь, но в этот раз не глотает. Не может. – Сам чуть не стал, – зачем-то выдаёт свой страх он. Выдыхает его, пытается изжить. Запереть в почти пустой бутылке. Но страх уже крепко уцепился когтями за внутренности. Страх не даётся, выворачивает вместе с собой Пчёлкина наизнанку. Агата почти неуловимо дёргает бровью. – Кем? – голос у неё лишается всяких красок. Пчёла не моргает и этим, наверное, напоминает покойника. Она с ним в связке уже достаточно давно, чтобы понять про Пчёлу если не всё, то многое. Понять, какими методами в бизнесе он никогда не побрезгует. Понять, на что он способен. И чем это всё может кончиться. – У тебя есть завещание? – проходит, должно быть, минут пять напряжённого молчания, прежде чем голос Пчёлкина, похожий на скрип, заставляет её вздрогнуть. – Чего? Пчёла горько насмехается над её наивным изумлением. А спроси у него кто с утра то же самое, сам бы точно так же ошалел. – Ну, у тебя же есть твои десять несчастных процентов от ресторана. Случись чё завтра, кому эти крохи достанутся? – Не такие уж это и крохи, – огрызается она от беспомощности и перекидывает волосы через плечо. В треугольном вырезе платья обнажается тонкая белая шейка. Слишком тонкая, думает Пчёла. Такую одним пальцем можно… Он морщится и запивает последним глотком виски неприятную щекотку в горле. – По закону. Мужу, – отвечает она после минуты неприятных, должно быть, раздумий. – Ах да… У нас же муж, – невесело вторит Пчёла. Теперь она буравит его предупреждающим взглядом. – Ну, мужу так мужу… – Только со мной ничего не случится, – убеждённо припечатывает Агата. А Пчёла цинично усмехается – как же, не случится… И он так думал ещё утром. – А вы что ж, почву прощупываете, Виктор Палыч? Пчёла чувствует мурашки от нехорошей иронии, что слышит в её словах. – Ну, то есть прикидываете перспективы, если вдруг надо будет от меня избавиться? У кого придётся выкупать мои, как вы выражаетесь, крохи? Так знайте: мой благоверный вам все мозги ложечкой выест, я его знаю. Легче будет просто со мной не ругаться. Он вдруг раздаётся искренним гогочущим смехом – она-то всё поняла по-своему и снова не в пользу Пчёлы. А как иначе? – Давай поужинаем, – говорит он тихо и тянется к меню. – Повар, говоришь, ещё тут? Тогда я тебя… Приглашаю, короче. Без всяких там… Просто ужин. – Я на работе, Виктор Павлович, – улыбается она одними уголками губ. – И я тоже, выходит. На работе. Видишь как удачно… – он смотрит на неё в упор и снова не скрывает интереса во взгляде. Пчёла прямолинеен: у него нет желания ходить вокруг да около, и опустошённый магазин ствола тому весомое подтверждение. Агата, помолчав, встаёт и одёргивает юбку сползшего выше колен платья. Пальцы у Пчёлы инстинктивно сжимают корешок меню. Он облизывает кончиком языка пересохшие губы. – Вам как обычно? – она закладывает руки за спину и ждёт его ответа, приподняв подбородок, в позе вышколенного и безразличного ко всему холуя. – Нет, – оскаливается Пчёла. – Как обычно мне сегодня точно не надо. Агата поджимает губы. Пчёле не нравится, какими от этого они становятся тонкими и не расположенными к ласке. – Я могу набрать Лоле, – бесстрастно отвечает она. – Её девушек вы тоже распугали. Но кто-нибудь, думаю, осмелится возвратиться. Особенно если вы… Она, не скрывая брезгливости, постукивает алым острым ногтем по испачканным в крови купюрам на столе. Пчёла снова вздыхает. И снова остро встаёт вопрос: отчего его никто не любит? Из тех, кого может любить он. Кто этого заслуживает. Отчего жизнь, когда его закопают в холодной земле, пойдёт себе своим чередом, отчего не остановится, не замрёт — да хотя б не перевернётся с ног на голову? От того, что Пчёлу никто не любит? А любил бы – всё было б иначе? – Скажи, – внимательно изучает он её глазами. – Что не так? Всё, как ты хочешь, я делаю. Рестораном рулишь, как считаешь нужным. Ну цапаемся иногда, бывает. Косу я, так и быть, тоже всё выскажу. Шеф-повара этого дорогущего я тебе выписал, потому что ты хотела. Что не устраивает? – Всё меня устраивает. Спасибо вам за повара, честно. Огромное спасибо. Пчёла в этой дежурной благодарности слышит, что в гробу она видала и повара, и его самого, и особенно – Космоса. – Нет, моя дорогая, что-то явно не так, потому что… – Может, потому что у меня есть муж? Он не может удержаться от короткого смешка. – Этот твой командировочный? – отбивает подачу. – То-то ты у себя в кабинете ночуешь, когда он в Москву на пару недель раз в полгода приезжает. Какой же это муж? – Законный, – сквозь зубы выжимает она. Пчёле хочется рассмеяться, но он только булькает и давится коньяком. Провалились бы эти мужья — все разом и пропадом. – Муж, муж… Видел я твоего мужа. Можешь мне сказки про вечную любовь не рассказывать. Скажи, красавица, чё ж вы все так за этих мужей цепляетесь, каким бы дерьмом они ни были? – А вас чужая семейная жизнь не касается, Виктор Палыч. Пчёла встаёт. Пытается – его качает, он хватается за край стола, чувствует, как Агата сжимает его локоть и не даёт упасть. Она так близко, что Пчёла чувствует запах кухни – жареного масла, чуть дыма и специй, мяса, бульона, чего-то сладкого. Ему нравится. Он вдыхает поглубже и закрывает глаза, блаженно щурясь. – Какая ж ты мне чужая? Мы с тобой бок о бок такое важное дело делаем… – почти мурлычет, разомлев, он. – Давайте я отведу вас в кабинет, – перекидывает она его руку себе через плечо и настойчиво куда-то тянет. Ноги у Пчёлы, как будто ещё не отогревшись, едва волочатся – он их почти не чувствует. Зато чувствует её тепло. – Зачем? – Ляжете там спать. – Я не буду спать. Она недоверчиво фыркает: – По моим расчётам ещё как будете… почти бутылка виски… ничем не закусывали… И приехали вы уже хороший... Она тяжело дышит, но продолжает вести его вперёд. Пчёла разглядывает её профиль: зубы упрямо сцеплены, глаза бескомпромиссно глядят вдаль перед собой, а на лоб падают тёмные пряди, загораживаю обзор, она пытается их сдуть, и Пчёла тянется, чтобы помочь и убрать их, но она, вечно строптивая, уворачивается. – Виктор Палыч, не машите руками, ей-богу, я же вас уроню… Пчёла не хочет, чтобы она его роняла: ему нравится тесно прижиматься к её теплу. Могильный холод вот-вот отступит и схлынет, как ночной кошмар; но Пчёле в ту же секунду делается гадко – оттого, что он пытается заляпать её грязью и смертью. Она живая, живее него, а он её губит. Почём зря ведь губит… И спор этот с Косом… Ну начерта Пчёла в него ввязался? – Ты красиво поёшь, – сам по себе произносит его рот. Пчёла даже не уверен, что его, потому что язык и губы чувствует уже едва. – Спасибо, – пыхтит она. – И часто ты так тут выступаешь? Только когда меня нет? Она глядит на него долго и задумчиво. Глаза у неё – драгоценные камни. Алмазы, никак не меньше: сияют даже в темноте, искрятся, а ещё твёрдость в них такая, что запросто все зубы обломаешь. Пчёла даже приценивается и думает: такие камушки стоили бы баснословных бабок – он-то в цацках знает толк. – Нет, не часто. Сегодня за много лет в первый раз. Специально для вас. Хотела разрядить атмосферу. – Для меня? – он чувствует, как уголки рта тянутся в стороны. – Для вас. – Мне понравилось. – Я польщена. – Буду почаще стрелять по потолку. – Не стоит. Дырявый потолок – слишком смелое решение для нашего интерьера. Плохо впишется в общую стилистику, Виктор Палыч. – Но если тебя по-другому не заставить… – А вы бы попробовали хоть раз в жизни не заставлять, – отвечает она и останавливается. – Можно ведь просто попросить. Она берёт его за грудки рубашки и приваливает спиной к стене, мотая Пчёлу из стороны в сторону, как мешок с картошкой – с такими вот мешками они и тряслись в кузове грузовичка, по дороге с овощебазы подбросившего Пчёлу, Коса и Шмидта до лощёного крыльца “Курс-Инвеста”. Пчёле это напрашивающееся сходство не нравится, и он, заметив её критичный взгляд на себе, поднимает руки: мол, сам ещё способен удержаться в – почти – вертикальном положении. – А я бы, может, и попросил, если б знал… – запоздало отвечает он. – Знал что? – Что ты так поёшь… – он снова улыбается, а по её лицу пробегает лёгкое изумление. – Теперь вы мне сказки не рассказывайте, – скрещивает она руки на груди. – Я в жизни не поверю, что вы не велели своим мордоворота на каждого тут всё подноготную отыскать. Этот ваш лысый… – Шмидт. – Да, он. Целое собеседование мне устроил. Я бы даже сказала – допрос. – Допрос? – Угу, – криво ухмыляется она. – Всю душу вынул. Даже узнал, как звали в детстве моего попугая. – У тебя был попугай? – Гоша. Если вам вдруг тоже интересно. Так что не делайте вид, что вы не знает про моё… Она на несколько секунд отчего-то затихает, глаза у неё становятся стеклянными, а не алмазными, тускнеют, подёрнувшись туманной пеленой, и Пчёле снова холодно. – В общем, не делайте вид, что ничего не знаете. Давайте сюда! Она подставляет Пчёле ладонь и, поманив пальчиками, буравит его испытывающим взглядом. Пчёла недоумённо хмурится. – А? – Ключ, Виктор Палыч. Ключ от вашего кабинета. Пчёла соображает дольше положенного, а затем принимается хлопать себя по карманам. Никаких ключей у него при себе нет. И где они остались – то ли в братской могиле, а то ли в брошенном у Белова пальто – он понятия не имеет. – Дубликаты вы у меня забрали, – комментирует она складывающееся незавидное положение. Догадывается, что в Пчёлин кабинет они сейчас вряд ли попадут. А Пчёлу вдруг настигает понимание: сейчас она позвонит Шмидту, вызовет машину с ребятами, отправит его с ними домой – и вот тогда Пчёла останется один. Тет-а-тет со своим страхом. И тот сожрёт его заживо. Ему хватает остатков разума принять нужное решение. Пчёла смотрит ей за плечо, с трудом различая в плывущих перед глазами пятнах окружающую реальность, на одних только волевых усилиях отлепляется от стены и заплетающимися ногами бредёт к двери кабинета управляющей. В порыве последней надежды цепляется за ручку, дверь отворяется, и Пчёла на ней виснет, качается, едва находит равновесие – или, может, это Агата его страхует, – и бесцеремонно вваливается в её кабинет. Тут пахнет какой-то химией, и Пчёла чихает, а затем рушится на диван возле стены. – Здесь заночую, – невнятно говорит он. – Ты же не уедешь? – Куда я денусь… Дайте я хотя бы его разложу… – слабо протестует она. Из его горла рвётся булькающий звук. Пчёла беспорядочно мотает головой – ему и так, мол, сойдёт, не такой уж он и нежный. Пытается затем снять ботинки, быстро ставит на этой затее крест, а потом снова чихает, и ещё раз, и ещё, и вдруг всё Пчёлино бесконечно уставшее тело пробирает дрожь, мороз влажными пальцами заползает под кожу и до мучительной ломоты сводит мышцы, хрустит костями. – У вас, кажется, температура, Виктор Палыч, – слышит он и чувствует касание Агатиной прохладной руки ко лбу. Пчёла кладёт свою ладонь сверху, прижимает её пальцы к голове и ощущает, наконец, облегчение от человеческого контакта. – Ты же и без мужа не пропадёшь… всё у тебя есть… – с трудом шевелит языком он. – На кой хрен ты его не бросишь? – Зачем мне его бросать? – Свобода. – Она у меня и так есть. – Нет. – Есть. – Ты вот со мной поужинать не можешь. Муж тебе мешает. Какая ж это свобода? – В том, Виктор Палыч, может, и свобода, что мне не приходится с вами ужинать. Не думали об этом? Пчёле становится горько. – Такой я отвратительный? – Нет. Не отвратительный. Страшный. – Ты уж если врёшь, ври убедительней… Пчёла пытается поправить волосы отточенным движением, но вместо этого попадает массивным перстнем себе по щеке и шипит от боли. Агата тихо смеётся. – Вы внутри страшный. Глаза у вас, Виктор Палыч, иногда такие, что сразу ясно: лучше с вами не ужинать. – Глаза? Какие у меня глаза? – Угу, – не размыкая губ, подтверждает она. – Иногда добрые такие, ласковые. Вот-вот сейчас обнимете, поцелуете… И тут же страшные делаются, аж дрожь берёт. Как будто вы там не один, Виктор Палыч. – Где? – Внутри, – сквозь тихий вздох отвечает она. – Как будто вас там двое. И того, второго, я очень боюсь. В оглушительной тишине щёлкает секундная стрелка и отсчитывает дарованное Пчёле с барского плеча время: тик-так, тик-так… Сколько его осталось? Долго ли холодной могиле дожидаться в лесной тиши своего покойничка? Пчёла закрывает глаза и кладёт замёрзшие руки себе на грудь. – Я завтра напишу. – Что? – Завещание, – зябко шевелит плечами он. – Доля в ресторане пусть тебе останется, когда я сдохну. – Тогда все подумают, что это я вас убила. – Обязательно подумают. Это будет мой тебе прощальный подарок. – Хорош подарок, ничего не скажешь. Пчёла давит усмешку. – Если какой-нибудь шнырь захочет прибрать твой ресторан к рукам, он сначала подумает, стоит ли с тобой связываться. А то не ровён час тоже окажется на том свете, – однобокая улыбка кривит его лицо. – Репутация. Не мне тебе рассказывать, как она важна. Агата долго молчит. Пчёла сначала лежит с закрытыми глазами, и ему кажется, что он вот-вот провалится в сон. Туда Пчёле не хочется – там тоже страшно и неизвестно. Веки свинцовые, тяжеленные, еле-еле открываются, и тогда он видит её бледное и взволнованное лицо над собой. Глаза блестят отчего-то ещё ярче, а в кабинете света ведь почти нет – только из-за опущенных жалюзи едва-едва пробивается тускло-жёлтая полосочка. Пчёлино пьяное и измученное сознание озаряет догадка: она, наверное, плачет. Он тянется рукой к её щеке, надеясь в этот раз не промазать, но она тут же подхватывается, встаёт и, сжав губы, говорит: – У вас правда температура, Виктор Павлович. – Значит, я ещё живой. А это хорошо. Это хорошо. Хорошо. – Я пока буду тут, – сдавленно говорит она. – А вы спите. Веки уже совсем не получается держать открытыми, и Пчёла не видит её лица. – Слышишь, – зовёт он шёпотом. – Прости меня. Ладно? Извини. Что-то шуршит, потом поскрипывает, потом ложится на Пчёлу лёгкой согревающей пеленой. Он не знает, перед кем извиняться, и извиняется хотя бы перед ней. В чёрный беспросветный сон Пчёла проваливается как в могилу – будто кто-то закопал его ещё тёплого, живьём. Но Пчёла хочет выбраться.

ПОЖАЛУЙСТА, ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК РАБОТЕ!🙏🏻❤️ Спасибо!☺️