Между нами — тишина

      Тэхён стоит у окна, глядя на дождь, что неспешно стучит по стеклу, отстукивая неровный ритм, подобный биению его сердца. Мысли сейчас скачут беспорядочно, пребывая в смятении, как и сам Тэхён.       Он знает, что сегодня Чонгук придёт, ждёт и в то же время страшится их встречи. Они впервые договорились встретиться после стольких месяцев обоюдного молчания. После того, как всё между ними закончилось, и они "добровольно" сожгли мосты, рухнув в пучину одиночества.       Дверь тихонько скрипит, закрываясь на ключ, и Тэхён слышит приближающиеся знакомые шаги позади себя. Он не оборачивается, продолжая стоять спиной к вошедшему и чувствуя, как заполошно заходится сердце в его груди лишь от одного только присутствия Чонгука.       Тот всегда умел вызывать в нём эту странную смесь спокойствия и тревоги.       — Тэхён-хён, — почти шёпотом. Его голос звучит так, будто он боится нарушить тишину, что висит между ними.       Тэхён медленно поворачивается, и сердце пропускает удар, замирая под рёбрами, стоит снова увидеть его. Чонгук выглядит так же, как и раньше, но в его глазах была какая-то новая неизвестная ему глубина.       Или, может, Тэхён просто забыл, как это — смотреть в его глаза.       — Чонгук, — голос неожиданно дрожит, но он старается держаться, чтобы не показать, как же отчаянно скучал. Внутри адски больно, снаружи болит не меньше, и Тэхён знает, что Чонгук сейчас чувствует то же самое. Он читает это в его глазах, видит в его кривой улыбке, в его скрещенных на груди руках, которыми тот закрывается от Тэхёна.       Они стоят друг напротив друга, никто не решается заговорить первым, так и стоят и просто смотрят глаза в глаза, не в силах отвести взгляд. Словно стоит только прервать зрительный контакт, и они оба задохнутся. Словно сейчас только он — единственный источник кислорода.       Воспоминания нахлынули на Тэхёна, как волны бушующего океана на скалистый берег, перед его взором в смазанном слоу-мо проносятся кадры их жизни, что память успела запечатлеть за три года отношений: их смех, их слёзы, их мгновения абсолютного счастья и опустошающие душу ссоры.       И даже тот день, когда всё рухнуло, когда они стали друг другу чужими.       Дождь выл за окном, сливаясь с хриплым прерывистым дыханием Чонгука. Он стоял спиной к Тэхёну, сжимая в кулаке кольцо — то самое, что хотел подарить ему в честь их годовщины. Холодный метал оставлял ожог на ладони, словно раскалённое железо, также нещадно жгло глаза и сердце.       — Ты даже не замечаешь, — голос Чонгука дрожал, будто ломался о ледяные глыбы внутри. — Как мне больно от твоего безразличия. Я больше не вижу в твоих глазах отражение себя. Ты... — он замолчал, резко обернувшись, и Тэхён увидел, как по его щеке скатилась одинокая капля, подобная той, что катилась сейчас по стеклу.       — Чонгук, прости... — Тэхён попытался поймать его взгляд, но Чонгук уставился в окно. — Я не хотел... Я просто...       — Замолчи! — Чонгук перевёл взгляд на Тэхёна, и тот ахнул.       Зрачки Чонгука были пустыми, словно выжженная земля. В них не осталось ни злости, ни боли — только леденящая душу усталость. Он разжал кулак и со всей силы бросил на пол кольцо, то ударилось о него с металлическим плачем и покатилось к ноге Тэхёна.       — Ты «просто»?! Ты исчез! Ты растворился в своей работе, в своих страхах, в чём угодно — только не во мне!       Тэхён неверящим взглядом посмотрел на маленькое колечко, он наклонился, чтобы поднять его, но Чонгук в ярости отшвырнул его ногой.       — Не поднимай! — его грудь вздымалась, как у загнанного зверя, но Тэхён не слушал.       Быстро опустившись на колени, протянул руку хватая кольцо. То легло в ладонь, оттягивая её вниз, словно весило целую тонну. Так ощущалось чувство вины, когда глаза впились в витиеватую надпись: "Ты мой абсолют, наша любовь не имеет предела". Он застыл, разглядывая гравировку, что кричала слишком громко и била по истерзанным в клочья нервам, пальцы сжимали холодный металл.       — Я пытался... — прошептал он, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы боль перебила ком в горле. — Каждый день боялся, что стану для тебя обузой... Что мои проблемы утянут тебя на дно.       Чонгук рассмеялся — горько, надрывно, почти истерично.       — А я уже на дне, Тэхён. — Он упал на колени перед ним, схватив его за плечи. — Ты не видишь? Я задыхаюсь! Каждую ночь засыпаю один и просыпаюсь тоже, прижимаю к себе во сне твою рубашку, пытаясь надышаться твоим запахом. А ты... — пальцы впились в кожу Тэхёна, — ...ты этого даже не замечаешь, тебя просто нет рядом.       — Но ты ведь сам настоял, чтобы я согласился на эту должность, — Тэхён поднял голову, — ты сам толкнул нас в эту бездну, а теперь винишь во всём меня?       — Да, я настоял, — сорвался Чонгук, — но я не думал, что эта должность украдёт тебя у меня. Наверное, это конец.       — Нет, не говори так, пожалуйста, Чонгук, я уволюсь, буду всегда рядом с тобой, только не говори так.       — Я больше не могу, — он внезапно отпустил его, голос вдруг стал тихим, словно шелест сухой травы. — Цепляться за обрывки. Ждать, что ты... — он положил дрожащую ладонь на щёку Тэхёна, и тот зажмурился, чтобы не расплакаться, — ...что ты снова вспомнишь обо мне.       — А ты?! — прошипел Тэхён, впервые за месяцы позволив гневу вырваться наружу. — Ты спрашивал, как я? Нет! Ты всегда был эгоистом, Чонгук. Ты хоть раз сказал, что тебя тревожит? Ты ждал, что я буду читать твои мысли!       Они замолчали, тяжело дыша, Чонгук прикрыл глаза, сглотнув ком в горле, а когда заговорил снова, Тэхён отшатнулся, будто его ударили.       — Раньше ты чувствовал моё настроение... Раньше тебе не нужны были слова.       Он встал, шатаясь, и Тэхён инстинктивно потянулся к нему, но схватил лишь воздух.       — Не уходи... — Хрип вырвался из его груди, как последний стон умирающего. — Я... люблю... — Он не договорил. Тэхён замер от стеклянного взгляда Чонгука, его губы дрожали, плечи дёрнулись в беззвучном рыдании.       И внезапно он ощутил страх — острый, животный, — что уже всё бесполезно.       — Не смей, — прошипел уже Чонгук. — Не смей говорить это... когда сам в это не веришь.       — Чонгук, дай мне шанс всё исправить. Прошу, — он вскочил с колен и прижал к себе, не давая уйти.       — Отпусти, — выдохнул он, и в этом шёпоте была вся накопившаяся ярость. — Ты больше не имеешь права.       — Нет.       — Отпусти, Тэхён. Не доводи до греха.       — Нет. Можешь меня ударить, но я не отпущу, — горячо прошептал Тэхён.       Кулак Чонгука врезался ему в щёку с такой силой, что Тэхён едва удержался на ногах. Воздух свистнул в ушах, губа рассеклась о зуб, кровь тут же наполнила рот горьким металлом. Но физическая боль меркла перед выражением лица Чонгука — его глаза расширились, будто он сам не верил в то, что сделал. Ладонь, ударившая Тэхёна, теперь сжалась у рта, словно пытаясь заглушить собственный крик.       Тэхён не поднял руки, чтобы защититься, лишь улыбался кровавой улыбкой.       — Я... я не... — Чонгук сполз на пол, прижимая окровавленную руку к груди. — Боже, что мы делаем...       Тэхён тоже опустился на колени, обнимая крепко и успокаивая.       — Прости... Прости, что довёл тебя до этого... Но я правда люблю тебя... Мы...       — Нет больше "мы", Тэхён, есть только ты и я. — Чонгук оттолкнул его, вставая.       Дверь захлопнулась. Тэхён уткнулся лбом в пол, сжимая в кулаке кольцо, кровь на лице смешалась со слезами. Он не слышал, как воет ветер, не чувствовал, как дождь бьёт в окно.       Удар на щеке горел, но сердце горело сильнее — там, где рваной раной зияла дыра. Он ощутил, как по всему телу пробежала дрожь, как горло болезненно сжало чьей-то безжалостной хваткой, мешая выпустить крик, и лишь спустя несколько секунд понял, что она принадлежала ему.       — Зачем ты позвал меня? — наконец нарушил тишину Чонгук, прилагая усилия, чтобы голос не дрогнул: он тоже вспоминал их последнюю ссору, разглядев на пальце Тэхёна так знакомое им обоим кольцо. То, что Тэхён его носит — дестабилизирует. — Мы же решили, что нас больше нет.       Это ты решил, не я.       Тэхён глубоко вздыхает, потому что и сам не знает, зачем, просто внезапно до боли захотелось увидеть. Коснуться кончиками пальцев родной улыбки, пусть даже мимолетно. Он без этой улыбки душою стынет.       Может, потому, что не мог забыть?       Может, потому, что надеялся, что Чонгук тоже не смог?       — Я просто… хотел увидеть тебя, — признаётся. — Я думал, что смогу отпустить, но… я не могу.       Я без тебя мёртв внутри.       Чонгук первым прерывает их зрительный контакт, закрывая глаза и забирая с собой тепло, руки сжимаются в кулаки, но он не говорит ничего. Тэхён видит, как тот борется с собой, и это терзает его сердце.       — Ты помнишь, как мы впервые встретились? — спрашивает внезапно Тэхён, пытаясь заставить того снова взглянуть на него, чтобы вернуть тепло, чтобы стужа покинула его тело. — Ты только переехал в соседний дом. Мама отправила меня передать вам угощение, а ты был таким застенчивым, таким милым… Я сразу понял, что мы подружимся, было в тебе что-то, что сердце признало своим. Чонгу-у-ук. — Тэхён тянется к его лицу и боязливо кладёт руку тому на щёку, та огнем горит, и Тэхён обжигается, но не убирает ладонь, а ждёт терпеливо, проверяя реакцию.       Чонгук не отталкивает, но и по-прежнему не смотрит.       — А потом я влюбился, Чонгук, и так боялся признаться, боялся, что ты не поймешь… А ты взял и признался первым, а потом мы стали всем друг для друга. Мы ведь любили? Мы же не могли спутать любовь с привязанностью?       Чонгук открывает глаза, смотрит на Тэхёна, и в них гладь неспокойная, их штормит от пережитых заново эмоций.       — Не надо, — шепчет едва слышно, словно скажи громче, и он сломается. — Не надо вспоминать. От этого только больнее.       Не мучай меня прошу, ты же видишь, я еле дышу.       — Но я не могу забыть, — дрожащим голосом. — Я не могу забыть твои глаза, твою улыбку, твой тихий смех и даже как ты морщишь нос. Это уже встроено в мою ДНК, Чонгук, — без тебя я не цельный. И я не хочу забывать, как мы любили друг друга, как хорошо нам было вместе не только душой, но и телом.       Чонгук снова закрывает глаза, будто пытается защититься от этих слов, но Тэхён не даёт спрятаться: он знает, что тот чувствует то же самое, видит это по мурашкам, что блуждают по коже, которые он безумно хочет собрать своими губами.       Они оба знают, что их связь не исчезла. Она просто стала тише.       Помоги мне снова сделать её громкой.       — Мы оба знаем, что это не конец, — говорит Тэхён, решаясь сделать шаг ближе. — Мы просто… запутались. Наделали ошибок и испугались этого. Но я больше не боюсь, Чонгук, пожалуйста, взгляни на меня, — просит почти умоляюще, ладонь, что всё так же лежит на щеке, скользит к затылку, чтобы приблизить к себе, соприкасаясь лбами.       Чонгук распахивает веки. Взгляд полон боли, тоски и отчаяния, но сквозь них робко прорастают первые ростки надежды.       — А что, если всё повторится? — Сомнение, что гложет его, не хочет уходить, сопротивляясь до последнего.       Пообещай, что нет.       — Мы не дадим этому произойти, — отвечает с готовностью Тэхён. — Потому что я не хочу жить без тебя. Больше не хочу.       Чонгук смотрит на Тэхёна, и его взгляд неуловимо меняется, зрачки дрожат, всё же потревоженные слезами, позволяя увидеть то, что Тэхён не видел слишком долго. Любовь — ту самую, что одна и на века.       — Я тоже, — наконец шепчет Чонгук. — Я тоже не хочу.       Они стоят близко-близко, и тишина между ними больше не угнетает. Она наполнена обещаниями, теми, что они ещё не произнесли, но обязательно произнесут.       Тэхён протягивает руку, Чонгук ловит её своей. Их пальцы сплетаются воедино, словно они никогда и не отпускали друг друга.       Дождь за окном не прекращается, создавая красивую, но слегка грустную мелодию. Тоска в тональности минор.       — Помнишь, как мы впервые признались друг другу? — тихо спрашивает Тэхён, глядя на их соединённые руки. — Я тогда так перенервничал, что не мог вымолвить ни слова.       Чонгук слабо улыбается, но в его глазах тихая грусть.       — Да, пришлось всё брать в свои руки, — фыркает он, — а то бы ты так и стоял с потными ладошками, продолжая лепетать: "Чонгук-и, я…"       — И ты меня поцеловал. — Тэхён смеётся, но его смех быстро стихает.       Он смотрит на Чонгука, и его сердце сжимается, он видит, как тому больно. Ему тоже больно. Больно оттого, что они всё потеряли.       — Почему мы всё испортили? — спрашивает Тэхён шёпотом. — Мы же были счастливы.       Чонгук отворачивает голову, смотрит на окно; капли за ним так похожи на слёзы, что стоят в глазах у них обоих.       — Мы оба знаем, почему, — отвечает тихо, поглаживая чужую ладонь. — Мы перестали говорить. Перестали слушать. Мы просто… утонули в своих проблемах.       Тэхён кивает, соглашаясь. Он помнит, как они начали отдаляться, как их разговоры стали короче, а молчание — длиннее. Как они начали избегать друг друга, вместо того чтобы поговорить вместе, решая проблемы.       — Я думал, что дать тебе больше пространства — это правильное решение, — признаётся Тэхён. — Но я ошибался. Я просто… боялся, что потеряю тебя, если буду слишком настойчивым. Что задушу тебя своей любовью и заботой.       Чонгук вздыхает.       — А я думал, что больше тебе не интересен, и боялся спросить, боялся узнать. И я подумал, что если буду молчать, то всё как-то само решится, — он непроизвольно сильнее сжимает руку Тэхёна. — Но я был глуп.       — Мы оба те еще глупцы. — Тэхён не сводит глаз с Чонгука. Какой же он красивый, такой до боли родной, такой всё ещё любимый. И Тэхён хочет его себе снова и уже насовсем. — А что, если мы попробуем сначала? Нет, не так: что, если попробуем продолжить, на чём остановились? — предлагает Тэхён. — Исправляя прошлые ошибки. Не будем молчать. Не будем убегать. Просто… будем честными друг с другом.       Пожалуйста, позволь мне дышать тобой.       Чонгук поворачивает голову обратно к Тэхёну, и в его глазах явственно читается удивление и…       — Ты действительно этого хочешь? — спрашивает хрипло, горло внезапно стягивает спазм. — После всего, что было?       Тэхён улыбается грустной улыбкой:       — Я никогда не переставал хотеть этого, — тихо молвит. — Я просто… боялся признаться даже самому себе.       Чонгук смотрит на него во все глаза, и его сердце, кажется, бьётся громче, чем крылья пойманной птицы. Он знает, что Тэхён прав. Они оба знают, что их чувства никуда не делись. Они просто были спрятаны глубоко-глубоко под слоями боли и сожалений.       — Хорошо, — наконец молвит Чонгук. — Давай попробуем. Ничего не скрывая друг от друга, будем честными, даже если будет больно.       Тэхён кивает: внутри него долгожданная оттепель.       — Обещаю, — облегчённо на выдохе. — Я больше не хочу терять тебя.       Чонгук улыбается, и в его улыбке мелькает так давно знакомая нежность, которую Тэхён не видел слишком долго.       — Я тоже, — приближается, размазывает по чужим губам своё дыхание, ловит ими ответное. — Я тоже не хочу терять тебя.       Прерывистое дыхание становится тонким мостом между ними, после сливаясь воедино, как и их губы, что с небывалым трепетом дрожат, накрывая друг друга.       И все краски стираются, обесцвечивая мир, оставляя ярким лишь их одних.       Лишь тёплое касание губ о губы, которое удерживает их оттого, чтобы не упасть. Они плавятся в мягкости и нежности поцелуя, заново вспоминая, каково это — целовать друг друга. Бережно сцеловывают общие выдохи, наслаждаясь сладостью и податливостью, и не сдерживают своих стонов, когда их языки соприкасаются.       Лёгкие уже горят, но и тогда ни один из них не хочет прерывать поцелуй, пока совсем не начинают задыхаться. Только после наступающего удушья отрываются друг от друга, жадно хватая ртом воздух и при этом улыбаясь, точно чокнутые.              Они стоят рядом, и тишина между ними больше не угнетает. Она наполнена надеждой и обещаниями, которые они наконец произносят вслух.

***

      Они продолжают стоять у окна, их дыхание смешивается с шёпотом дождя, когда Чонгук тянется губами к крохотной родинке на нижнем веке, прицеловывая, и спускается к такой же родинке на кончике носа. Тэхён стоит, не шелохнувшись, страшится потревожить это мгновение: слишком всё сейчас на грани.       Эта нежность, с которой Чонгук уже целует родинку в уголке его рта, так режет губы, что в груди становится тесно; слишком много любви впитывает его сердце, он боится не выдержать, потому что отвык уже.       Он чувствует, как дрожь в чужом теле постепенно нарастает, и тот, чтобы успокоить себя, утыкается лбом в его шею, словно Тэхён его приют, где Чонгук наконец нашёл свой покой.       — Знаешь, что я делал все эти месяцы? — голос Чонгука тонет в нежной коже. — Перечитывал наши с тобой старые сообщения. Даже те, где мы ссорились. Я всё искал… Искал момент, когда всё пошло не так… Кто из нас виноват в том, что произошло...       Тэхён гладит его по волосам, запутываясь пальцами в мягких прядях:       — И как, нашёл?       — Каждый раз по-разному. Конечно, хочется себя обелить и сказать, что я ни при чём. Но это неправильно. Мы виноваты оба: то я казался себе эгоистом, то тебе приписывал холодность… А потом понял — мы просто перестали смотреть друг на друга с теми самыми сердечками в глаза, — прячет в чужих ключицах горькую улыбку, чуть касаясь губами пылающей от такой долгожданной близости кожи. — Словно всё притупилось, в том числе и чувства, ушла искренность, стёрлась страсть, выставляя на поверхность одну привычку. Мы видели лишь отражение своих страхов.       За окном дождь стихает, оставляя после себя серебристые струйки на стекле, Тэхён поднимает голову Чонгука, чтобы заглянуть в любимые глаза, проводит большим пальцем по его губам, рисуя невидимые узоры:       — Давай договоримся. Если снова почувствуем, что тонем — кричим. Неважно, когда: посреди ночи или в толпе людей. Кричим так, чтобы мы друг друга услышали.       Чонгук целует его палец, смеясь сквозь невысохшие слезы:       — Ты всегда был драматичнее, чем я. Но согласен. Только… — он замолкает, внезапно напрягаясь.       — Что?       — Если мы снова сорвёмся? Если снова закроемся?       Тэхён прижимается к нему ещё ближе, до столкновения рёбрами к рёбрам, ощущая, как сердце бьётся в такт чужому:       — Тогда мы вместе сломаем наши стены. Выгрызем зубами, если придется. Потому что теперь мы знаем — молчание страшнее любого крика.       Они сталкиваются губами, уже более жадно, разбивая последние кирпичики, которыми они себя окружили, выстраивая новый мост между ними взамен сожжённого.       Чонгук внезапно срывается с места, тянет Тэхёна за собой на улицу, тот спотыкается, но упасть не успевает, оказываясь в чужих руках, под холодными каплями, целующими их лица.       — Помнишь, как мы танцевали под дождём? — шепчет Чонгук в губы, смотрит пронзительно. Тэхён кивает. — Я приглашаю тебя на танец.       Они шагают в водяную завесу, вздрагивая от прикосновения мокрого ветра, рубашка мгновенно прилипает к коже. Тэхён пытается вытереть лицо, но дождь тут же заливает глаза.       Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает ничего — фраза растворяется на чужих губах. Чонгук прижимает его к себе, целуя так, что спирает дыхание, покрывает поцелуями всё лицо, будто пытается выпить с него весь дождь. Тэхён откидывает голову, подставляя шею под поцелуи, что стекают вниз к ключицам, как капли по стеклу, они вцепляются друг в друга, начиная медленно покачиваться под ритм падающего дождя, как пламя на ветру.       Они не танцуют. Они пишут музыку телом — пальцы Тэхёна бегут по телу Чонгука, взгляд — по его губам. Тэхён приближает своё лицо и целует мазок родинки под нижней, со стоном прокладывая дорожку поцелуев до виска и вдыхая запах дождя и чего-то бесконечно родного.       Так пахнет только Чонгук.       Они прерывают танец, застыв лицом к лицу, капли стекают по вискам и лбу, словно жидкое серебро, задерживаясь на ресницах и превращая взгляды в размытые акварели.       — Ты дрожишь, — шепчет Тэхён, прижимая ладони к его щекам.       — Не от холода.       Пальцы Чонгука впиваются в мокрую ткань его рубашки, медленно продвигаясь вверх вдоль позвоночника. Каждое касание оставляет огненный след на ледяной коже, прожигая до костей. Тэхён вздрагивает, когда ноготь случайно задевает родинку под лопаткой — ту самую, что Чонгук всегда целовал перед сном.              Дождь усиливается, превращая мир вокруг в затопленное царство, где небо сливается с землёй, а улицы растворяются в потоках воды. Звуки тонут в барабанной дроби стеклянных капель, а очертания домов, фонарей, дорог теряют чёткость. Они больше не видят ничего — только друг друга, их мир сужается до тихих вздохов, смешанных с шёпотом дождя. Чонгук прижимает губы к сонной артерии Тэхёна, чувствуя, как под тонкой кожей бешено пульсирует обещание: "Я твой".        А после и сам запрокидывает голову, обнажая горло, и дождь заполняет впадину ключиц, превращая её в миниатюрное озеро, и Тэхён пьёт с него воду, как священный нектар, соль слёз смешивается со свежестью дождевых капель. Губы перемещаются на шею, раскидывая по ней россыпь засосов, словно зажигают звезды на небесном полотне. Руки скользят под промокшую ткань, заново изучая каждый миллиметр кожи под ладонями, вспоминая, как покалывает кончики пальцев от прикосновений, что бьют всполохами. Прохлада дождливого вечера проникает им под одежду, но там, где по коже блуждают жадные касания — тлеют искры, разгораясь сильнее, разжигают пожар по венам.       — Я хочу тебя… — хрипит Тэхён, когда пальцы Чонгука находят его талию. — Сейчас. Пожалуйста.       — И я хочу, — тоже хрипит, потираясь всем телом. — Но я совсем не готов, — он смотрит с подозрением. — А ты?       — Нет, я не знал, как всё закончится. Надеялся, что ты хотя бы просто не зарядишь мне в лицо.       — Это случайно получилось, хотя ты тогда заслужил.       — Заслужил, — признаётся Тэхён, — мы тогда много наломали дров.       — Всегда есть альтернатива. — Рука Чонгука переползает со спины на живот, после указательным и средним пальцем спускается к паху.              Тэхён издаёт какой-то животный полурык и напирает на Чонгука, заставляя пятиться к стене дома, и когда тот упирается спиной в твёрдую поверхность, вжимается ещё сильнее. Он больше не хочет ждать, и так потеряли время, по глупости упустив друг друга. Чонгук чувствует, как сквозь мокрую ткань проступает жар тела Тэхёна, каждой клеточкой ощущая голод по чужим прикосновениям.       Тэхён ловко расправляется с пряжкой ремня, стаскивая с Чонгука брюки вместе с боксерами, после освобождает из плена ткани и свой изнывающий член. Облизывает ладонь, при этом не сводя полыхающего вожделением взгляда с лица Чонгука, и обхватывает ею обе головки, сжимая их несильно, ведёт руку вниз.       — Медленнее, — просит Чонгук, хотя сам нетерпеливо рвёт пуговицы на чужой рубашке. — У нас ведь теперь…       — …целая жизнь впере… — заканчивает за него Тэхён, но голос ломается стоном на полуслове. Чонгук накрывает руку Тэхёна своей, они движутся в странном ритме — не спеша, будто боясь пропустить мгновение, но отчаянно, словно это последняя ночь на земле. Им сейчас так хорошо, что даже если рухнет небо — они не заметят, поглощённые только друг другом и обоюдным удовольствием. Их членам тоже хорошо — так тесно и жарко, они скользят в тугом кольце горячих ладоней, расскалённых до предела пожирающим их огнём сладострастия.       Тэхён ловит его губы в поцелуй, поглощая сдавленный протяжный стон, когда его совсем кроет, срывая все предохранители. Терпкость и сладость смешиваются на языке, а они не прекращают движений рук на членах, двигаясь уже в рваном ритме, под аккомпанемент капель дождя. Чонгук рисует языком круги на его плече там, где оставил следы зубов, что вонзил, содрогаясь в оргазменной дрожи.       — Это просто безумие, — шепчет Чонгук.       — Пусть так, значит, мы безумны, — бормочет Тэхён, прижимаясь лбом к его груди.       Два промокших до нитки безумца, нашедшие в себе смелость утонуть друг в друге снова.       — Теперь мы точно заболеем, — хихикает Чонгук.       — Зато вместе, — осипшим голосом, помогая натянуть Чонгуку брюки, а после приводит и себя в порядок.       — Зато вместе, — вторит согласно. — Нам срочно нужен горячий душ.       Они влетают в дом, оставляя за собой мокрые следы-улики. Пробираются в душ, спешно избавляясь от одежды и шагая в душевую кабинку. Тэхён опускается на колени и впивается губами в мокрое солнечное сплетение, выцеловывает поджарый живот и захватывает губами самый кончик головки.       — Мгмх, — Чонгук стонет, вцепившись пальцами в волосы Тэхёна, одурманенный действиями чужого рта. А тот идёт вразнос, насаживаясь им до самого основания. Он безмолвно раскрывает рот, успевая только раз поднять чужую голову и со всей силы опустить на свой член, и кончает, не проронив ни капли семени, когда тело сотрясает в сухом оргазме.       Тэхён поднимается и включает тёплую воду, прижимает Чонгука к себе, снова целуя до покалывания губ. После душа едва находят силы добраться до кровати и, рухнув на неё, мгновенно закрывают глаза.       Они засыпают под мелодию капель по окну, но в последний момент перед сном Тэхён чувствует, как губы Чонгука поочерёдно касаются его век:       — Больше не отпускай меня, — шепчет тихо.       — Больше не отпущу, — тоже шёпотом.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Они спят, даже во сне не отпуская друг друга, и тишина между ними больше не угнетает, потому что она наконец исчезла.       Завтра, когда они проснутся, придётся начать всё сначала: учиться доверять, прощать, быть уязвимыми, но сейчас, в этом самом моменте, они позволяют себе просто быть.       Без масок. Без "а что, если".       А дождь за окном стихает, оставляя после себя мир, вымытый до хрустальной прозрачности.