Кровью устланная дорога

      Героям не положено бояться — истина такая же ясная и простая, как солнечный день за окнами небольшой спальни. Герой — клеймо, выжженное на душе, покрытой множеством старых и свежих шрамов; можно только идти вперёд, гордо задрав голову, и нести свет простым людям. Тем, в чьих жилах не течёт золотая кровь — тем, кто лишь пешка под титановыми ногами. Взгляды множества глаз ежедневно жадно вгрызаются в загривок, хватают будто бы когтистыми лапами, возлагая все свои чаяния на их плечи. Герои справятся — герои защитят, свергнут зло и перепишут суть мира стежок за стежком, если потребуется.       Герои не умирают.       Мысли комом встают поперёк глотки. Стирают мягкость улыбки, окунают в омут с головой, а вода там — больше не кристальная прохлада, а вязкая жижа.       Герои всегда должны быть храбры и не думать о том, чтобы повернуть назад.       Но Фаенон, вопреки всему, думает — о том, как славно было бы взять хотя бы пятиминутную передышку. Отринуть все тревоги, вынуть их из своей души и смять, как ненужную бумажку, а затем одним точным броском закинуть в корзину для мусора. Желание отомстить так ярко льётся по венам, иногда затмевая чистоту сознания — затягивая всё густым, густым туманом, сквозь который ничего не видно. Нет больше верных дорог — и он сбивается с нужной тропы раз за разом, раз за разом, идя точно во вражескую пасть. Наверное, всё же было опрометчиво лезть за ядром Никадора и лишний раз бесполезно теребить свои раны. Его истинный хозяин, способный укротить непокорное пламя раздора, — сейчас сидит грудой каменных мышц рядом. Под руками.       Мидей чувствует заминку. И неуверенно дрогнувшие пальцы. Ворчит что-то под нос, оборачивается через плечо, хмурым взглядом врезается точно в растерянное лицо Фаенона.       — Выглядишь, — хрипло говорит он, — как побитый шакал, — голос его — пылающий маяк, показывающий, куда направиться.       И улыбка — слабая, лишь отголосок — вырывается наружу, тенью ложится на плотно сомкнутые губы. Изламывает их в колкой мягкости.       — На себя взгляни, — отвечает беззлобно. — Ты ж не лучше моего.       — Синяки и шрамы украшают воина, — упрямо хмыкает Мидей, прикрывая на мгновение глаза. — А ты так, собака побитая, которой перед этим налили кислого гранатового сока.       Фаенон удивлённо мычит:       — Мгновение назад я был шакалом.       — Какая разница, — отмахивается Мидей. — Что там собака, что там.       — А ты, гляжу, умеешь делать комплименты.       Фаенон громко выдыхает воздух, распирающий лёгкие, будто разом избавляется от всего, что грызёт маленьким, но болючим червём. И в открытые раны-каналы бурным водяным потоком затекает вся горечь, оседает призрачной пылью на корне языка — неприветливое, затхлое, холодное. Мидей видит его насквозь, словно голыми руками — львиной пастью — разрывает всю плоть, добираясь до самого-самого. До уязвимого, до нежного, до трепещущего, как тонкий зелёный лист на ветру. Не позволяет соврать и отвернуться, не позволяет нацепить дружелюбную маску, какая приклеивается каждый раз, стоит только выйти за пределы своей спальни. Янтарь чужих глаз — цепкая ловушка, текучая и вязкая, застывающая вокруг крепкими стенами. Плещется там что-то такое же невыразимое, такое же помятое и побитое. Фаенон чувствует себя слишком маленьким под таким взглядом Мидея — препарирующим, внимательным, нетерпеливо чего-то ждущим. Будь у него львиный хвост — сейчас бы беспокойно и раздражённо метался из стороны в сторону.       Качнув головой, он снова касается пахучей мазью глубокой царапины, рассекающей плечо. Золотой наплечник, давно снятый, лежит чуть поодаль, омываемый кровавым штормом огненного плаща. Сквозь открытый балкон внутрь забирается ласковый ветер — нежной рукой богов-титанов треплет волосы, играется, словно само дыхание Загрея. Тишина колет под рёбра. Её много — так много, что не удаётся найти, в шуме чьего громкого голоса скрыться.       — Смени выражение лица на менее постное, — хмыкает Мидей, не желая отпускать вожжи одной и той же темы. — А то придётся спасать не народ, а тебя.       — Вообще-то, — отсмеивается Фаенон, возводя последнюю стену обороны — хлипкую, соломенную будто, и разве же это преграда для бушующего огня? — люди меня любят любым. Не зависть ли сейчас прорезалась в твоих речах? Что же, уже видишь, как мою славу себе прикарманить?       Мидей кривит лицо:       — Вместе со славой придёт лишняя работёнка, а мне своей достаточно. Или в этом и заключён замысел? Вот так Спаситель с благородной душой.       — Конечно, — в том же смешливом тоне соглашается Фаенон, — ты меня раскрыл.       — Охемцы, — раздражённо дёргает уголком губ. — Я не нуждаюсь в няньке. За своими ранами лучше пригляди.       — Прогонишь меня и точно откиснешь тут, — хмурится. — Лекарей же не пускаешь.       — В кремносском языке нет-       — Да-да, — смело перебивает его Фаенон, — у вас вообще язык невероятно скуден, я это понял.       Колкости растворяются в теле теплотой. Солнечным кругом, пульсацией сотрясая всю грудь. На лице Мидея застывает раздражение — жгучее, бурлящее, как жидкий огонь в жерле проснувшегося вулкана. Оно вторит невероятной божественной мощи, наполняющей теперь каждую клетку его сильного тела — и будто бы делает кожу ещё горячее. Или просто у Фаенона снова ледяные руки, неприятно контрастирующие с теплом, а Мидей нарочно молчит и ничего не говорит: не дёргается, смиренно терпя каждое прикосновение. Мазь из лекарственных трав, которую передала Гиацина, жирным слоем поблёскивает на ране. Наверняка будет очередной шрам, со временем белеющий до тонкой полоски, чуть проступающей над рельефными мышцами.       Он чувствует себя глупо. В самом деле: что для бессмертного какая-то царапина? У Мидея были ранения куда страшнее и куда сильнее, серьёзнее; такое даже лечить смысла нет, само затянется через пару дней, возвращая полную подвижность плечом. Но Фаенон всё равно пришёл сюда, влекомый ярким карминовым светом, как мотыли в ночи слетаются к зажжённым жаровням. Нашёл предлог, хочется гулко хмыкнуть себе же под нос, и Мидей понимает это как никто другой. Обмануть его — та ещё невыполнимая задачка. У Фаенона, во всяком случае, никогда не получалось. Слишком уж хорошо друг друга знают.       Они — невыразимость; грубость и мягкость, необдуманные риски и спасение; они — кипящее пламя раздора и холодные морские волны, убаюкивающие горячую пылкость.       Мидей отворачивается, задумчиво вперившись в пол.       Героям не пристало бояться. Это противоестественно их природе; что за защитник такой, что имеет страхи, давящие на хрупкий и уставший разум? Разве такому человеку можно доверить и людские жизни, и ядро титана, дарующее божественные силы?       Герои не боятся — истина, плавающая в сладком вине.       Но Фаенон, вопреки этому простому знанию, всё равно напуган. Видимо, простая человечность всё же выше, чем геройский титул, ярким ореолом сияющий над головой. Не выдерживая потрескивающего в воздухе напряжения, он лбом утыкается в чужую спину — крепкую, как скалы; как сам Кефал, застывшим изваянием виднеющийся из окна.       От Мидея пахнет пряными лекарственными травами и сизым пеплом; солоноватой ржавчиной, что фантомными очертаниями ложится на его голову царской короной. Смесь ароматов щекочет нос и успокаивает сердце, колотящееся в смятении. Ощущается, как дом — забытый и обретённый вновь; как надежда, что у них выйдет одолеть и врагов, и чёрное течение. А дыхание чужое — толчки воздуха, тоже взволнованно вырывающиеся наружу.       Мидей тёплый. Живой. Сидит здесь, весь по-царски гордый, зубы дурашливо скалит без умысла укусить.       Фаенон боялся — что вновь не успеет; что вновь ничего не сможет сделать против давнего врага, а история потерь замкнётся циклом. Он едва успел подскочить в самый последний миг, словно от этого зависела его собственная жизнь, отразил удар тяжёлого клинка, а затем встал своей спиной к спине Мидея. Как щит, как верный боевой товарищ, готовый грудью прикрыть чужой тыл, как-       Мысли рвутся, облетая лепестками-ошмётками. Остатки угасающего страха клокочут внутри, а кончики пальцев продолжают движение, скользя вниз — очерчивая воздушными касаниями линии алых татуировок, впаивая их в кожу сильнее и заставляя загореться, воспламениться. Вверх — снова по ним, беззастенчиво трогая каждую мышцу, но ощущения — острые клинки, наточенные лезвия; и прикасается Фаенон будто к самой обнажившейся душе, доверчиво показавшейся из-под сброшенной брони.       Герои не боятся. Герои смотрят вперёд и не оборачиваются назад.       Но он застревает в моменте, прокручивает битву снова, снова и снова. Кое-что не даёт покоя, не отпускает, цепями привязывая к прошлому — и этого, кажется, никто больше не заметил в пылу ожесточённого сражения. Чёрный мечник целился Мидею аккурат в спину, готовый яростно пронзить грудную клетку. Но про это слабое место — брешь в идеальной защите — известно только двоим: самому Мидею и теперь ему, Фаенону.       Чудовищное доверие. Оно набрасывается голодной волной, топит-топит-топит; слова, появляющиеся на языке — бесформенная каша, неспособная обрести понятную целостность. Всего слишком много. Так много, что становится больно и ужасно хорошо одновременно.       Безумие раздора, видно, заразно.       Фаенон прикрывает глаза, окуная себя в подрагивающую и волнующуюся, как неспокойное море, тьму; прижимается сухими губами к его спине. Мидей коротко вздрагивает от неожиданности, прошибающей острой стрелой, но не дёргается больше; застывает каменной статуей. Комната тоже сжимается до крохотного зерна, как и испуганно выстукивающее сердце внутри — пропускает удары, сбивается с единого ритма. Едва ощутимые поцелуи парящими бабочками пересчитывают крепкие позвонки, едва проступающие под кожей, стекают кровавыми разводами по карминовым линиям.       Из Мидея рвётся выдох. Он закрывает глаза, отдаётся совершенно дурманящему моменту, расслабляется — всегда прямая спина слегка горбится, будто тоже сгибается под тяжестью долга и возлагаемых надежд. Разделяет. Нежность — её остатки, на какие ещё способны уставшие воины — накрывает их обоих тонкой вуалью савана.       Они — гармония в хаосе.       Жгуты ярости и спокойствие ветряных потоков.       — Так легко поворачиваешься ко мне спиной, Мидеймос, — выскальзывает изо рта тягучим шёпотом. Кончики пальцев медленно скользят вдоль позвонков, пересчитывают; тушат пожар, остающийся после чувственных чмоков-поцелуев. Невесомое, скользящее, но туманящее настолько, будто они, изрядно выпившие, ещё раз залезли в горяченные купальни.       На чужих губах появляется ухмылка. Он наконец шевелится, разворачивается к Фаенону лицом — и глядит до пьянящего долго: в саму суть, в сжатое нутро. Округлые зрачки ониксовой мглой топят вязкость сверкающего янтаря. Мидей не даёт отпрянуть, не даёт отстраниться, грубовато — в своей очаровательной манере — хватает за шею и несильно давит, прижимаясь лбом ко лбу. Перебирает слова, как нити сплетённой судьбы; слишком перепутанные, чтобы можно было распутать и разойтись каждый своей дорогой. Только кромсать, только уничтожать мосты, проложенные костями — ломать их, ломать себя.       — Если это твоя рука, — жжёт словами Мидей, — то я готов погибнуть. Перестань искать непонятные скрытые смыслы там, где их нет.       Фаенон не удерживается от тихого смеха.       — От тебя это слышать слишком поэтично. В кремносском языке нет слова «страх», да? Но всё равно — не боишься доверять свою самую сокровенную тайну?       — Наконец ты это понял. В кремносском языке нет слова «страх», — ухмыляется Мидей, тёплым дыханием опаляя пересыхающие губы, — так же, как в твоём нет слова «предательство».       Горло сжимает искренностью; горные вершины, на которых тяжело дышать, а голова — предательски кружится. Мидей проговаривает чётко каждое слово и каждую букву с такой непоколебимой уверенностью, что Фаенон, сам того не заметив, поражённо кивает. В самом деле, какой из него, готового бросить себя на растерзание во имя мира, предатель?       Герои не боятся.       — Хватит сидеть с таким лицом, будто уже кого-то похоронил.       — Я, может, просто счастлив.       — Это, оказывается, теперь так называется?       Фаенон ребячливо его бодает. Мидей сдавленно шипит, по-звериному показывая клыки и своё недовольство. Наверняка думает что-то про полное неуважение к новорождённому богу и венценосной особе — и что точно нужно учить его, Фаенона, невежу, царскому этикету. Но не говорит ничего, не огрызается сильнее. Горячая ладонь соскальзывает с шеи, мажет по острому хребту ключицы — по солнечной метке, по остроконечным лучам, — оставляя после касаний приятное покалывание, и кровавой лавиной обрушивается на руку Фаенона; Мидей уверенным движением прислоняет её к своей груди. Тишина скользит между, глушит посторонние звуки, позволяя услышать, как вибрирует титанова мощь и как вторят божественным потокам мощные удары львиного сердца.       — Я буду существовать до тех пор, пока есть раздор. Я буду дышать до тех пор, — на выдохе произносит Мидей, — пока в этом мире есть хоть капля разрушения.       Звучит, как обещание не умирать. Выстоять. Вернуться.       — Клятвами раскидываешься? — посмеивается беззлобно. — Я же могу запомнить.       — Ещё чего, — фыркает. — Просто ты после каждого поражения в себе закрываешься и в свою башку непонятно что втемяшиваешь. И кто тебе мозги на место будет вправлять после того, как я покину Охему?       Дорога, устланная кровью; судьба, ведущая туда, откуда началась его история — туда, где стоит карминовый трон. Скорая разлука посасывает холодом под ложечкой. Герои не боятся, герои не-       Фаенон прикрывает глаза. У него тоже есть собственное предназначение, по которому предстоит пройти долгую дорогу. Страхи — чёрные, чёрные монстры — наконец рассасываются, растекаются под ногами засыхающими лужами. Пламенная яркость прогоняет их, сжигает и сжирает; даёт звонкую оплеуху, помогающую наконец очнуться и сбросить с плеч тяжесть навалившихся тревог. Привычная мягкость прорезается во взгляде, мерцая лазурными звёздами, а Мидей усмехается довольно и смахивает в сторону светлую, растрепавшуюся прядь.       Через несколько дней он вернётся в Кремнос, обагрит яростью разрушения родные земли и займёт законный трон, встретившись лицом к лицу с призраками прошлого. Как бы Мидей не твердил, что страха нет в его родном языке, как бы не кривил лицо, но всё равно боялся — разрывался между несколькими тропами, не зная, какую выбрать. Боялся ошибиться, боялся подвести свой народ — и что их, детей раздора, не примут в священной обители. Фаенон качает головой.       Так, быть может, герои тоже могут страшиться?       Разлука остаётся каплей горечи. Не прощание — слишком перепутанные судьбы, чтобы просто так раз и навсегда разойтись. Мидей прав: нужно сделать короткую передышку и нет в этом совсем ничего постыдного. Пока есть время. Пока есть возможность.       Герои не отступают — константа.       Мидей берёт его ладонь в свою. Большими пальцами оглаживает сбитые костяшки, неторопливо переплетает пальцы.       И Фаенону снова кажется, что может свернуть горы.