ночь темна

Плеяды опустились на небо, и Дездемона, облитая тусклым светом Гекаты, бледнела с каждой секундой. Ни молитвы, ни надежды - ничего не могло спасти её от растущего удушающего чувства бессилия внутри. Она была не властна над судьбой, особенно над той, которая очернена чем-то столь ужасным, как обесчестие. Все её прошлые несчастья казались мелочными, надуманными и бессмысленными, когда по настоящему великое горе обрушилось на жизнь. Она потеряла любовь мужа. Мужа, ради которого была готова на всё. Дездемона не любила это чувство - обиду - оно казалось низким и несвойственным для её души; увы, юность одарила её не только невинностью и чистотою, но и незрелостью и эмоциональностью. Она жертвовала всем, чтобы в ответ получить ничего, кроме позора. Порыв противостоять воли отца и везде следовать за мавром так ослепил её, что выжег весь здравый смысл в голове. И теперь она, с помутненными от разочарования взором, может лишь горестно вздыхать. Свадебные простыни совсем не грели, наоборот, веяли каким-то могильным холодом. И просьба мужа, такая внезапная и странная, смутила её. Дездемона ощущала его ненависть, как постепенно его любовь превращалась в отвращение; она видела, но не понимала причину. В голове мелькали воспоминания, как он, некогда любящий и нежный муж, сумел найти храбрости для того, чтобы ударить её. Перед всеми. Без никакого сожаления. Щёки горели ярче любого пламени от стыда и обиды, столько она не плакала никогда, даже, когда казалось, что она достигла пика отчаяния. Она лежала, мучаясь от осознания, что могла потерять свою жизнь всего моментом ранее. Смерть была чем-то далёким, Дездемона никогда не думала, что встретится с ней так скоро. Она до последнего не верила, что человек столь благородный и честный, как её муж, генерал Венеции, может с легкостью сжать хрупкую шею в своих грубых ладонях, пытаясь умертвить в брачном ложе. Но в моменте, когда ей показалось, что она готов подчиниться его силе, отдать ему не только своё сердце, но и жизнь, он резко отступил. Дездемона боялась открыть глаза, обнадёживая себя тем, что ночью он не сможет понять, бледно ли её лицо от страха или от смерти. Она слышала невнятный шёпот, его голос был так слаб, лишённый всякой прежней мощи, а затем и лязг кинжала. Улицы опустели, оставляя их в гробовой тишине, что её попытки притаить дыхание были бессмысленными, из-за чего, вероятно, он и вернул всё своё внимание к её фигуре. Отелло быстро шагнул к кровати, нервно дёргая рукой, и увидел малозаметные движение её груди, предательскую дрожь кончиков пальцев, и внезапно ощутил сомнение. Была ли его справедливость такой уж справедливой? Должен ли он лишать жизни хрупкую, красивейшую и умнейшую женщину, которую он только видел, которая была его женой? Должен ли он нарушать Божьи законы ради своей "справедливостью", зная, что принесет себе не облегчение, а страдания? Он крепче сжал кинжал, пытаясь напомнить себе, что её невинность и красота была лишь отвлечением от того, что скрывало её легкомысленное и неверное сердце. Она ведь лгала ему, предаваясь плотским утехам с другим в их ложе, и даже набралась смелости отдать его подарок другому. Платок. Этот идиотский платок не давал Отелло покоя уже который день. Он пожалел тысячу раз, что подарил эту милую вещицу, которая нанесла ему столько страданий, сколько ни одно сражение, ни одно испытание в его жизни. Отелло рванно выдохнул, наклоняясь к ней, замечая все её попытки быть тихой. Опять лжёт. - Не мертва? Да, я изувер, но не стану мучать тебя так долго... Отелло хотел покончить с ней как можно скорее, он знал, что чем больше он будет смотреть на неё, тем больше он будет сомневаться и оттягивать неизбежное. Дездемона сводила его с ума: её мягкое, нежнее всякого лепестка, божественное в своей идеальности, тело, которое он так любил целовать; лёгкий цветочный аромат её волос, вкус губ, мелодичный и высокий голос, ласкавший его уши всякий раз, когда Дездемона пела или щебетала что-то - она была идеалом во плоти, но порочность уничтожила ту женщину, которую он так любил и восхвалял. Дездемона широко распахнула глаза, давая волю своему страху, и быстро отпрянула от него на другую сторону кровати, крепко сжимая простыни. Она инстинктивно помотала головой, ощущая, как её конечности немели от ужаса. Она мечтала сбежать прямо так, в тонкой сорочке и с босыми ногами, прекрасно зная, что это будет невероятно неприлично, но желание жить оказалось сильнее. Дездемона хотела сделать ещё одно движение, ещё немного, лишь бы избежать его карающей руки. Она и не заметила, что её ноги запутались в одеялах, и упала на пол. Неловко ойкнув, она сначала была готова расплакаться от отчаяния и несправедливости, а затем поняла, что её падение смутило Отелло, заставляя его впасть в небольшой ступор. Отелло поднял голову, пытаясь рассмотреть её, и, даже если он не хотел этого признавать, забеспокоился об её состоянии. Пол холодный, она ведь заболеет! Так ещё и твердый, она, наверное, ушиблась! Отелло почувствовал, как его сердце рвётся на части: одна считала её искусной манипуляторшей, другая - несчастным агнцем. Она была такой бледной, напуганной и несчастной. Как такое нежное существо может быть блудницей? Он кинул кинжал на кровать, внезапная слабость накатила на него, сомнения и неопределенность душили его. Всё было таким прекрасным в этой маленькой истории: отстранение Кассио, просьбы Дездемоны вернуть его, пропавший платок, разговоры с Яго - все связи столь логичны и последовательны...подозрительно идеальные. На Кипре словно все несчастия мира решили обрушиться на них. Отелло прикрыл лицо ладонью, но всё ещё смотрел на Дездемону. Она сидела на полу, подрагивая от холода, сдерживая кашель от боли в горле, от чего её лицо слегка покраснело. Не совершил ли он ошибку, считая её бесстыдной шлюхой? Он ведь полюбил её за искренность и сострадание. Могла ли такая жестокая женщина, какой он её пытался увидеть, быть такой сочувствующей? Дездемона была так юна, но всё равно отринула все нормы, и согласилась стать его женой. Стоили ли её жертвы сил, если она с самого начала могла быть женой кого-то более молодого, привлекательного и перспективного, как Кассио? Зачем она дала клятву перед Богом быть верной мавру, чтобы затем уподобиться обычной венецианской шлюхе? Нет, Дездемона не могла быть такой. Она робела каждый раз, когда он мельком смотрел на неё во время разговора, нежно и невинно она целовалась, не зная страсти и похоти, и, вероятно, не знает до сих пор. Её душа столько же чиста, сколько его - черна. Отелло не знал ревности и ненависти, но чувства оказались сильнее его попыток сохранять самообладание, когда дело коснулось сокровищницы его сердца. Он был поглощён сомнениями, которые росли только больше, стоило Дездемоне подойти лишний раз к нему и спросить про Кассио. И, словно специально, с каждым днём появлялось больше "доказательств" её порочной связи. Отелло ощутил прилив отчаяния. Он абсолютно запутался, любая мысль вела в тупик. Опустившись на кровать, он продолжал держать руки у лица, не имея сил смотреть на это прекрасное лицо своей милой госпожи, которое разорвет ему сердце. В комнате было так тихо, даже попытки Дездемоны сдержать кашель прекратились, и тишина так давила на его расстроенные нервы, что он вдруг почувствовал себя на месте жены: напуганным и смущённым. И внезапно чьи-то мягкие ладони легли на его плечи, матрац слегка прогнулся под весом, дыхание обожгло его шею. Отелло повернул голову, смотря в эти чистые и невинные глаза, выражающее любовь, а не страх, и он почувствовал, как его сердце растаяло вновь. Дездемона нежно сжала его напряжённые плечи, борясь с дрожью в теле, и наклонилась вперёд. Она осмелилась оставить лёгкий поцелуй на его щеке, как только почувствовала, что его ненависть, кажется, ослабла. Нервно кусая нижнюю губу, Дездемона судорожно пыталась придумать, как расположить его к себе больше, но он прервал её размышления, касаясь нежного лица сильными и грубыми пальцами. Дездемона выдохнула, подчиняясь ему, и прикрыла глаза, ощущая сильное желание забыть весь этот кошмар, омрачивший их счастливый брак. Отелло устал подозревать и ревновать, лишь один взгляд на её губы - и он забыл обо всём, кроме этой чудесной женщины. Наклонившись, он вовлёк её в поцелуй. Ещё. Последний раз.