Шелковый путь

Позови меня в долгий путь,

Назови меня как-нибудь

©

Включается музыка. Это происходит уже в который раз — что-то перемыкает в ноутбуке, и сменив в очередной раз циферки на часах, тот почему-то запускает последний трек из сохраненных. Что-то азиатское, но не современное, цимбала и семиструнный цинь. Арсений просыпается, выпадая из сна будто в теплое желе — не противно, но немного обескураживающе. Приоткрыв один глаз, он лениво смотрит на солнечные зайчики, который образовали жалюзи на стене. Они расчерчивают детский рисунок на четкие полосы, и оказывается, что другой, нарисованный там зайчик, безмятежно сидящий на арбузно-круглом поле, заперт теперь в своего рода солнечную тюрьму. До телефона одно движение руки, но фотографировать не хочется. Арсений закрывает глаз обратно и пускается в увлекательное плавание на адсорбирующей поверхности между сном и явью. География этого плавания далека от предвесенней слякотной Москвы. Арсений представляет себе маленькие домики с соломенными крышами и рисовые поля, залитые водой, подушки-облачка в нарисованном тушью небе и китаянку в желтом шелковом халате. Когда он был маленький, то думал, что шелк — это что-то очень мягкое, ему представлялась шкура какого-нибудь гладкого животного, по которой можно бы было вести рукой, а шерстинки нежили бы твою ладонь. Но потом оказалось, что шелк — тонкая, струящаяся, холодноватая почти что жидкость. Красивая, но разочарование от обманутых ожиданий все равно никуда не делось. Арсению подарили как-то шелковый халат, и он, конечно, его не выкинул. Помимо всего прочего, дарили с конкретной целью — распахнуть потом эту упаковку на широкой кровати, развести невесомые полы в стороны и пометить красиво обрамленную трудами тутовых гусениц и китаянок с тех самых полей территорию ярко-алым под кожей и жемчужно-белым на ней. Не то что Арсений остался недоволен, но натуральный шелк плохо отстирывался, так что второго раза так и не случилось. Говорят, среднестатистические мужчины думают о сексе девятнадцать раз в день. Арсений не уверен, насколько он входит в понятие «среднестатистические мужчины», но, полагает, что ответ был бы не самым утешительным для его отца. Тем не менее, при мыслях о шелковых халатах у него приятно покалывает загривок: тот секс был не лучшим во всех остальных аспектах, но кусали его так, как нужно. В дверь звонят, китаянка прощается с Арсением воздушным поцелуем, пейзаж по голубому горизонту сворачивается свитком рисовой бумаги и исчезает. Приходится вставать. — Кофе, — жмурится Саша, рассевшись на его кухонном стуле и кося светлым глазом на тарелку с печеньями. Оно осталось еще с приезда детей, сам Арсений такое любит не слишком, но иногда угощается под вечер, когда невыносимо начинает хотеться вредного. Саше лучше этого не знать, — как хорошо, Арс, что тебе не надо напоминать, что чай изобрели для бабушек. — Не дедушек? — Арсений убеждается, что несмотря на Сашин оптимизм, кофе в жестяной французской банке с витиеватой надписью «Paris, je veux rester amis» практически закончился, и заглядывает в шкафчик. Полки его пусты, как вечером в раздевалке детского сада, когда все дети уже ушли. Унылое зрелище. Арсений шарит на самой верхней и выясняет, что несколько картонных коробочек в дальнем углу все-таки притулились. — Рано я обрадовался? — Саша чешет щетинистый подбородок. Звук громкий, щетина выросла хоть куда. Арсений инстинктивно поджимает бедра и садится на второй стул, закидывая ногу за ногу. — Это все чай. Можем заказать эспрессо в Самокате, если хочешь. Шульгин смотрит на него, чуть подняв брови, и Арсений вновь встает и захлопывает шкафчик, как будто разноцветные чайные коробки вот-вот завопят на разные голоса, как и зачем они тут, собственно, оказались. — Арс, а что ты завтра делаешь? Го в экспо-центр? Там будет… — Завтра не могу, — перебивает Арсений сразу, — завтра дела. Утром съемки и потом занят после них все выходные. — Какие в субботу дела, отмени дела, — нараспев тянет Шульгин, — мы сто тысяч световых лет не ходили никуда. Там будет выставка с винтажными телефонами. Фоткаться с экспонатами, на сайте написано, можно. — Я не могу, — коротко врет Арсений, — семейное. Это игра не по правилам, но Саша сразу поднимает руки в защитном жесте: — Пардон, йес, оф корс. ** — Ну ты растяпа, — говорит Поз — он в последнее время практикует использование смешных ругательств. То ли старается снизить уровень мата для своих детей, то ли тренируется ради «Импровизаторов» — в любом случае, Арсений только за, он тоже любит смешные ругательства. — Недотепа, — подсказывает он, — фетюк. — Эй, — возмущается Антон, — я не фетюк. Что это, вообще? — Сделай экстраполяцию и догадайся, — Поз смотрит на свои колени — я даже облился из-за тебя, фетюка. — Старопердунство, — комментирует Журавль, не отрывая взгляда от телефона, — Шаст, иди ко мне, я буду с тобой танцевать. — Да я не танцевал! Я споткнулся! Арсений ржет. У него прекрасное настроение. Антон, обиженно сопя, устраивается на диване около Поза, раскладывает в пространстве свои острые колени, локти, долго нахлобучивает крышку обратно на стакан, а она все вредничает и выпускает наружу то один край, то другой. — Фэлкон — это ястреб? — спрашивает Стас. Он уже битый час не отрывается от ноутбука и что-то в нем крутит. — Ястреб — это хоук, — говорит Поз, — фэлкон — это сокол. — На что больше похоже, на сокола или ястреба? — Стас поворачивает к ним экран с кривым логотипом, состоящим из летящей птицы и костра. Что он там еще придумывает? Выездное шоу в палатках? Билеты на костер за десять тысяч, за пять — если дым в твою сторону? Дима поднимает бровь: — А я ебу? — Ну ты слова же эти знаешь откуда-то. — Слова я знаю из названий спортивных команд. А чем сокол от ястреба отличается, я в душе не выяснял. Арсений всматривается в экран. — Для ястреба большевато. Не хоук, а так, хоучек. — Хачок? — просыпается Сережа, лежащий в кресле-мешке с закрытыми глазами, — такой армянин, который много ходит в спортивный зал? Арсений морщится, потому что эту шутку он тоже успел подумать, но сказать не успел. Его мысль, впрочем, уже бежит дальше. — Было бы прикольно, — говорит он, — если бы мы жили в мире лингвистических трансформаций, — он делает паузу, но его, как всегда, никто не слушает, — и если ты армянин, который начал много ходить в спортзал, то в один прекрасный момент херак — и ты уже летишь ястребом над полем. — Херак, — отстраненно-механически повторяет Журавль. Арсений обводит глазами комнату, но смотрит на него только один человек. Поймав взгляд Арсения, он фыркает: — Жалко, на «Историях» нельзя спрашивать у самих себя вопрос вначале, ты бы такой чуши наплел, на три мотора бы хватило. ** Антону нужно больше тактильного, чем Арсению, и Арсений это прекрасно знает.Он терпеливо даёт Антону пообнимать себя лишние минут пять — ждёт, как кот, чтобы потом выпутаться и немного привести шерстку в порядок, откатившись на другой край кровати. Антон обиженно скулит, делает несколько загребающих движений ладонями в воздухе, будто формируя невидимый стог сена. Но Арсений потягивается, встряхивает волосами и плюхается обратно, чтобы уже не обниматься, а болтать. — Ты знаешь, откуда взялось слово «хобби»? Антон закатывает глаза, но спрашивает: — От «хоббита»? Или «хобота»? — Так называли маленьких лошадей, которых заводили только для того, чтобы им шерстку в косички заплетать и красиво наряжать, — упражняет язык Арсений, — и люди друг другу хвастались своими хобби. Как ваша хобби? Моя прекрасно, вычесывал все утро ее хвост. А ваша хобби как? — Это, типа, когда? — ладонь Антона лазутчиком ползет к теплому бедру и сжимает там. Не дают обнимать, так хоть так, сбоку немножко пожамкает. — Лет триста назад. — Мм, триста, — ладонь намекающе ползет выше, но Арсений перехватывает ее и кусает за сгиб указательного пальца. — Устал? — издевательски тянет Антон. Взгляд у него теплый. Арсений фыркает. Как лошадь, думает Антон, очень в тему. Только не маленькая хобби, а здоровый коняра. Когда час назад они ввалились в квартиру, Арсений объявил их традиционное «Пяточные выходные» еще на входе (он обязательно проговаривал это каждый раз, даже пропевал, не слишком мелодично, конечно, но восполняя недостаток слуха энтузиазмом) — и сразу ускакал в ванную. Антон, конечно, никуда не поскакал и ничего не запел, он лениво помыл руки на кухне и так же лениво развалился на постели. Впрочем, по-другому ему бы поступить и не дали, этот сценарий он знает наизусть: Арсений вылезет из душа мокрый, бьющий электричеством, взъерошенный, вскарабкается сверху, цепляя коготками, и откатает демонстрационную выездку, переходящую в конкур, а на финале и в джигитовку. Пресс устает даже у лежащего смиренно обожателя конного спорта. Самого Арсения после этого на второй заход никогда не хватает, не в первый вечер выходных, и поэтому их у них всегда два. Завтра все будет вдумчивее и нежнее, и Антону даже дадут поменять позу. Но сначала Арсению надо вот это, самое первое, жадное, быстрое, как отодрать пластырь, хотя отдирают тут… Если можно так назвать этот процесс, конечно, а то кто еще кого отдирает, если задуматься. Антон не задумывается. Он гладит влажными от счастья ладонями худые, непрерывно двигающиеся бока, елозит кончиками пальцев по вспотевшим соскам и предплечьям, но не гнет за кудлатую голову к себе — знает, что сбивать с ритма этого умалишенного нельзя, за такое можно и получить. ** — А че вы это, опять не предупредили, что сегодня в черном, — ворчит Сережа, — один я буду как клоун. Антон с Арсением переглядываются и сразу смотрят в разные стороны. Выглядело бы подозрительно, если бы кто-нибудь следил. — Я его футболку взял погонять у Насти, — говорит Арсений и мысленно дает себе по лбу, потому что никто не спрашивал. Их сегодня не должно было тут быть. Пяточные выходные — они на то и выходные. Но Стас сказал, обязательно, и всего на полтора часа. Ему никто не поверил, но все приехали. Вечером, сказал Антон, хмуро разыскивая утром свой пауэрбэнк — телефон разрядился за ночь, было не до него, вечером, когда вернемся, мы закажем пиццу и острые крылья, и вообще выключим нахер всю технику, и пусть хоть потоп, хоть пожар. И выебешь, ластился Арсений, потому что знал, в какой глупой и растерянной улыбке расползается лицо Антона от таких приколов. Они, конечно, опоздали и приехали позже всех — в разных такси, разумеется. Но на месте оказалось, что можно было и не спешить. — Потому что ты в него влюблен? — рассеянно уточняет Сережа. Его внимание уже приковано к снимающему куртку Позу, — и ты тоже в черном, Поз. Кем я буду, желтым одуванчиком на похоронах? — Влюблен в футболку за двадцать тысяч, — машинально отвечает Арсений, хотя его опять никто не слушает. В комнату заглядывает интервьюер, и они вежливо с ней здороваются. Следом всовывается голова ассистентки, которая обещает, что начнут не позже, чем через тридцать минут. — Тут же гардероба нет, только грим, — продолжает ворчать Сережа. — Ну так попроси себе клоунский макияж, чтобы уж до конца идти, — советует Поз. — Она стоила тридцать, — тихонько говорит Антон, не поднимая головы от телефона. ** Если бы ты лишился тела, если бы мы все лишились тел и были просто говорящими дискошарами в грузовом отсеке какого-нибудь межгалактического корабля, то я все равно узнал бы тебя. Хотя со мной и делается что-то нехорошее при взгляде на твои опущенные ресницы, главное в тебе — это то, насколько ты сумасшедший. И дискошару было бы достаточно сказать десять слов, половина из которых, наверняка, оказались бы глупыми каламбурами, и я сразу понял бы, что это ты, и что я все так же болезненно и смешно… ** В ночи проснулась и сладко запахла мимоза. Арсений просыпается тоже. Антон рядом просыпаться и не думает — лежит-пыхтит себе дальше. Он никогда не храпит, но смешно посапывает во сне. Наверное, весна виновата, с этими ее запахами, берущими внутренности словно в кулак, волнительно, тонко — и ты опять школьник, и тоскливая романтика по-хозяйски располагается в твоем сознании. Арсений смотрит на прямой Антонов нос, на вмятинку от подушки на щеке, на по-детски подогнутую руку и вспоминает, что-то, про что давно уже не думал. «Арс, я буду нудеть и спорить с тобой». Арсений усмехается в сумраке. Антон пытался его запугать, когда-то очень давно, тогда еще динозавры по земле ходили, и на телеке можно было шутить про семьи с двумя отцами, и тоже была весна, и Арсений тоже волновался, как девятиклассник, прежде чем поцеловать. Запугать Антон его пытался? Или заманить? Просто не знал, на кого напал. «Да я в курсе. Как-нибудь справлюсь», — ответил тогда Арсений. «Ты не надейся, что найдёшь ко мне ключик и раскомандуешься в свое удовольствие». «Ну конечно, нет», — Арсений прятал улыбку в рукаве, а потом и в чужой шее. От спящего Антона сейчас пахнет сигаретами, одним из чаев из тех разноцветных коробок, а еще сексом и мимозой. Не той, что за окном. Антон ее купил и притащил в арсеньевскую квартиру, целую охапку. Поставил в воду даже сам. Арсений сильно подозревает, что купил больше из жалости к бабушке-продавщице на колченогой табуреточке, чем ради какого-то романтического жеста. Но Арсений не против. Он всякие эмоции Антона любит, кроме, конечно, равнодушия. А так-то Антон и когда смеется, и когда орет, занятный. Дома он не орет, правда, ор — это для сцены. Дома… дома, например, смотрит грустными глазами, когда уезжает вечером воскресенья. Но это Арсений как раз не любит, и поэтому предпочитает выходить из дома первым — ведь всегда можно найти себе какое-нибудь дело. Окончаний Пяточных выходных никто громко не анонсирует. ** Коротенькое имя из трех букв засело в сердце. Начинается на «А». ** — Айя, — говорит Демид, и Антон передает его немного разлапистого самодельного жирафа Ире, — смотри. — Хорошо как сделал, — удивляется она, — это чем, напильником? В соседней комнате что-то с шумом падает — дети уронили какую-то праздничную посуду, но там Дарина, она разберется. — Лобзиком, — говорит Стас, — это их в школе учили. — А я подумал, что ты решил ребенка приобщать к народным промыслам. Стас мотает головой. Он устал, это видно, детские праздники он всегда переносит с трудом. — И не страшно, что палец отрежет кто-нибудь? — Ира рассматривает жирафа. — Мальчикам полезно иногда немного рисковать, — отмахивается Стас, и Антон жмурится, потому что такой кринж даже не обшутишь. — Забери у Айи жирафа, — говорит он Демиду, — а то она его домой унесет. Он очень хорош! — Мне не жалко, — Демид ковыряется в носу совершенно бесхитростно, — могу подарить. Если его Люк не съест, конечно. ** Арсений иногда возбуждается сразу, как подышать ему за ушком. Антон заваливается к нему за спину, прижимается всем телом, гибко — отводит кудряшки ладонью, горячо выдыхает и прикусывает. Арсений стонет, как девчонка, сглатывает и непроизвольно дергает бедрами. Даже самому смешно. Может быть, сегодня будет и два раза. — Нащупал, тоже мне, проводки, — ворчит поскорее, но тоже выгибая поясницу, чтобы удобнее было притираться. Антон сзади смеется. Он, вообще, в последнее время много смеется, вытравливая этим смехом какую-то застарелую свою тоску. Арсений лениво нащупывает его ладонь и кладет себе на сосок без пояснений. Зачем что-то пояснять? Антон знает Арсения таким, каким его не видит камера: с некрасиво взмокшей челкой, с надутым от еды животом, с устало опущенными уголками губ. Сейчас, впрочем, Арсений очень даже красивенький после душа, без всякой еды в животе, кроме кофе, но совершенно простой: ни шелковых халатов, ни кружев, просто голый под одеялом. Хочет, чтобы его потерли вот тут и покусали за шею. — Прошлый раз был чуть ли не два месяца назад, — говорит вдруг Антон. Арсений переживает три секунды раздражения: он был не в том настроении, чтобы дискутировать, но ладно. Ладно. Ладонь на соске, впрочем, и пальцы трут, как надо, разве что чуть медленнее. — До Тая мне далековато было убер заказывать. ** Самой беспардонной оказалась, как это ни смешно, Дарина. Впрочем, неудивительно — в ее системе координат два бокала вина давали ей индульгенцию на любые вопросы. — А как это у тебя так устроено интересно? — спросила она, потому что тут даже у пробивной Дарины не получилось сформулировать вопрос нормально. Не то, что это когда-нибудь получалось у самого Антона. Он оглянулся в поисках пути к бегству, но все было тщетно. Кухня, хоть и немаленькая, сейчас представляла собой наглухо задраенный бункер социальной условности. Просто послать Дарину он не мог. Слишком плотно эта семья была вплетена в жизнь Антона. Ее ребенок придумывал прозвища тем, без которых Антон не представлял своей жизни. Ее муж этих самых людей в Антонову жизнь приводил. А еще ее муж придумал, сам того не зная, глупенький термин, который живет теперь где-то у Антона за грудиной. Порвал себе, дурак, ахилл, на ровном месте, и объявил десять лет назад последующие пятницу, субботу и воскресенье «выходными не в счет», разрешил всем расслабиться и делать, что хотят, не думая в кои-то веки про работу и прочие последствия. Выходные не в счет. Пятничные. Пяточные. — Неужели Айе реально так норм? — продолжает Дарина, сверля его не самым добрым взглядом не самых трезвых глаз. Антон неловко улыбается, останавливая нервное движение рук: — У нас все хорошо. ** В это воскресенье Антон спит очень долго. Устал, было отвратительно много съемок на неделе, про половину из которых он даже не понимает, что они такое, и боится неожиданно перепутать посередине какие-нибудь самые простые имена и слова. Арсений просыпается, конечно, раньше него. Меняет воду мимозе зачем-то, делает растяжку на потертом коврике, принимает душ. Долго смотрит на себя в зеркало. Потом вспоминает, что сохранял в заметках, и сосредоточенно ковыряется там, прежде чем вернуться к зеркалу, только теперь уже к большому, в гостиной. Антон выползает к полудню. Он выходит из спальни, завернутым в одеяло — Арсений проветривает, поэтому по полу сквозит прохладой — и останавливается в проходе. Арсений кидает на него искоса взгляд и замирает с поднятой в нарочито-женственном жесте рукой. — Зачем помада? — спрашивает Антон сиплым, не проснувшимся еще голосом. Арсений переводит взгляд обратно на зеркало и склоняет голову на бок, не отвечая. — По-моему, тебе нужна более светлая, — как был, Антон садится в одеяле на пол рядом со стулом, на котором сидит Арсений, и забирает себе одну его ногу. Сжимает в двух ладонях узкую голую ступню, успевшую уже подмерзнуть. Арсений проводит пальцем по своей высохшей губе: — Я же не Мэрилин пытаюсь поймать, а Элизабет, — тоном «это же очевидно». Антон поднимает плененную ногу и целует в косточку, прежде чем уточнить: — Тейлор? Голубоглазая и темноволосая потому что? — А говорил, не запоминаешь цвета глаз людей. — Ты же не в первый раз о ней говоришь. — В любом случае, у нее было по два ряда ресниц на каждом веке, а у меня только по одному. Антон фыркает. Для витиеватых комплиментов арсеньевским глазам еще слишком раннее утро, и он просто еще раз целует ногу и отпускает, чтобы Арсений мог сесть удобнее. Но Арсений сам съезжает на стуле пониже и сует Антону на колени теперь уже обе свои ступни. — Еще у нее наверняка было полно шелковых халатов, — тянет он задумчиво, — а у меня оказалось слишком много неправильных ожиданий, жизнь что-то другое подсунула, но даже вышло, в своем роде, очень… — Ожиданий от шелка? — От какого еще шелка? Антон бодает его головой, как коза, и уточняет: — Ты что такое посмотрел-то? Клеопатру? — «Укрощение строптивой». — Это мы практикуем, — шевелит бровями Антон. Они сидят так еще какое-то время. В комнате солнечно, из приоткрытого окна слышно, как шумят автобусы и поет какая-то упорная птица, которая приняла свое решение по вопросам весны. Антон гладит арсеньевские ноги, перебирает пальцы, проверяет, насколько мягко у того под коленками. Пятки тоже мнет, все-таки, Пяточные же выходные, Арсений про этот факт шутит втрое интенсивнее, когда хочет внимания именно к нижним своим конечностям. То есть, постоянно. Арсений рассматривает его сверху, позабыв про собственное отражение. — Кушать хочу, — говорит, наконец, Антон. Запрокидывает голову, и на зеленый блестящий в лучах весеннего солнца глаз падает кудрявая прядь. Прошлый раз действительно был слишком давно, думает Арсений. Странная нам все-таки выдалась дорога. — Поехали в Париж? — спрашивает он тихонько. — Что? Наклонившись, Арсений целует его прямо поверх непослушной кудряшки. На тонком веке остается еле заметный вишневый след. — Ничего. Яичницу будешь? Fin