Клятва на закате

После той ночи в деревне что-то изменилось. Лукас и Эйден не стали вдруг друзьями, но ледяная стена между ними начала таять, как снег под первыми лучами весеннего солнца. Они стали разговаривать — сначала о деле, сухо и по существу. Утром после боя они сидели за столом в столовой, освещенной тусклым светом, льющимся через мутные окна. На столе лежала карта земель, нарисованная углем на куске холста, и Лукас тыкал пальцем в точки, где нужно было поставить дозоры, чтобы защитить деревни от новых набегов. Эйден кивал, добавляя свои замечания — о том, как лучше поделить урожай между родами или где укрепить мост через реку. Его голос был ровным, деловым, но в нем уже не было того яда, что раньше отравлял каждое слово. Со временем разговоры стали глубже, личнее. Однажды вечером они сидели у камина в гостиной. Огонь трещал, пожирая сухие поленья, и бросал теплые отблески на стены, покрытые трещинами и пятнами сырости. Лукас сидел на старом деревянном стуле с высокой спинкой, держа в руках глиняную кружку с травяным отваром, от которого пахло мятой и полынью. Эйден устроился на полу, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Его кинжалы лежали рядом, аккуратно сложенные на тряпице, еще не очищенные от вчерашней крови. За окном шел дождь, стуча по стеклам мелкими каплями, и этот звук смешивался с потрескиванием дров, создавая странное умиротворение. Эйден смотрел в огонь, его серые глаза отражали пламя, и вдруг сказал, тихо, почти шепотом: — После смерти матери я боялся стать слабым. Она погибла, когда мне было десять, и я видел, как отец сломался. Я учился драться, чтобы доказать, что не такой, как он. Лукас замер, не ожидал такой откровенности. Он поставил кружку на пол, чувствуя, как тепло глины еще греет пальцы, и посмотрел на Эйдена. Тот не поднимал глаз, продолжая говорить, словно не замечал его взгляда. — Я ненавидел вас всех. Думал, что если убью достаточно Вейнов, то смогу забыть тот день. Но это не помогло. Лукас молчал, чувствуя, как слова Эйдена впиваются в него, как занозы. Он откинулся на спинку стула, скрипнувшую под его весом, и провел рукой по волосам. — Мой отец бил меня за каждую ошибку, — сказал он наконец, глядя в потолок, где плясали тени. — Говорил, что я должен быть лучше, сильнее, иначе наш род падет. Я до сих пор слышу его голос, когда закрываю глаза. Эйден поднял голову, впервые посмотрев на Лукаса. В его взгляде не было осуждения, только понимание — тихое, почти осязаемое. Они сидели так несколько минут, слушая дождь и огонь, и впервые за все время в этом доме Лукас почувствовал, что не одинок. Прошло еще несколько недель. Они все еще спорили — о том, чья очередь рубить дрова, или о том, кто виноват в последней стычке их людей у реки, — но теперь в этом было меньше злобы и больше игры. Лукас стал замечать за собой странное: он смотрел на Эйдена дольше, чем нужно. На его руки, когда тот точил кинжалы у камина, на тонкие пальцы, сжимавшие точильный камень с привычной уверенностью. На его улыбку — редкую, но искреннюю, которая появлялась, когда Лукас отпускал саркастическую шутку. Эйден, кажется, тоже это замечал: иногда он задерживал взгляд, чуть дольше, чем следовало, и в его глазах мелькало что-то теплое, но он тут же отворачивался, пряча это за привычной маской равнодушия. Однажды ночью, после долгого дня на полях, где они помогали крестьянам чинить заборы, они сидели на крыльце особняка. Небо было ясным, усыпанным звездами, яркими, как осколки льда. Воздух пах свежескошенной травой и влажной землей. Лукас прислонился к перилам, чувствуя, как дерево холодит спину через тонкую рубаху. Эйден сидел на ступеньках, вытянув ноги и опираясь локтями на колени. Его волосы были распущены, падая на плечи темными волнами, и лунный свет серебрил их кончики. — Я больше не ненавижу тебя, — сказал Лукас вдруг, сам удивившись своей честности. Его голос дрогнул, выдавая смятение, и он сжал перила сильнее, чтобы скрыть это. Эйден повернулся к нему, его серые глаза блестели в темноте, отражая звезды. Он долго молчал, словно взвешивая слова, а потом улыбнулся — не насмешливо, а мягко, почти нежно. — Я тоже, — ответил он, и в его голосе не было ни тени привычного сарказма. Он медленно наклонился ближе, и Лукас не отстранился. Их губы встретились — осторожно, неуверенно, как первый шаг по тонкому льду. Поцелуй был коротким, но в нем было больше, чем в тысяче слов: тепло, обещание, начало чего-то нового. Когда они отстранились, Лукас почувствовал, как щеки горят, и отвернулся, пряча смущение за кашлем. Эйден усмехнулся, но ничего не сказал, просто остался сидеть рядом, глядя на звезды.