Нет, я не льстец, когда Царю Хвалу свободную слагаю: Я смело чувства выражаю, Языком сердца говорю

Николай смотрел на Пушкина с неприкрытым любопытством, словно разглядывая диковинного зверя. Он, привыкший к строгой иерархии, к преклонению и лести, вдруг столкнулся с человеком, который держался с ним, пусть и уважительно, но без тени раболепия. Пушкин отвечал на его вопросы прямо, не виляя и не приукрашивая, словно говорил с равным. Теннис возник как некая разрядка, способ снять напряжение от формальных встреч и протоколов. Николай, любивший физические упражнения, предложил Пушкину сыграть, вероятно, желая понять его ещё лучше, увидеть его реакцию в ситуации, где не было места придворной лжи. Пушкин, к удивлению императора, оказался весьма неплохим игроком. В каждом движении чувствовались грация, ловкость и азарт. Они бегали по корту, смеялись, спорили из-за спорных мячей. А также обсуждали прошлое, детство в лицее, будущее России и недавних бунтовщиков. Император был действительно поражён поведением поэта, так до победного отстаивать свободу, говорить фривольно об отмене цензуры, не обращать внимание на статусы и чины мог только Пушкин. — Вам разрешено в Петербург возвратиться, — Николай и сам не знает, зачем после этой сумасшедшей партии, произносит это, однако слово императора закон, да и забрать его, только взойдя на престол и подавив недавний бунт, будет высшей формой безрассудства. После игры Николай смотрел на Пушкина уже с другим чувством. В нём смешивалось уважение, удивление и даже легкая зависть. Он, всесильный император, привыкший к беспрекословному повиновению, вдруг увидел человека, который, казалось, не нуждался в его милостях. Пушкин был свободен в своем творчестве, в своих мыслях, в своих поступках. Вечером, оставшись один, Николай долго размышлял о встрече с поэтом. Он понимал, что Пушкин — это не просто талантливый стихотворец, но и символ свободы, духа непокорности. И этот символ нужно либо сломить, либо попытаться направить в нужное русло. Николай выбрал второй путь. Он решил сделать Пушкина своим союзником, своим рупором, тем, кто сможет донести до народа идеи просвещения и величия России. Император понимал, что это будет непросто. Пушкин был человеком своенравным и независимым. Но Николай был уверен в своих силах. Он умел убеждать, умел очаровывать, умел манипулировать. И он был готов использовать все свои таланты, чтобы заполучить Пушкина на свою сторону.       Ох, знал бы он тогда, дорогой читатель, чем всё это для него обернётся, ещё бы сто раз передумал, но, как говорится, «Жребий Брошен», — хотя и этих строк ещё не сказывалось. Николай, с присущим ему имперским размахом, начал плести сеть вокруг Пушкина. Он окружил поэта вниманием, освободил от цензуры его произведения, щедро оплачивал его труды. Но за этой внешней благосклонностью скрывался холодный расчёт. Император надеялся, что Пушкин, обласканный властью, забудет о своих вольнолюбивых идеалах и станет послушным орудием в его руках. Однако Пушкин не был так прост. Он принимал милости императора, но не поступался своей независимостью. Он продолжал писать о свободе, о равенстве, о народе. Его стихи звучали как вызов, как укор самодержавию. Николай, наблюдая за Пушкиным, чувствовал, как в нём нарастает гнев. Он понимал, что его план провалился. Пушкин не стал его союзником, а превратился в опасного противника. Император, скрепя сердце, принял решение доверить судьбу Пушкина Бенкендорфу. Шеф жандармов, человек прямой и жёсткий, должен был держать поэта в узде, направлять его талант в нужное русло. Николай надеялся, что железная рука Бенкендорфа сможет усмирить бунтарский дух Пушкина, превратить его из оппозиционера в верноподданного. Бенкендорф приступил к делу с немецкой педантичностью. Он установил за Пушкиным неусыпный надзор, контролировал его переписку, вмешивался в его творчество. Поэт чувствовал себя как в клетке. Свобода, которой он так дорожил, ускользала от него с каждым днём. Он пытался сопротивляться, огрызаться, но Бенкендорф был неумолим. Николаю даже начало казаться, что это решение было самым верным и что его надо было принять гораздо раньше, но к собственному сожалению императора, так только могло казаться. И это он понял в эту ночь. Приспичило же королевской персоне почитать в эту благоговейную ночь. Но стоило ему только оказаться в своей личной библиотеке, как раздался знакомый, надменный голос. — Запрещаете мне творить и при этом содержите в собственных архивах главы «Онегина», лицемерно с вашей стороны, Император. Он появился словно из неоткуда, в своём цилиндре и с неизменной тростью, и, даже несмотря на свой низенький рост, смотрел он так, словно возвышался над самим императором. Николай обернулся, поражённый внезапным появлением поэта. Гнев вспыхнул в его глазах, но он постарался сохранить видимость спокойствия. — Александр Сергеевич, вы позволяете себе недопустимое. Как вы проникли сюда? — ледяным тоном спросил император. Пушкин усмехнулся. — Ваши жандармы не так уж и бдительны, как вам кажется, и всё же, не уходите от вопросов, Ваша Светлость. Уж если я такой порочный, а мои стихи сеют лишь разруху и хаос, так что же, извольте полюбопытствовать, мои поэмы делают у вас? — Пушкин приблизился к императору, его глаза горели презрением. — Неужели вы боитесь правды, которую я несу в своих стихах? Неужели вам страшно, что народ прозреет и увидит, как вы его обманываете? Николай сжал кулаки. — Вы — смутьян, Пушкин! Вы отравляете умы молодежи своими крамольными идеями. Я должен был остановить вас раньше! — Остановить правду невозможно, государь, — парировал Александр Сергеевич. — Она как вода, всегда найдет путь. И ваши жандармы, и ваша цензура, всё это лишь временные преграды. Мои стихи будут жить, даже когда о вас забудут. И Николаю впору было бы прямо сейчас позвать на помощь, но отчего-то он оставался стоять вот так, не шевелясь. Этот поэт вызывал в нём явно нездоровый интерес, что пугало и вместе с тем будоражило молодую кровь императора. Николай молчал, пронзённый словами поэта. В его душе боролись гнев и восхищение. Он видел в Пушкине не только опасного бунтаря, но и гения, чьё слово способно будоражить сердца. Император осознавал, что подавить талант Пушкина значило бы лишить Россию части её величия. — Вы заблуждаетесь, если думаете, что я боюсь правды, — наконец произнёс Николай, стараясь сохранить достоинство. — Я лишь хочу, чтобы правда была созидательной, а не разрушительной. Ваше творчество должно служить во благо России, а не подрывать её основы. Пушкин презрительно скривился. — Благо России — это свобода, государь, свобода мысли, свобода слова. А вы пытаетесь загнать народ в рабство невежества и страха. Но я не позволю вам этого сделать. Я буду писать, пока бьётся моё сердце, и мои стихи будут звать народ к свету. Николай устало вздохнул. Он понимал, что переубедить Пушкина невозможно. Поэт был одержим своими идеями, и никакие доводы разума не могли поколебать его убеждений. — И всё же позволю себе ещё одну дерзость, раз уж я оказался здесь, ведь аудиенции с вами не дождёшься, — усмехнулся Александр, слишком красиво, слишком интригующе, слишком, для мыслей императора! — Что там с делом Пущина? Вы обещали его пересмотреть. Благородство, своевольный нрав, уважение, харизма, беспокойство за друга и преданность тому — всё это описывало Александра Сергеевича, однако у Николая упоминание в который раз бунтовщика вызывало не самый праведный гнев. Первые мысли, что вторгались в его голову каждый раз при упоминании данного человека, были не о том, что он злодей, не о том, что учинил, пускай и неудавшийся переворот, нет, вовсе нет. Император начинал сразу думать о том, почему этот поэт не может так же беспокоиться о нём? Странные мысли для правителя, не правда ли? И казалось бы, ответ лежал на поверхности, но Николая он нисколечки не устраивал. Оставалось лишь гадать, почему? — Пущин… — прорычал Николай, стараясь скрыть раздражение, вызванное упоминанием друга поэта. — Он совершил преступление против государства и понесёт заслуженное наказание. Не вам учить меня милосердию, Александр Сергеевич. Пушкин вскинул бровь. — Милосердие? Вы, государь, говорите о милосердии, когда тысячи людей гниют в тюрьмах и ссылках за малейшее проявление свободомыслия? Ваше милосердие избирательно, оно распространяется лишь на тех, кто угоден вам. — Уж если вы так думаете, то ответьте мне, Александр Сергеевич, почему вы всё ещё свободно разгуливаете по Петербургу? — эти слова должны были подавить дерзость речей поэта, но вместо этого вызвали лишь усмешку и странный, до сей поры невиданный, огонёк в глазах. — Уж не потому что я мил вам, Ваше Императорское Величие? — он приблизился, коснулся скулы, заставляя Николая нервно сглотнуть. «Неправильно!» «Порочно!» «Безнравственно!» — вторил разум, который его императорская светлость вовсе отказывался слушать в столь поздний час. — Неужели я прав? А если я позволю себе ещё большую дерзость? Коснусь не только вашей утонченной скулы, но и ваших губ, что будете делать тогда со мной, Николай Павлович? — мягким бархатным тоном продолжал поэт. Николай застыл, словно громом поражённый. Дерзость Пушкина обезоруживала, но в то же время пробуждала в нём какое-то неведомое доселе чувство. Император ощущал, как кровь приливает к лицу, а сердце бешено колотится в груди. Слова поэта звучали как вызов, как искушение, против которого он не мог устоять. — Вы испытываете моё терпение, Александр Сергеевич, — прохрипел Николай, пытаясь сохранить видимость контроля. Но голос его дрожал, выдавая смятение. Пушкин лишь загадочно улыбнулся, не отводя взгляда от губ императора. Он словно играл с огнём, наслаждаясь реакцией Николая. Поэт понимал, что перешёл все границы дозволенного, но отступать не собирался. В его глазах горел огонь бунтарства и страсти, который не мог оставить равнодушным. Николай отвёл взгляд, пытаясь укрыться от этого обжигающего взора. Он понимал, что Пушкин видит его насквозь, читает его тайные желания и страхи. Император чувствовал себя обнажённым, беззащитным перед этой дерзкой и гениальной личностью. Власть, которой он обладал, казалась бессильной перед этой магнетической силой. — Что вы хотите, Александр Сергеевич? — спросил Николай, стараясь придать голосу твёрдость. — Вашего внимания, государь, — прошептал Пушкин, приближаясь к императору. — Вашей искренности. Вашей души. Николай замер, не в силах пошевелиться. Слова Пушкина звучали как приговор, как обещание. Он знал, что этот момент изменит всё. Император и поэт, власть и свобода, страсть и долг — всё смешалось в этом мгновении. Николай ощутил, как его воля слабеет, уступая место неведомому, но притягательному чувству. И стоило поэту лишь потянуть за воротник спального одеяния, как тело напрочь отказалось слушать, а здравый смысл окончательно покинул императорскую голову, и он сам, ведомый этим неясным чувством, подался вперёд. Их губы соприкоснулись. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, словно дуновение ветра, но оно отозвалось взрывом в душе Николая. Всё его существо протестовало, разум кричал о недопустимости происходящего, но тело предательски тянулось навстречу этому запретному плоду. Губы Пушкина были мягкими и тёплыми, и император не смог удержаться от ответного движения. Поцелуй стал глубже, страстнее, в нём смешались дерзость, вызов и какая-то отчаянная потребность в близости. Николай почувствовал, как теряет контроль над собой, как власть ускользает из его рук. Пушкин углубил поцелуй, запустив пальцы в волосы Николая. Он чувствовал, как император сопротивляется, но в то же время и поддаётся его напору. Поэт знал, что играет с огнём, что один неверный шаг может повлечь за собой катастрофические последствия, но он не мог остановиться. В этом поцелуе была вся его жизнь, вся его страсть, вся его жажда свободы. Николай отстранился, тяжело дыша. В глазах его плескалось смятение и испуг. Он смотрел на Пушкина, словно видел его впервые, и не мог понять, что происходит. Император чувствовал себя опустошённым и одновременно наполненным какой-то новой, неведомой энергией. — Что вы наделали? — прошептал он, едва слышно. Пушкин улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли раскаяния. — Я показал вам, государь, что вы живой, — ответил он. — И что тоже имеете право на свободу, — поэт хотел что-то ещё сказать, как вдруг послышался знакомый голос Бенкендорфа, Александр Сергеевич тут же отстранился и в пару секунд оказался у окна, походу через него он и пришел. — В тени дворцовых стен, средь власти и оков, Узнал ты вкус свободы, вкус запретных снов. — он ухмыльнулся и, в знак прощания сняв цилиндр, покинул императорскую обитель. Николай стоял, оглушённый произошедшим. Слова Пушкина эхом отдавались в голове, смешиваясь с шумом крови в ушах. Он опустился в кресло, чувствуя, как подкашиваются ноги. Комната казалась чужой, незнакомой, словно он сам был в ней впервые. Пальцы невольно коснулись губ, на которых ещё ощущалось тепло поцелуя. В смятении Николай метался по кабинету. Ярость боролась с замешательством, долг — с желанием. Он понимал, что Пушкин переступил черту, но не мог отрицать, что и сам позволил этому случиться. Что-то глубоко внутри него откликнулось на дерзкий вызов поэта, на его жажду свободы и искренности. Голос Бенкендорфа за дверью вернул его в реальность. С трудом взяв себя в руки, Николай приказал впустить начальника жандармов. Взгляд его был холоден и непроницаем. Желание сорвать всю накопившуюся злость на начальника жандармов, росло с неимоверной силой. Ведь если бы не его приход, поэт, что задевает душу, так просто бы не ушёл, нет, не после такого, Николай бы точно не позволил вот так просто выскользнуть, после всего случившегося! — Докладывайте, — сухо произнёс Николай, не глядя на вошедшего Бенкендорфа. — Ваше Величество, всё спокойно. Но я заметил подозрительное движение возле покоев, — доложил Бенкендорф, стараясь не выказывать своего беспокойства. — Вы знаете, как обеспечить спокойствие, — отрезал Николай, проходя мимо него. — Идите.

***

Шли минуты, часы, дни, недели. Николай продолжал править, устанавливать новые законы, меняя Россию, в общем и целом, делал всё, чтобы страна была великой в веках. Александр же продолжал писать, несмотря на Бенкендорфа, на цензуру и попытки его укротить. Но вот в чём дилемма, после той ночи они так и не пересекались: у императора попросту не было повода вызывать на аудиенцию поэта, ведь даже всё его литературное творчество пресекал начальник жандармов. Не было ничего, что могло бы вновь столкнуть их вместе, оставить наедине и, при всём этом, не вызвать непотребных слухов у простых граждан. Император терял надежду, старался забыть о том бесчинстве, что они натворили, как о странном, но желанном в своём повторении, сне. Так бы всё и продолжалось, если бы в один день Бенкендорф не обронил очерки, помеченные цензурой, в присутствии императора. Почерк Александра Сергеевича Николай признал сразу, было бы негоже врать себе, но с той самой партии в теннис он действительно его читал, в тайне от всех, но всё же был за ним такой грех. И всё же его интерес привлек тот факт, что, вечно спокойный, держащий себя в узде Александр Христофорович, очень скрупулёзно подбирал листы с пола, будто вовсе не хотел, чтобы император их увидел. Николай поднял один из обронённых листов. — Что это? — спросил он, хотя уже знал ответ. Бенкендорф замялся, словно пойманный с поличным. — Простите, Ваше Величество, это всего лишь… стихи. Не прошедшие цензуру. Император нахмурился, рассматривая знакомый почерк. — Стихи Пушкина? И почему же они не прошли цензуру, Александр Христофорович? Бенкендорф попытался оправдаться, ссылаясь на вольнодумство и крамольные мысли в стихах поэта. Но Николай уже не слушал, вчитываясь в строки, и, к его собственному разочарованию, Александр Сергеевич в своей своевольной манере продолжал вторить о подвиге декабристов, пускай и завуалированно, пускай без упоминания имён, но любой обыватель, что застал тот день, мог бы с лёгкостью понять, о каком конкретном событии пишет поэт, если бы те прошли цензуру. Николай отложил листок на стол, и взгляд его стал холоден. — Выходит, вы скрывали от меня, что Пушкин продолжает писать в таком духе? И почему же я узнаю об этом от случая к случаю, а не напрямую от вас? Бенкендорф побледнел. — Я… я считал, что это незначительные вещи, Ваше Величество. Обычные юношеские глупости, которые не стоят вашего внимания. — Глупости, говорите? — Николай усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего. — А я вот думаю, что это прямой вызов моей власти. Пригласите ко мне Пушкина завтра утром. Лично проследите, чтобы он явился. — Император отвернулся к окну, глядя на заснеженный Петербург. В душе его боролись гнев и тоска. Гнев на Пушкина, который не желал униматься и продолжал будоражить умы. И тоска по тому мимолетному моменту близости, который теперь казался лишь сном. Завтра они встретятся вновь. И Николай был намерен положить конец этому затянувшемуся представлению, раз и навсегда определив место поэта в его империи. Утро наступило быстро, Александр Сергеевич уже направлялся во дворец, ещё не подозревая, что его ждёт, а тем временем Николай Павлович готовился встретить дерзкого поэта, хотя со стороны окружающих он вёл себя достаточно опрометчиво. Отказ от присутствия начальника жандармов на данной аудиенции, не мог не вызывать беспокойств у Александра Христофоровича, он несколько раз пытался переубедить его величество, но всё было без толку, и даже слова супруги о том, что это небезопасно, никак не останавливали Николая, ему нужно было оказаться разобраться с поэтом наедине. Пушкин вошёл в кабинет, ощущая знакомый трепет. Он поклонился, стараясь скрыть волнение, но взгляд императора прожигал его насквозь. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Николай молча указал на стул. — Александр Сергеевич, — начал император ледяным тоном, — я был разочарован, узнав, что вы продолжаете писать в прежнем духе. Я надеялся, что вы остепенитесь, но, видимо, я ошибся. Что вы скажете в своё оправдание? Пушкин поднял голову. — Ваше Величество, я поэт и не могу не писать. Мои стихи — это моя душа. Я не стремлюсь к бунту, я лишь выражаю свои мысли и чувства. Николай усмехнулся: — ваши «мысли и чувства» опасны для моей империи. Я не могу позволить вам сеять смуту в умах моих подданных. Я даю вам последний шанс. Либо вы прекратите писать то, что противоречит интересам государства, либо вам придется покинуть Россию. Выбор за вами. — И что же тогда вы мне предлагаете писать? — усмехнулся поэт, от былой покорности не осталось и следа. — Может о том, как славно живётся под вашим чутким руководством? Или воспевать подвиги солдат, что проливают кровь за сомнительные идеалы? Не льстите себе, Ваше Величество, я не стану придворным шутом, поющим дифирамбы по заказу. — Я не прошу вас писать дифирамбы, но вот о своём императоре могли бы и написать, я думаю это сплотит народ и укрепит мою власть. — Да что вы говорите, Николай Павлович, — давно он не слышал из уст поэта своего имени. В таком тоне вообще никогда, если честно. — О том, что вы построите новую Россию, измените порядки, что лучше вас правителя не сыскать? Уж увольте, но лицемерить в собственных словах я не намерен. Пускай для граждан вы и господ-бог, и власть всея руси, но мы-то оба знаем, что под покровом ночи вы сами нарушаете законы, творя грехи с такими грешными поэтами, как я. Или вы мне предлагаете в своих стихах упомянуть ту ночь в библиотеке, и, может, стоит рассказать читателю, чем конкретно мы там занимались, Ваша Светлость? Лицо Николая исказилось от гнева. — Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Забыл, кто перед тобой стоит? Я могу в одно мгновение стереть тебя в порошок, и никто даже не вспомнит о твоем существовании. — Вот только, боюсь, позабыть ту ночь вы уже не сможете, как бы не старались, Ваше Величество, — парировал Пушкин, не отступая ни на шаг. — И слава в веках будет принадлежать мне, а не вам, ведь именно мои строки переживут поколения. А вы останетесь лишь сухой строкой в учебнике истории, как император, что правил страной железной рукой. Николай вскочил с места и подошёл к поэту вплотную. — Ты испытываешь моё терпение, Александр Сергеевич. Я мог бы сейчас же приказать отправить тебя в Сибирь, но что-то меня останавливает. Неужели ты думаешь, что я боюсь огласки? Что меня волнует мнение черни? — Боитесь, — тихо ответил Пушкин, глядя прямо в глаза императору. — Боитесь, что люди увидят в вас не богоподобного правителя, а обычного человека, со своими слабостями и страстями. Боитесь, что я разрушу ваш тщательно выстроенный образ. И больше всего вы боитесь самого себя, того, кто прячется под маской величия. Вы сами в ту ночь открыли мне своё настоящее «я» и, император, я вас уж точно к этому не принуждал, не в моей это власти. — В вашей, Александр Сергеевич, в вашей, — тихо признаётся Николай, с этим поэтом строить себя деспотичным монархом уже не выйдет, сам виноват. Николай отвернулся к окну, глядя на заснеженный Петербург. В его голосе слышалась усталость: — Что же ты хочешь, Александр? Власти? Денег? Свободы писать всё, что вздумается? — Этого всего я добьюсь сам, я уже говорил вам, Mon Seigneur, что хочу вашего внимания, или ваш разум затуманился после того поцелуя? Николай резко обернулся, его взгляд буравил Пушкина, словно пытаясь разгадать скрытые мотивы. — Внимания? Ты ставишь себя выше государственных интересов, руководствуясь лишь тщеславным желанием быть замеченным? Или это очередная игра, призванная унизить меня в собственных глазах? — Никаких игр, Ваше Величество, — спокойно ответил Пушкин, сохраняя зрительный контакт. — Я лишь хочу, чтобы вы признали, что я значу для вас больше, чем просто придворный поэт или опасный бунтарь. Чтобы вы увидели во мне личность, способную затронуть самые глубокие струны вашей души, как это произошло той ночью. Разве этого так много? Николай отшатнулся, словно опалённый пламенем. — Довольно, Александр. Ты заходишь слишком далеко. Убирайся. И помни, что я всё ещё могу передумать. — Он должен был это прекратить, ни в коем случае нельзя было допустить вновь разгоревшегося пламени, вот только бунтующее сердце уже было не остановить. — Так выставите меня, государь, выставите вон, и я всё пойму. — разводя руками продолжил поэт, будто знал, что правитель этого сделать не сможет. Пушкин приблизился к Николаю, сократив дистанцию, пока их лица не оказались в опасной близости. — Вы же не станете отрицать, что эта игра нравится нам обоим, Ваше Величество? Вы, словно завороженный кролик перед удавом, позволяете мне плести кружева интриг вокруг вашей фигуры. И я, дерзкий стихоплёт, рискую головой, забавляясь с огнём. Но разве не в этом и есть вся соль? В осознании, что за маской императора скрывается человек, способный на слабость, на страсть, на… любовь? Николай отвернулся, прикрыв глаза рукой. — Замолчи. Ты не понимаешь, о чём говоришь. Я император, моя судьба — править, а не предаваться низменным чувствам. Пушкин усмехнулся. — Разве? А мне казалось, что даже у императоров есть сердце. И это сердце способно любить, страдать, надеяться… И бояться. Бояться потерять того, кто видит его настоящим. — Уйди, — прошептал Николай, не открывая глаз. — Уйди, пока я не совершил того, о чём потом буду жалеть. Пушкин не двинулся с места. В его глазах плескалось не то сочувствие, не то вызов. — А чего вы боитесь больше, Ваше Величество? Потерять меня или потерять себя? Императора, которого вы так тщательно создавали, или человека, которым вы когда-то были? Николай резко открыл глаза, в них сверкнула сталь. — Ты испытываешь мое терпение, Пушкин. Ты играешь с огнём, и этот огонь может тебя поглотить. — Пусть, — тихо ответил поэт. Николай сделал шаг навстречу Александру Сергеевичу, схватил его за плечи и яростно поцеловал. В этом поцелуе была и злость, и отчаяние, и признание, и мольба. Это был поцелуй императора, который на миг позволил себе быть человеком. Его руки медленно спустились на талию, начали блуждать, очерчивая узоры на теле поэта. Пушкин ответил на поцелуй с не меньшей страстью, его руки вплелись в волосы императора, удерживая его в этом безумном танце близости и власти. Он чувствовал, как дрожит под его руками сильное тело, как отчаянно ищет Николай в этом поцелуе спасения от самого себя. Мгновение они были лишь двумя мужчинами, забывшими о своем положении, о долге, о мире за стенами кабинета. — Если ты хочешь сделать то, о чём я думаю, то мой тебе совет запереть двери. — разорвав на мгновение поцелуй, сказал Александр, облизнув блестящие губы, соблазн граничил с безрассудством, и всё же чаша весов перевешивала в его сторону. Николай отстранился, тяжело дыша. Его взгляд был полон смятения и решимости. Он молча подошёл к двери и повернул ключ, запирая их наедине. Затем вернулся к Пушкину, его движения стали более медленными и уверенными. — Ты прав, Александр. Эта игра нравится нам обоим. И я готов играть по твоим правилам. — Он начал расстёгивать пуговицы на мундире Пушкина, его пальцы слегка дрожали. Александр не отрывал взгляда от лица императора, в его глазах читалось торжество и волнение. Когда мундир был расстегнут, Николай отбросил его в сторону и провёл ладонями по груди поэта, вызывая у того легкую дрожь. — Ты слишком смелый, Александр, — прошептал Николай, наклоняясь к его уху. — Но именно это меня в тебе и привлекает. — Он вновь поцеловал Пушкина, на этот раз более нежно и страстно, его руки крепче обхватили его талию, прижимая к себе. — Я знаю, что ты хочешь обуздать мой дикий нрав, и в любой другой ситуации я бы этого не позволил, но сегодня я дам шанс сделать тебе это, — прошептал Александр, а затем прикусил мочку императора, словно бросил ему вызов. Николай отреагировал на дерзкий выпад с тихим рыком, приподнял Пушкина на руках и усадил на край массивного стола. Тот, не теряя времени, обвил его бёдра ногами, ещё сильнее углубляя поцелуй. Власть и подчинение переплелись в этом безумном танце, где каждый хотел доказать своё превосходство, но в то же время жаждал полной отдачи. Николай оторвался от губ Александра, спускаясь поцелуями к его шее, ключицам, груди, оставляя на бледной коже яркие отметины страсти. Пушкин застонал, запрокинув голову. Он чувствовал, как контроль ускользает из его рук, и это одновременно пугало и возбуждало. Он всегда был волен в своих желаниях и поступках, но сейчас, в объятиях императора, он ощущал себя пленником, добровольно отдавшимся на милость победителя. Николай оторвался от его тела и посмотрел в глаза. — Ты уверен, что этого хочешь, Александр? — спросил он, его голос был полон напряжения. — Или это всего лишь очередная игра? Пушкин прикусил губу, пытаясь скрыть волнение. — Я хочу того, чего хочу, Ваше Величество. И я не привык отступать. — Он коснулся императорских брюк и в считанные секунды расстегнул их, оголяя донельзя. — Мундир сами снимете? Или решили разложить меня на этом столе прямо в королевском одеянии? — Как же хочется выбить из тебя всю эту дурь — рыкнул император. — Выбьете, но мундир всё же снимите, Ваша Светлость. Николай усмехнулся, его глаза потемнели от желания. Он резким движением сорвал с себя мундир, отшвырнув его в сторону, и снова прильнул к Пушкину, обжигая поцелуями каждый сантиметр его кожи. Руки императора уверенно скользили по телу поэта, срывая с него остатки одежды. Александр отвечал на ласки с не меньшим жаром, его пальцы впивались в плечи Николая, направляя его движения. Дыхание участилось, в кабинете звучали лишь тихие стоны и приглушенные вздохи. Забыв о приличиях и титулах, они отдались во власть страсти, их тела сплелись в едином порыве. На столе, среди бумаг и книг, разгорался пожар желания, сметающий все преграды. — И всё же я поборюсь за свою свободу, — шёпотом выдавил из себя Пушкин и, спрыгнув со стола, развернул императора к нему. — Мой вам совет держаться за столешницу. — прошептал он и опустился вниз, нижние одеяния слетели в тот же миг, горячие губы коснулись плоти уже затвердевшего члена. Николай вздрогнул от неожиданности, его тело пронзила волна удовольствия. Он схватился за край стола, как и было велено, пытаясь сохранить равновесие. Пушкин действовал смело и уверенно, его движения были одновременно нежными и требовательными. Император чувствовал, как контроль над ситуацией ускользает, уступая место животной страсти. Александр не отрывался, доводя Николая до предела. Он наслаждался каждой реакцией, каждым вздохом, каждым стоном. В этом безумном танце желаний он чувствовал себя равным императору, даже превосходящим его. Но в глубине души он понимал, что эта игра может иметь непредсказуемые последствия. Когда Николай был готов сорваться, Пушкин отстранился, оставив императора в томительном ожидании. Он окинул его оценивающим взглядом, в котором читалось и восхищение, и вызов. — Что скажете, Ваше Величество? — прошептал он, — кто теперь кого обуздает? Николай, тяжело дыша, схватил Пушкина за талию и прижал к себе. — Игра только началась, Александр, — прорычал он, — И я намерен выиграть. — с этими словами он поднял поэта с колен, в желании стереть эту самодовольную улыбку, и, развернув его к себе спиной, резким движением закинув его ноги себе на плечи, вошёл в него до самого основания. Пушкин вскрикнул от неожиданности и боли, но тут же ответил на грубый напор страстным стоном. Он вцепился пальцами в стол, пытаясь удержаться и не потерять сознание от нахлынувших чувств. Николай двигался яростно и напористо, не давая Александру ни секунды передышки. Кабинет наполнился звуками страсти и боли, смешивающимися в единый аккорд. Постепенно боль утихла, уступая место нарастающему удовольствию. Пушкин начал двигаться в такт императору, отвечая на его толчки с не меньшим жаром. Он чувствовал, как его тело охватывает волна жара и контроль над собой окончательно утрачен. В голове пульсировала лишь одна мысль: отдаться во власть этого безумия и насладиться каждой секундой. Николай почувствовал приближение разрядки. Он издал глухой рык и усилил темп, доведя Пушкина до экстаза. Вместе они достигли вершины, растворившись в безумном потоке страсти. После бурной кульминации оба тяжело дышали, не в силах оторваться друг от друга. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь учащённым сердцебиением. Ослабив хватку, Николай опустил Пушкина на стол, поддерживая за плечи. Александр был совершенно обессилен, его лицо пылало, а взгляд был затуманен похотью. Он жадно ловил ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. Николай нежно провел рукой по его влажным волосам, заглядывая в глаза, полные обожания и смятения. — Ты прекрасен, Александр, — прошептал Николай, его голос звучал хрипло от пережитого. Пушкин не ответил, лишь прикрыл глаза, наслаждаясь моментом близости. Он чувствовал себя опустошённым и одновременно наполненным, словно его душа была вывернута наизнанку и пересобрана заново. Николай отстранился, приводя в порядок свой мундир. Он знал, что этот момент безумия не должен повториться, но в то же время понимал, что никогда не сможет забыть прикосновение этих губ, вкус этой кожи. Он окинул взглядом кабинет, словно оценивая ущерб, нанесённый их страстью. — Нам пора, — произнёс он, его голос звучал вновь твёрдо и властно. Пушкин кивнул, понимая, что возвращается в мир интриг и обязанностей, где нет места для подобных безумств. Когда они покинули кабинет, на них тут же обратили взоры жандармы, стоявшие и, кажется, всё это время подбирающие ключи к двери — видимо услышав «крики» они сразу кинулись на помощь императору, но, увы, дверь оказалась заперта. — Ваше Величество, с вами всё в порядке? — спросил граф Бенкендорф, в его глазах отчётливо виднелось сомнение. — Всё в порядке, Александр Христофорович, мы с Александром Сергеевичем практиковались в бое на мечах, — сказал спокойно император, а сам поэт, поджав губы, сдержал смех. — Александр Сергеевич, вас действительно хорошо обучали в вашем лицее, надеюсь, мы уладили инцидент насчёт вашего литературного творчества. — Николай Павлович, я вроде чётко дал вам понять свою позицию. И всё же подумаю, может, что и о вас напишу, а сейчас извините меня господа, вынужден откланяться, — и, поклонившись всем присутствующим, удалился, насвистывая, что-то себе под нос.

***

С тех пор они встречались достаточно часто, но только теперь в присутствии Бенкендорфа, после того случая он наотрез отказывался оставлять царя с этим сумасбродным поэтом, речь шла о безопасности его величества и никаких пререканий не терпела. Они могли сидеть допоздна, обсуждая литературу, для начальника жандармов всё это выглядело так, будто император самолично теперь принимал решения в отношении творчества Александра Сергеевича, но стоило ему поздней ночью только прикрыть на «секунду» глаза, как Николай с Александром скрывались в лабиринтах дворца, наслаждаясь обществом друг друга. Бенкендорф, хоть и славился своей проницательностью, никак не мог разгадать истинную связь между императором и поэтом. Он видел лишь внешнюю сторону: беседы о литературе, споры о политике, но не замечал искр, проскальзывающих между ними, тайных взглядов и полуулыбок, которыми они обменивались. Его подозрения усыпляла нарочитая холодность, которую Николай демонстрировал на людях, и дерзость, с которой Пушкин парировал его замечания. Однажды ночью, когда Бенкендорф, измученный бессонницей, решил проверить своих подопечных, он обнаружил кабинет пустым. Сердце его ёкнуло. Он бросился в покои императора, но и там никого не было. В панике он поднял на ноги всю стражу, приказав обыскать дворец. Поиски продолжались до рассвета, пока заспанный камердинер не обнаружил их в дальней оранжерее, увлечённо читающих друг другу стихи при свете луны. Бенкендорф облегченно выдохнул. «Слава богу, живы», — подумал он, но осадок подозрения остался. Он понимал, что в этих отношениях есть нечто большее, чем просто покровительство, и это нечто грозит обернуться катастрофой. Следом за ним это начала замечать и супруга Николая, а ещё спустя время и простые граждане, уж слишком часто их видели на балах в компании друг друга, мило беседующих ни о чём. Слухи поползли по Петербургу, обрастая небылицами и домыслами. Шептались о тайных встречах, о письмах, полных намёков, о взаимном обожании, выходящем за рамки дозволенного. Николай, всё больше раздражаясь от назойливого внимания, стал избегать Пушкина на публике, но их ночные беседы продолжались, словно запретный плод, только слаще от осознания риска. Александра Фёдоровна, оскорблённая невниманием мужа, начала плести интриги, пытаясь опорочить поэта в глазах общества. Она распускала сплетни о его долгах, о его связях с декабристами, надеясь, что император, опасаясь за свою репутацию, отдалится от Пушкина навсегда. Но Николай, несмотря на все предостережения и интриги, не мог разорвать эту связь. В Пушкине он видел не только гениального поэта, но и родственную душу, человека, способного понять его противоречивую натуру. Он ценил его острый ум, его свободолюбивый дух, его преданность идеалам. Император и поэт продолжали свою опасную игру, балансируя на грани между любовью и долгом, между восхищением и завистью, не подозревая, что расплата за их чувства уже близка. Дворцовые шептуны, словно тени, скользили по коридорам, разнося вести о возрастающей неприязни между императрицей и поэтом. Александра Фёдоровна, подобно пауку, плела свою сеть, стараясь заманить в неё Пушкина. Она подкупала слуг, собирала компромат, готова была на всё, лишь бы избавить мужа от «опасного» влияния. И в конечном счёте добилась своего, слухи стали выходить за пределы столицы, подрывая авторитет императора. В один из вечеров, когда Николай, устав от государственных дел, искал утешения в стихах Пушкина, к нему ворвался взволнованный Бенкендорф. Он принес письмо, анонимное и ядовитое, где в грязных красках описывалась связь императора с поэтом. Николай, прочитав послание, пришёл в ярость. Он понимал, что это дело рук Александры Фёдоровны, но гнев его был направлен не на неё, а на Пушкина, ставшего причиной этого позора. Император вызвал поэта к себе и, не скрывая своего презрения, бросил ему письмо в лицо. Пушкин, прочитав мерзкие строки, побледнел. Он понял, что их тайные встречи стали известны всему двору, что его репутация запятнана навсегда. В отчаянии он попытался оправдаться, поклясться в своей невиновности, но Николай был непреклонен. Разочарованный и оскорблённый, Пушкин покинул дворец, чувствуя, как рушится мир, который он так долго строил. Он знал, что стал жертвой дворцовых интриг, что его использовали в грязной игре. Но самое страшное было то, что он потерял доверие человека, которого, казалось, любил больше жизни.

***

Летели годы, и на одном из очередных балов, после ссоры с Данзасом, что изрядно напился в этот вечер, он вышел на балкон освежить голову. Такие празднества давно ему осточертели, внимание большого количества дам уже не радовало так, как это было в юношеские годы. Он был известен на весь Петербург, репутацию удалось восстановить, впрочем не без помощи императора, который, спустя время, нашёл всех заговорщиков, что помогали его супруге, и отправил их в ссылку в ту самую Сибирь, где всё ещё ютился дрожайший друг. — Годы идут, а он не меняется. — смотря на луну, произнёс Александр Сергеевич, прежние чувства давно поутихли, вернув их в самое начало. Один — глава всея руси, второй — поэт, бунтарь, идущий вновь против цензуры. — Всё как в старые добрые. — Извините, можете отойти, ну отойдите немного, — потребовал женский голос, перед поэтом предстала девушка, что, подхватив с балконного ограждения бокал, сделала глоток, постоянно оглядываясь. — Надоели шум и веселье? — А кому не надоест? — спросила незнакомка. — Матушка сватает меня старому генералу, а шампанское пить не разрешает. — усмехнулась она, делая ещё один глоток. Александр Сергеевич улыбнулся, вспоминая собственные юношеские терзания. — Брак по расчёту — давняя традиция, — произнёс он, — но сердце редко слушается рассудка. — Он окинул взглядом девушку, её порывистые движения выдавали бунтарский дух, схожий с его собственным. — И что же вы намерены делать? — поинтересовался поэт, чувствуя внезапный интерес к незнакомке. Она пожала плечами, отпивая ещё глоток шампанского. — Бежать бы куда-нибудь, да некуда. Все дороги ведут либо к алтарю, либо в монастырь. В голове Александра Сергеевича мелькнула мысль. — А что, если попробовать изменить свою судьбу? — предложил он. — Ведь жизнь — это не шахматная партия, где каждый ход предопределён. Иногда достаточно сделать нестандартный ход, чтобы перевернуть игру. — И, что вы предлагаете? — Не подарите ли вы мне один танец, миледи… — он запнулся, ведь имени так и не спросил. — Наталья… Наталья Николаевна Гончарова. — представилась она. — А вы?.. — Александр Сергеевич Пушкин, — склонившись в поклоне, ответил поэт и протянул свою руку. — Так что, станцуете со мной, Наталья Николаевна? Наталья Николаевна с удивлением вскинула брови. Имя Пушкина было известно каждой образованной девушке в Петербурге. Слава его гремела, а стихи заставляли сердца трепетать. Она слышала о его бунтарском нраве и острых эпиграммах, но никогда не думала, что встретит его вот так, на балконе, вдали от шумного зала. — Станцую, — ответила она, вкладывая свою руку в его. В его прикосновении чувствовалась твёрдость и уверенность, которые внушали необъяснимое спокойствие. Они плавно закружились в вальсе под тихие звуки музыки, доносившиеся из бального зала. В его глазах она увидела не только интерес, но и какое-то понимание, словно он видел её насквозь. И в этот момент Наталья Николаевна почувствовала, что этот танец может изменить её жизнь. — Помните, Наталья Николаевна, — тихо произнёс Пушкин, не отрывая от неё взгляда, — судьба благоволит смелым. Не бойтесь идти против течения, если чувствуете, что это ваш путь. Их прекрасный танец прервала мама Гончаровой, что вошла на балкон вместе с будущим претендентом в женихи, гнев её тут же отразился на лице. По всей видимости, дама была наслышана о юношеских похождениях поэта, что покорял сердца всех девиц и не только девиц, но об этом умолчим. Гончарова, заметив приближающуюся мать, слегка напряглась, но руки Пушкина не отпустила. Вальс продолжался, но в движениях Натальи появилась скованность. Генерал, которого представили как потенциального жениха, хмуро наблюдал за танцующей парой, его взгляд был полон неприязни. — Наталья Николаевна, я настаиваю, чтобы вы прекратили этот танец, — произнесла мать, стараясь сохранить видимость приличия. — Генерал ждёт вас. Пушкин остановился, отпустил руку Натальи и, слегка поклонившись, обратился к даме: — Мадам, позвольте выразить восхищение вашей дочерью. Она обладает не только красотой, но и редким умом. Мать, не ожидавшая такого комплимента, слегка смягчилась, но взгляд её оставался настороженным. Наталья, воспользовавшись моментом, тихо поблагодарила Пушкина за танец и, извинившись, покинула балкон вместе с матерью и генералом, оставив поэта в одиночестве. Пушкин усмехнулся, глядя им вслед, и вновь обратил свой взор к луне. В его голове уже складывались строки нового стихотворения, вдохновлённого красотой и бунтарским духом юной Гончаровой. Однако спустя пару дней после бала, когда его новую знакомую увезли, даже не дав поэту с ней попрощаться, Александр узнал, что мать напрочь запретила ей с ним якшаться. Но вот незадача, кажется, эта таинственная незнакомка, непохожая на всех, заставила его сердце забиться вновь. Но матушка Гончаровой всё продолжала твердить в письмах о его неблагонадёжности, и, чтобы удостоиться с ней встречи, мужчина решил обратиться к старому другу Жуковскому. Они часто собирались на его стрельбище, обсуждали литературу, новых писателей и перемены, старательно обходя тему императора. Василий прекрасно знал о том инциденте, но был нем как рыба, за что Пушкин был ему очень благодарен, но сегодня, кажется, небеса были явно не на стороне нашего поэта. — Саш, да я бы с радостью помог, но ты же знаешь, что поручиться за твою благочестивость может только император, это тебе к нему, а не ко мне идти надо. — Да если бы всё было так просто, — рыкнул Пушкин, стреляя в мишень. — Сомневаюсь, что по прошествии стольких лет его нрав изменился, что тогда, что сейчас, аудиенции с ним хрен дождёшься, а ты, вроде как, обучаешь его сынишку, может замолвишь словечко за меня? Жуковский вздохнул, наблюдая, как пуля, выпущенная Пушкиным, вонзилась точно в центр мишени. — Ты же понимаешь, Саш, что это не просто прихоть матушки Гончаровой. Твоя репутация, твои стихи… Они видят в тебе опасного вольнодумца, человека, который может смутить ум их дочери. Император… Он может и забыл старые обиды, но его окружение помнит всё. — И что же мне делать? Смириться и забыть о ней? — Пушкин отложил пистолет и обернулся к Жуковскому. В его взгляде читалась неприкрытая тоска. — Не знаю, Саш, не знаю. — Жуковский покачал головой. — Любовь — это, конечно, прекрасно, но иногда приходится идти на компромиссы. Попробуй написать прошение императору, докажи свою лояльность. Может быть, это смягчит его сердце и убедит Гончаровых. Но будь готов к тому, что придётся поступиться своими принципами, а если он всё же не соблаговолит тебя принять, я попробую с ним поговорить.

***

Спустя неделю Жуковский получил письмо от друга, с огромным количеством нецензурной брани. Если вкратце говорить, то Николай начисто отказывал в аудиенции Александру Сергеевичу, что не могло не удивлять Василия, да, он знал, конечно, об их пламенных отношениях, не во всех подробностях, но чтобы по прошествии стольких лет отказать в малейшем содействии, это что же должно было между ними произойти? — думал Жуковский, направляясь к его императорскому величеству. Николай сидел в своём кабинете, перебирая бумаги, он не ждал гостей. Вот уже неделю он избегал во всех смыслах своего бывшего, прося слуг говорить поэту, что он крайне занят, у него важная встреча, или он вообще отошёл ко сну. Вёл себя как пятнадцатилетний мальчишка, ей-богу! На самом деле император знал, зачем к нему на аудиенцию так торопился Пушкин — ради дамы, которую знал дай бог три дня! Неслыханная наглость! Ревность и гнев смешивались в нём, но он не мог их показать, однажды уже дал волю чувствам и ни к чему хорошему это не привело. — Ваше Величество, — произнёс Жуковский, склонившись в поклоне. — Я понимаю вашу занятость, но позвольте уделить несколько минут делу крайней важности. Николай поднял взгляд от бумаг. — Василий Андреевич, ты знаешь, как я ценю твоё время, говори. — Речь идет о Пушкине, — начал Жуковский. — Он просит вашей милости в деле сватовства. Гончаровы сомневаются в его благонадёжности, и лишь ваше поручительство может изменить их мнение. Николай нахмурился. — Пушкин и брак? Странное сочетание. И почему я должен вмешиваться в его личные дела? — Позволю себе фривольность, Ваше Императорское Величество, — да, кажется, нервы в этом сумбурном треугольнике сдавали не только у его участников, но и у тех, кто за всем этим балаганом наблюдал. — Как старый знакомый, он просит вас ему помочь, а вы, извините меня за прямоту, бегаете от него, как барышня после постыдной ночи. Николай усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. — Фривольность, говоришь? Позволяю, Василий Андреевич, учитывая наши давние отношения. Но ты не прав, дело не в боязни. Просто мне кажется, что Александр не готов к такому серьёзному шагу. Он ветреный, импульсивный… — Любовь меняет людей, Ваше Величество, — возразил Жуковский. — И я уверен, что эта любовь у Пушкина настоящая. Дайте ему шанс, помогите ему обрести счастье. В конце концов, разве не в ваших интересах видеть его остепенившимся и довольным? Тогда все, кто до сих пор еще помнят о том скандале, связанном якобы с вашим романом, окончательно перестанут верить в этот бред. Бред. Звучало как удар под дых, император действительно тогда оступился, слишком юн и глуп был, но если не лгать себе, будь у него шанс вернуться в то время, в те моменты, когда они рисковали всем, чувствуя друг к другу то, чего никогда и ни к кому не чувствовали, он бы, не задумываясь, вернулся. Николай вздохнул, прикрыв глаза рукой. Голос Жуковского, словно эхо из прошлого, разворошил давно затихшие воспоминания. Он помнил их юность, их пылкие споры, тайные встречи, стихи, посвящённые друг другу… Да, это было ошибкой, глупостью, но и самым ярким моментом его жизни. — Хорошо, — произнёс Николай, открывая глаза. — Я поговорю с Гончаровыми. Но пусть Пушкин не думает, что я делаю это ради него. Я забочусь о репутации государства и о спокойствии в обществе. И передай ему, чтобы больше не смел беспокоить меня по таким пустякам. Жуковский склонился в поклоне, скрывая улыбку. Он знал, что за сухими словами императора скрывается нечто большее. Он знал, что Николай, несмотря на все свои титулы и обязанности, всё ещё остаётся человеком, способным на чувства. И он надеялся, что этот жест поможет Пушкину обрести счастье, а Николаю — хоть немного успокоить свою душу.

***

Прошло ещё достаточное количество лет, прежде чем они встретились вновь. Свадьба, дети, семейная жизнь затянули Александра Сергеевича, он остепенился в своём имении, стараясь не вспоминать о минувших днях в Петербурге. Остепенился в своей резиденции далеко за пределами столицы, с прекрасной супругой и четырьмя детьми. Но в один прекрасный день Наталья уговорила его вернуться в столицу: — Всего на месяц, натанцуемся и назад. — Ох, знал бы Пушкин, чем для него закончится это возвращение — никогда бы не согласился, и всё же судьба есть судьба. Петербург встретил его холодом и суетой. Бал в Зимнем дворце поражал своим великолепием, но в толпе придворных Пушкин чувствовал себя чужим. Его супруга сразу кинулась в пляс, окружённая разными дамами и господами, а он стоял и смотрел на неё, когда послышался знакомый голос: — С возвращением в Петербург, Александр Сергеевич. — произнёс император, появившись под руку с женой рядом с ним. — Благодарю за тёплый визит, Николай Павлович, — склонившись в поклоне, ответил Пушкин. — Читал вашу новую поэму, мне кажется, её нужно доработать. Читателю будет такое не совсем по душе. — Не сомневайтесь, Николай Павлович, и поверьте мне, я знаю, что будет лучше для читателя, всё же не первый год пишу, — с ехидной улыбкой в своей дерзкой манере ответил поэт, они будто откатились на много лет назад, в тот самый день, когда впервые сыграли в теннис. Император усмехнулся, его глаза блеснули узнаваемым огоньком. — Дерзость всё ещё при тебе, Пушкин. Но помни, свобода слова имеет свои границы. В зале зазвучала музыка, приглашая к танцу. Николай Павлович взглянул на свою супругу, затем перевёл взгляд на Пушкина. — Проводишь меня на танец, Александр Сергеевич? — это прозвучало скорее как приказ, нежели просьба. Пушкин, слегка опешив, принял приглашение. Их движения в вальсе были отточены годами придворной жизни, но между ними чувствовалась прежняя искра, тень былой близости. В танце они молчали, но каждый взгляд, каждое движение говорили о многом. О прошлом, о несбывшемся, о том, что навсегда останется между ними. Когда танец закончился, Александр представил императору свою жену, описывая во всех красках, как он счастлив, поэт знал, что его светейшество это заденет, и, судя по сдержанному, но трещащему по швам выражению лица, его шалость удалась. — И всё же перепишите своё последнее произведение, — напоследок сказал император, собираясь удалиться. — И что же, позвольте узнать, на этот раз вас не устроило, Николай Павлович? — окликнул его поэт, заставив императора вернуться к его персоне. — Ваша фраза, кого «больше предпочитают дамы — императоров или поэтов». — Как по мне, ответ очевиден, дамы предпочитают поэтов, — а затем, понизив тон до того, чтобы его слышал только Николай, произнёс: — Они гораздо надёжнее императоров, которые заботятся только о своей репутации. Император нахмурился, но промолчал, лишь сильнее сжал руку супруги. В его взгляде читалась смесь раздражения и… интереса. Пушкин не унимался, продолжая балансировать на грани дозволенного, словно испытывая терпение самодержца. Он чувствовал, как прошлое неумолимо настигает их, грозя разрушить хрупкое равновесие настоящего. — Извините, Ваше Императорское Величество, кажется мой друг перепил, — быстро вмешался в пока ещё не состоявшуюся потасовку Константин, оттаскивая поэта подальше. — Ты совсем спятил? — прошептал он, уводя того подальше в толпу. — Он же с тебя три шкуры сдерёт. — Тогда не содрал и сейчас не осмелится. Пушкин лишь отмахнулся, зная, что за сказанное ему ничего не будет. Он был уверен в их странной, извращённой связи. Император нуждался в его дерзости, в его таланте, как в глотке свежего воздуха. Николай Павлович словно подпитывался его бунтарским духом, даже если и не признавал этого. Вечер тянулся бесконечно. Поэта знакомили с разными людьми, включая Дантеса, юного щегла, не знающего своего места, оказывающего нездоровые знаки внимания его жене. Но Пушкин слушал всё это вполуха, в большей степени он наблюдал за императором издалека, ловя его мимолетные взгляды. В них читалась тоска, сожаление, и что-то ещё, чего поэт не мог разгадать. Он знал, что Николай никогда не забудет их юность, их запретную любовь. Это было их тайной, их проклятием и благословением одновременно. Когда император позвал его на разговор тет-а-тет, поэт был несказанно удивлён. Однако когда он услышал о своём «повышении», готов был на месте придушить императора. Камер-юнкер — оскорбление его чести, его репутации и славы как великого поэта. — Это плевок в лицо, Николай Павлович, — прошипел Пушкин, стараясь сохранить подобие спокойствия. — Вы хотите унизить меня перед всем двором, превратить в придворную шутку? Император молчал, словно наслаждаясь произведённым эффектом. — Это возможность быть ближе ко двору, Александр Сергеевич, — наконец произнёс он. — Возможность влиять на умы, направлять их. Или вы предпочитаете оставаться в тени, бунтуя в своих стихах? Всё же хорошо, что мы с вами не учились в одном лицее, я хотя бы, в отличии от вас, знаю своё место. — Учись вы со мной в одном лицее, вы бы знали, что такое честь и достоинство, Николай Павлович. Смею вам напомнить, что именно вы тогда пожелали расстаться со мной, а сейчас, из-за неясных мне обид, вставляете палки в колеса! Император помрачнел. — Не смей говорить со мной в таком тоне, Пушкин. Я даровал тебе милость, а ты… — Его голос дрогнул от гнева, но он тут же взял себя в руки. — Ты сам выбрал этот путь, Александр Сергеевич. Путь славы, путь признания. Но помни, что за всё приходится платить. Пушкин презрительно усмехнулся. — Платить? Я плачу каждую минуту, каждое мгновение, проведённое в этом прогнившем болоте. Но я никогда не предам свою музу, свою свободу. И вы, Николай Павлович, не сможете меня остановить. Ах, да, спрошу о том, о чём спрашивал много лет назад. Вы рассмотрели дело Пущина? И каково ваше решение? — Я даровал ему всё, что мог — помилование, — отрезал император. Пушкин покачал головой, не веря в искренность слов императора. — Помилование? Или пожизненная ссылка в Сибирь? Это ли милость, Николай Павлович? Вы лицемерны до мозга костей. Но я не удивлён, это в вашем духе. Император устало вздохнул, словно утомлённый давним спором. — Я делаю то, что должен, Александр Сергеевич. И ты должен понять это. Государь не может позволить себе слабость, даже ради друга юности. — Друга? — Пушкин горько рассмеялся. — Давно ли мы стали друзьями, Николай Павлович? Скорее, врагами, связанными общей тайной и ненавистью друг к другу. Вы никогда не сможете меня понять, как и я вас. Наша связь — это проклятие, от которого нам никогда не избавиться. Он развернулся и ушёл, оставив императора в одиночестве. Пушкин чувствовал, как прошлое давит на него, как тень Николая преследует его повсюду. Он знал, что это возвращение в Петербург станет для него роковым, но ничего не мог с собой поделать. Судьба неумолимо вела его к трагическому финалу.

***

И вот настал тот самый проклятый день. Вся жизнь после того бала покатилась под откос, продажи его произведений упали, жена, что постоянно посещала балы, возможно наставляла ему рога с тем самым Дантесом, но доподлинно он этого не знал. И когда вроде бы всё начало налаживаться, ему пришло клевещущее письмо. «Рогоносец», этого слова хватило, чтобы поэт вызвал на дуэль Жоржа Дантеса. Он не сказал никому ни слова, лишь попросил Данзаса быть его секундантом. Данзас, как верный товарищ, не стал задавать лишних вопросов, лишь молча согласился. Пушкин знал, что эта дуэль может стать для него последней, но он не мог поступить иначе. Честь была для него дороже жизни. Вот только Наталья Гончарова увидела письмо с утра, она тут же помчалась к Жуковскому, а дальше как по сплошной цепи, тот, чуть не перебив половину жандармов, ворвался в императорский зал, запыханный как чёрт. — Александр Сергеевич вызвал на дуэль Жоржа Дантеса, их надо остановить. — Это было его право, не стоит вмешиваться, — произнёс император, однако его руки непроизвольно сжались в кулаки. — Ваше Императорское Величество! Может хватит вести себя как ребёнок?! Вы великий государь, но в отношении Александра Сергеевича ведёте себя как идиот! — Василий приблизился к нему ещё ближе — Он может сегодня умереть, ты это понимаешь? — впервые он так общался с императором. — Страна потеряет человека, сердце поэзии, а ты потеряешь единственного, кто твоему сердцу дорог, и даже не смей этого сейчас отрицать, у нас нет времени на эти перебранки! Император вскочил с места, лицо его исказилось от гнева и страха. — Что ты себе позволяешь, Жуковский? — прорычал он, но в глазах читалась паника. — Немедленно привести ко мне Данзаса! И отменить дуэль, любой ценой. Обыщите всю территорию! — отдал он приказ жандрамам. Николай Павлович метался по залу, словно зверь в клетке. Он понимал, что на этот раз зашёл слишком далеко в своей игре с Пушкиным. Ревность, гордость и давние обиды ослепили его, толкнув к краю пропасти. Он не мог допустить смерти поэта, не только из-за любви, но и из-за страха перед историей, которая никогда не простит ему гибели гения. Между тем, на Чёрной речке заряжали пистолеты. Пушкин стоял неподвижно, ожидая своего часа. В его глазах не было страха, лишь грусть и смирение. Он знал, что его жизнь подошла к концу, но в душе теплилась надежда, что его смерть не будет напрасной. Что его стихи переживут его и останутся в сердцах людей. Раздался выстрел. Пушкин упал, пронзённый пулей Дантеса. В этот момент император, словно почувствовав удар, замер в своем кабинете, оставалось только ждать новостей, и чуяло сердце императора, что они его не обрадуют.

***

Окровавленное тело Пушкина доставили не к супруге домой, а во дворец по приказу самого императора. Николай пригласил лучшего лекаря столицы и божился, что если тот не спасёт поэта, он лично его казнит. Глава всея руси не волновался никогда в своей жизни так, как этим ужасным вечером. Лекарь работал не покладая рук, но «рана была смертельной», — вынес он же приговор. Пушкин лежал без сознания, его дыхание становилось всё слабее. Николай Павлович сидел у его постели, не отрывая взгляда от бледного лица поэта. — Прошу, Саш, выживи, я сделаю всё, что ты захочешь, верну твоего чёртового Пущина, разрешу писать, обходя любую цензуру, будешь дерзить мне хоть днями и ночами напролёт, только живи, слышишь меня, — молил император, он был готов упасть на колени, лишь бы поэт очнулся. Сердце разрывалось на части, когда раздался тихий надломленный голос. — Оказывается, нужно было всего лишь умереть, чтобы ты исполнил мои просьбы. — с еле заметной усмешкой проговорил Александр Сергеевич, Николай не сразу поверил, но, взглянув на него ещё раз, увидел раскрытые глаза и дыхание, что восстанавливалось с каждой секундой. — Чёрт, как же больно. — закашлявшись, прошипел поэт. — Лекаря! Срочно! — отдал приказ император, у них появился шанс спасти великого поэта, спасти его любовь. Весть о чудесном спасении Пушкина мгновенно облетела дворец. Лекарь, опасаясь гнева императора, приложил все усилия, чтобы остановить кровотечение и стабилизировать состояние поэта. Николай не отходил от постели Пушкина, внимательно следя за каждым его вздохом, каждым движением. Он чувствовал вину и облегчение одновременно. Когда опасность миновала, состоялся разговор, о котором знал только определённый круг лиц. Что поэт, что государь знали: облети новость о том, что поэт жив, им не позволено будет быть вместе, не поймут, не примут. — И, что ты предлагаешь, Саш? — спросил Николай Павлович, кажется, сейчас он был готов на любую авантюру ради своего поэта. — Я не знаю, Коль, не знаю. — Значит, остаётся только бежать. — И как ты себе это представляешь? «Великий император сбежал из страны с неизвестным», да тут такой хаос начнётся. — Да, ты прав. Но если великий император скончается, не пережив утрату от потери творца, всё будет по-другому. Я сфабрикую свою и твою смерть. — Мы вдвоём с таким масштабным планом не справимся, — усмехнулся Пушкин. — А мы вам на что? — в двери вошли четверо людей. Жуковский, Данзас, Бенкендорф и Пущин. — Кажется, теперь я знаю, как отблагодарить Его Императорское Величество за моё возвращение, выберите только, куда направитесь. Париж? Венеция? Нет, я знаю, где о вас никто не знает — Лондон. План был безумен, но в их ситуации — единственно возможный. Николай разработал сложную схему, имитирующую его собственную смерть от сердечного приступа, а Пушкина — от последствий ранения. Жуковский, Данзас, Бенкендорф и Пущин взяли на себя самые деликатные и опасные этапы операции: распространение ложных слухов, подкуп нужных людей, организацию тайного вывоза Пушкина из дворца. Через несколько недель вся Россия оплакивала смерть императора и великого поэта. Под чужими именами, с фальшивыми паспортами, Николай и Александр тайно покинули страну, оставив позади трон, славу и прежнюю жизнь. В Лондоне, в небольшом домике на окраине города, они начали новую жизнь. Николай, теперь простой господин Романов, писал мемуары, а Александр, ставший мистером Пушем, вновь взялся за перо, создавая стихи и прозу, которые, он надеялся, когда-нибудь увидит свет. Их любовь, прошедшая через испытания, стала тихой гаванью, где они могли быть просто собой — двумя любящими сердцами, свободными от бремени власти и славы. — Что тебя привлекло во мне? — однажды поздним вечером спросил Николай. — Твои слова: «Я никогда не хотел быть царём, царей все только ругают, увы. Живём как цари, но как люди умрём. Как бы правили вы?» Николай улыбнулся, вспоминая тот случайный разговор, когда он, ещё юный наследник престола, дерзко высказал свои мысли вольнодумному поэту. Они сидели в тишине, наслаждаясь обществом друг друга. За окном шумел Лондон, но в их маленьком мире царили покой и гармония. Они потеряли всё, но обрели нечто большее — друг друга. Их любовь стала их короной, их свободой, их вечным домом. Их имена стали легендой, шёпотом, звучащим в истории. Император, отказавшийся от трона, и поэт, обманувший смерть. Два сердца, нашедшие друг друга вопреки всему. Их любовь, написанная кровью и стихами, осталась жить вечно.