Бред

Он не виноват. Слова набатом звучали в голове, сдавливали и отнимали в воздух, заставляли вновь задыхаться в немой мольбе. Молитве. Каждое слово князь повторял как священную мантру, хоть и знал, что его не услышат. Император согласился. Поначалу неверевший в великую милость самодержца Сергей Петрович лихорадочно вспоминал все свои положенные по статусу жалования, чтобы доказать скорее самому себе значимость собственной жизни в сравнении с Кондратием Фёдоровичем. Бред. Какой же бесконечно глупый бред. Как их возможно сравнивать? Поэт Рылеев был солнцем, их путеводные звездой, ослеплял смотрящих, обжига касающихся и бесконечно глубоко одухотворял нуждающихся. Он был величайшим светилом их жизней; сердцем и голосом каждого из восставших. Он был его сердцем и душой; последним глубоко человечным, что осталось у великого князя.. Почему же был? Нет, нет! Всё это глупый бред сумасшедшей горячки, его личные дьявольские плети, прорывающие мировую суть. Кондратий Фёдорович будет жить. Он договорился, вымолил у Императора возможность пойти на виселицу вместо него. У Рылеева любимая жена и долгожданная дочь, поэзия всего мира и непомерно огромное чувство, способное захлестнуть, не то что Петербург, всю Россию, великим бедствием вновь, снося древние плотины задеревеневших сердец и распыляя вновь многоликий огонь народного естества. У Рылеева ярость и пламя, радость до слез и смех, словно ярый перезвон колокольчиков поутру. У Трубецкого предательский гной, заполняющий жилы и руки по локоть омытые кровью. Ярость бессмысленная, направленная лишь на себя за то, что в очередной раз промолчал, испугался, отступился. Страх, разъедающий саму суть — его разум и идеи — порабощающий и повергающий в пучину бездействия, умело прикрытый осторожностью и здравым рассудком.. Бред. Бред это всё — всё происходящее и придуманное. Чертов порочный круг где страх порождает бездействие, бездействие — ненависть. Ненависть странную, направленную на весь мир и ни на кого одновременно. Убого. Убого отвратительно. Уж лучше несправедливо ненавидеть других; рвать собственные запястья с надеждой более никогда не увидеть своего отражения в украшенном золотом зеркале — что угодно, лишь бы не зажиматься в угол, скованным всеобъемлющей яростью, что, вероятно, выльется потом горячими слезами и искренно жалкой, презрительной, по-детски наивной обидой. Трубецкой подскакивает на ноги, не желая более терпеть извращённой пытки собственного разума. Хватит. Довольно. Какой же из него спаситель и жертвенник, коль князь даже мысли свои контролировать не может? Такой же, как и диктатор. Убогий, отвратительный, омытый кровью. Они умерли. Умерли из-за него. Возможно, выйди он тогда на площадь и войска бы не оказались в окружении, Каховский не стрелял в Милорадовича, а полки бы не успели вывести пушки. Над их головами не зазвучала бы первая картечь… «Вы предатель и трус, князь Сергей Петрович Трубецкой». Слова в голове отдавались набатом. Чёртовы звуки пустой ярости и разочарования, вырвавшиеся из чужого, столь родного, рта звучали в страшнее, чем смертный приговор, пожалуемый Императором. «Будьте вы прокляты». Будет, Кондратий Фёдорович, будет. Ваш облик, как проклятие более страшное, давно изуродовшее душу, сломил волю и уничтожил всякую честь; там, близ Невы, засыпал камнями, что летели из ваших тонких рук, всякое понятие морали и нравственности; тихо усмехался в очередной раз, оказываясь предпочтительнее супруги, с которой князь стоял под венцом.. Катя.. Милая Катерина, за что же ей всё это? Обещал ведь хранить, всю жизнь рядом оставаться, а теперь? А а теперь погибает, чтобы только он мог жить.. Тяжелое тело рухнуло на холодный пол крепости. Память ранее не замолкавшая не могла поднести ничего стоящего. Она в принципе ничего не могла. Князь зажмурился. Неужели сейчас, во время последней его исповеди, Всевышний не даст вспомнить их ему? Рук? Касаний? Голоса? Огонь в глазах поэта плавился, нежные касания верных любимых рук ускользали.. Разум молчал. Князь мог представить, но не вспомнить. Возможно, это к лучшему. Позабытые, они не помешают на рассвете попросить затянуть петлю потуже. Трубецкой перевёл взгляд на заколоченное железными прутьями окно, больше смахивающее на одинокую выбоину в стене великой крепости. Вероятно, по Неве уже заскользили первые отблески; за городом, в полях, раскрылись цветы, а люди повсюду спешили к святым образам.. Солнце поднялось.