и мириады звезд в глазах

виктор, кажется, задыхается. ему будто под дых ударили, выбили весь воздух из легких, сломали ребра. парень впереди – напротив, такой до боли знакомый. виктор, кажется, знает каждую черточку на его теле, каждый шрам, каждую родинку, каждую веснушку и пятнышко. знает каждое созвездие на спине, знает, что мелкие-мелкие рубцы-царапины на ладонях сейчас зудят от встречи с асфальтом и маленьких-маленьких песчинок, впившихся в кожу при падении. — простите. голос вперемешку с легким смехом и у виктора снова нет воздуха в легких. там, кажется, вовсе дыра – пробитая насквозь тяжелым грузом темных глаз. парень улыбается ему, кажется, острые уголки его губ с маленькими шрамами прокалывают в нем дыры, заставляют дрожать. виктор втягивает воздух, глотает ртом, будто тонущий, хватается ладонями за темные предплечья. те горячие, обжигающие, посылающие по его телу волны вибраций, которые будто отталкивают его назад, дальше от парня. — ничего. виктор отвечает так задушенно, что в груди начинает болеть от недостатка воздуха. больно тянет, царапает, почти режет – снова груз на ребра опускает, ломая их своей тяжестью. тяжестью карих глаз, которые, кажется, будто стирают виктора в порошок одним легким движением. у виктора в голове одновременно пустота и огромный клубок странных мыслей, которые сплетаются, путаются, рвут и тянут друг друга, убегая от него. а на пальцах дежавю ощущается так четко-четко, что сожми он руку напротив, посмотри в глаза еще раз – и то разъест кожу, став пародией серной кислоты, прожигающей все до костей. виктор чувствует себя совсем-совсем пустым, когда парень пихает ему в руки упавшие учебники, старается сложить как можно аккуратнее, и убегает неизвестно куда. даже не назвав свое имя. у виктора на языке неприятное послевкусие неизвестности, противный осадок дежавю в груди и тяжесть карих глаз на плечах остается. руки у парня горячие, почти серная кислота. лава. извержение везувия, оставляющее на пальцах пепел. виктор теряется в собственных мыслях каждый раз, когда чувствует знакомое тепло у плеча, проходя мимо него в толпе. оглядывается, сразу вырывает из каши студентов нужную макушку и чувствует, как воздух снова выходит из легких, сменяясь хвоей. парень тот горячий, обжигающий с запахом хвои от волос и каменными руками. у виктора легкие наполняются хвоей, стоит ему взглянуть в чужую спину. иголки царапают его изнутри, режут, цепляют. пропитывают все его тело насквозь, без возможности избавить от запаха, который становится только громче и громче, окружая виктора со всех сторон, закладывая уши и ноздри, размывая взгляд. он не видит ничего кроме хвои, запутанной в темных волосах и отражающейся в карих глазах, которые словно камень на груди. слишком тяжелый, чтобы убрать самому, ломающий кости, пускающий трещины, растирающий все собой в порошок и оставляющий на пальцах дежавю. виктор вспоминает до боли знакомые глаза, которые снятся ему бесконечно долго, и думает об имени. не понимает, о каком. виктор знает множество имен и каждое, кажется, его. каждое подходит ему, каждое оставляет на губах приятный осадок, будто прикосновение чьих-то губ, и каждое звучит так, будто принадлежит самому богу. виктор, кажется, не ест, не пьет, не дышит и вовсе не живет. мысли из раза в раз сводятся к одному: хвоя в волосах, украшенных то лавровым венцом, то золотой короной, то глупым ободком с оленьими рогами. всегда хвоя. всегда в его волосах. карие глаза все еще ощущаются слишком тяжело, когда он ловит их взгляд в толпе. чувствует, как легкие снова наполняются хвоей, а рука в его рука – горячая. будто лава. — меня зовут джейс. громкая хвоя в волосах, бесконечно тяжелый камень в глазах, и божественное имя вместе с лавой на руках. виктор не дышит. называет свое имя, будто не сам. он, кажется, вовсе не здесь: хвоя снова не дает ему жить, снова заполняет до краев, а глаза становятся маленькими галактиками, наполненными горячими звездами и полосами-царапинами, раскиданными по его спине. а та, сама по себе, маленькая звездная карта, которую виктор наизусть знает, проходил ее вдоль и поперек множество раз, каждый градус исследовал, медианы проводил и экватор целовал. виктор, кажется, сходит с ума. время смазывается в одно большое пятно – каждое событие – клякса. каждая история остается на его теле родимым пятном, на его теле тоже. каждая история как новое созвездие на руках, новый путь падающей кометы на плече и мелкий кратер от упавшей звезды на щеке. виктор снова исследует карту, снова целует каждый отпечаток, снова вспоминает заученную наизусть карту. та пополняется уже вечность, растет каждый день, но все равно отпечатывается в его памяти как базовый навык, который он забыть никогда не сможет. исследованная карта и ориентация по ней – условный рефлекс. виктор умеет дышать и умеет читать карту. читать его. эмоции джейса, каждый его порез, его чувства и улыбки. каждая звезда на его спине имеет свое название, и каждое посвящено виктору. каждая падающая комета имеет отпечаток на его, виктора теле, а каждый кратер на лице – темные пятна веснушек – исследован им же. его теплыми губами, дыханием и пальцами. виктор, кажется, уже давно не дышит. весь воздух в легких заменяется хвоей, звездами и становится смежной, соседней галактикой от той, что носит имя джейс. и миллион других имен тоже принадлежат ей. и каждое из них вырезано внутри виктора, каждое оставляет след и оставит еще миллиард мириад звезд. они будут оставлять следы друг на друге и дальше. до того момента, пока каждая из их звезд не будет, не взорвется, не сотрется в пыль. пока их галактики не сотрутся с лица этой вселенной, оставив после себя лишь зияющую пустоту. пока сам мир не станет одной сплошной бездной без капли жизни. а пока у виктора в легких хвоя, у джейса руки укутаны лавой, а в душе и на теле каждого – бесконечная вечность. а на пальцах нескончаемая пыль дежавю.