Жажда

Они никогда не выпивают Майтимо досуха. Майа, наблюдающий за ними, никогда этого не позволяет. Кусать, пить кровь, глодать плоть — сколько угодно, но тот, кто приблизится к запретной черте, будет убит. Он знает, что это не милосердие. Даже высушенные до смерти, эльдар сопротивляются власти Врага. Их фэар бегут в ужасе, а опустевшие хроар остаются, движимые теперь только жаждой, той жаждой, которую нельзя утолить. Лишённые разума, они бросаются на любое существо, в котором почувствуют пульсацию живой крови. Их обычно выпускают, и пустые оболочки когда-то гордых эльфов одиноко бродят в окрестностях Ангамандо, угрожая случайным путникам. Впрочем, едва ли в этих краях много таких путников. Но коварство Врага не ограничивается этим. Поэтому Майтимо пока остаётся в живых. Он чувствует странную лёгкость во всём теле, когда кровь покидает сосуды, растекаясь по коже затейливой алой сеткой — твари Моринготто не слишком-то аккуратны за обедом. Боль от их укусов не так уж сильна. На самом деле, временами она кажется почти приятной. Одни клыкастые твари напоминают летучих мышей, с тупыми мохнатыми рылами и кожистыми крыльями. Другие — огромных пауков, их яд разъедает кожу, оставляя долго не заживающие язвы. Третьи похожи на гротескную смесь квенди с волками, и они предпочитают не пить кровь, а глодать мясо и слизывать льющуюся из раны кровь. Она сочетает в себе худшие черты их всех. Её лицо прекрасно, как лица эльдар, но, когда она улыбается, отчётливо видны длинные тонкие клыки. На изящных пальцах —  острые когти, легко рассекающие кожу. Крылья огромной летучей мыши за спиной напоминают гротескный плащ. — Ты красивый, — говорит она, задумчиво проводя пальцем по щеке Майтимо. Тот с трудом разлепляет спекшиеся губы. — Не могу вернуть комплимент. — И дерзкий, — она усмехается, когтистая ладонь скользит ниже и замирает на его груди, напротив сердца. — И такой горячий. Я слышу, как кровь бежит по твоим жилам — чудесная музыка. Майтимо мог бы сказать, что, когда этой крови там было больше, музыка явно не отличалась таким безумным ритмом. Теперь его сердце колотится как бешеное, пытаясь разогнать по артериям то, что осталось. Однако он ничего не отвечает. — Говорят, кровь рождённых в Амане слаще крови здешних эльфов, никогда не видевших настоящий Свет, — рассуждает она и улыбается. В улыбке нет ничего радостного. — Проверим? Дай-ка я тебя поцелую. От этого слова внутри у него всё сжимается, и он готовится сопротивляться до последнего, даже прикованный по рукам и ногам цепями, от которых по телу расползается обжигающий холод. Он готов стерпеть клыки и когти, укусы и царапины, даже попытки заживо обглодать мясо с его костей, только не это. Только не так. Она нежно прикусывает его за шею. Острые клыки вспарывают кожу над сонной артерией. — Тхури, — говорит майа, до этого молча наблюдавший за ними. — Осторожнее с ним. Она оборачивается и усмехается. — О, не беспокойся. Я буду очень осторожна с этой милой игрушкой. Я его не поломаю. — Я не об этом беспокоюсь. Сейчас, понимает Майтимо. У него не будет другого шанса. У него ещё остаётся последнее оружие, до использования которого, как они, видимо, думают, он не опустится. Но это ошибка. Враг ошибается, он пользуется этой ошибкой — на войне как на войне. Извернувшись и изогнув шею так, как ему прежде казалось невозможным, он сам вцепляется своей мучительнице в горло. И хотя у него нет острых клыков, как у слуг Моринготто, он старается изо всех сил, сжимая челюсти. От усилий кружится голова и перед глазами всё плывёт. Кажется, тварь визжит и вырывается. Кажется, она лупит руками и крыльями без разбору, но всё тщетно, он держит сильнее. Её кровь холодна, и это странно. Кровь должна быть горячей, верно? Тем не менее, она сладкая на вкус, и опьяняет, как молодое вино. Она наполняет рот, и Майтимо, ожидавший, что испытает отвращение, глотает её с удовольствием. Ему кажется, что он никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее этой ледяной крови тёмной твари из недр Ангамандо. И чем больше он пьёт, тем сильнее ему хочется выпить ещё. Он ещё не знает, что теперь эта жажда никогда его не покинет.  

*

— Ты должен убить меня, — говорит он Финдекано. — Я пришёл тебя спасти, — возражает тот. — И сделаю именно это. Майтимо качает головой. — Нет, Финьо, ты не понимаешь. Меня нельзя спасти. Убей меня, это единственный способ, которым я могу освободиться. Он бы очень хотел уйти сам, пожалуй, он мог бы это сделать. Даже вечная тьма и ужас неисполненной Клятвы лучше, чем такая участь. Но он слишком хорошо помнит, что случится, если он уйдёт. Фэа сбежит и, возможно, спасётся. Но хроа останется жить — если такое существование можно назвать жизнью. Майтимо не хочет думать, что случится, если оно, лишённое духа, однажды вернётся к братьям. А такое вполне может произойти. Он даже подозревает, что Моринготто оставил его висеть здесь именно с расчётом на это. Либо он останется терпеть муки до конца времён, либо уйдёт, но в любом случае Враг будет в выигрыше. Появление Финдекано нарушает привычный ход вещей, но Майтимо отнюдь не уверен, что это к лучшему. Потому что он слышит его пульс. Не стук сердца, когда Финдекано почти обнимает его, усаживая на шею Орла — нет, он слышит шум, с которым кровь бежит по сосудам. И от этого жажда, иссушившая его тело, с которой он почти примирился за минувшее время, вновь поднимает голову. Клыки болезненно поворачиваются в дёснах, выдвигаясь из челюсти. — Тише, — ласково говорит ему Финдекано. — Всё будет хорошо, я заберу тебя домой. Нет. Только не домой. Майтимо понимает, что его бьёт крупная дрожь, но не может понять, от ужаса или от жажды. — Не надо, — говорит он. — Не надо, ты должен меня убить. Зачарованное железо, из которого сделан наруч, не поддаётся нолдорской стали, и Финдекано всё никак не удаётся разомкнуть оковы. Это внушает некоторую надежду. Но и жажда становится невыносимой. Майтимо с ужасом думает о том, что будет, если он потеряет над собой контроль. Финдекано не ждёт подвоха. Его беззащитная шея так близко… Нет. Он зажмуривается и считает про себя до дюжины. Нет, этого не будет. Он не поддастся. Кинжал с треском ломается о заколдованный наруч. Финдекано не стесняется в выражениях. — Просто убей меня, — шепчет Майтимо, чувствуя, как силы покидают его, и в груди поднимается что-то тёмное, что он контролировать не сможет. Он торопится рассказать, пока не стало слишком поздно: — Финьо, я уже не тот, кого ты знал. Ты вернёшь домой монстра. — Да, — соглашается тот, и Майтимо понимает, что он слышит лишь то, что хочет услышать. — Я верну тебя домой, обязательно верну. Прости. Я не вижу другого способа… Он коротко целует Майтимо в лоб. Губы у него тёплые, почти горячие, и их прикосновение к холодной коже заставляют что-то тёмное внутри сжаться и на время отступить. Финдекано размахивается как следует. Боль от удара не так уж сильна, отвлечённо думает Майтимо. Похоже, как если бы его с размаху ударили по руке кочергой, ломая кости. Больно, да, но в сравнении с пыткой, в которую превратилась его жизнь, это не так уж страшно. Он думал, что будет больнее. Майтимо закрывает глаза. Когда он открывает их снова, скалы больше нет, как нет завесы из туманов и дыма над головой. Он видит чистое голубое небо, слышит рёв ветра, а над ним ярко горит золотым светом Лаурелин новое светило, слепя глаза. — Держись, — говорит ему Финдекано, увидев, что он пришёл в себя. — Держись, Нельо, мы скоро будем дома… И замолкает, глядя на его руку. Майтимо понимает, почему. Из обрубленного предплечья не течёт кровь. — Я же говорил, — шепчет он. — Я же просил убить меня там, почему ты не послушал, почему… Слова льются и льются, хотя он понятия не имеет, многое ли может разобрать Финдекано в этом потоке сознания. Он даже не понимает толком, произносит ли он вслух всё, что хочет сказать. У него проскальзывает мысль, что, возможно, нужно было выхватить из рук Финьо кинжал и перерезать себе горло — возможно, у него хватило бы для этого сил. Вонзить кинжал в сердце — едва ли, это сложно, но вот перерезать горло он бы, наверное, смог. Впрочем, быть может, это бы его не убило. С ним уже делали подобное — до того, как он очутился на скале, — и он не умер. — Нет, — говорит Финдекано решительно. — Нет, Руссандол, ты не монстр и не чудовище вроде тех, в кого превращаются отпущенные из Ангамандо. Ты говоришь со мной, понимаешь меня, твоя фэа ещё горит — ты всё ещё мой Майтимо. Соронтар не пришёл бы нам на помощь, будь это не так. Майтимо закрывает глаза. Спорить нет сил, он так ужасно устал. — Я именно что чудовище, Финьо, — повторяет он. — Почему ты так говоришь? Я не понимаю. И тогда он объясняет. Объясняет так подробно, как может, а жажда горит и горит внутри, и он понятия не имеет, как долго сможет её контролировать. — Теперь понимаешь? — спрашивает он в конце концов. — Да, — коротко отвечает Финдекано. В его руке снова обломанный кинжал, и на миг в душе Майтимо загораются разом страх и надежда — надежда на то, что всё будет кончено. Однако Финдекано направляет сломанное лезвие не на него. Он аккуратно надрезает собственное запястье. Горячая кровь наполняет рану, поднимается над ней алым куполом и тонкой струйкой льётся наружу. Майтимо ловит её губами, и мир в одночасье взрывается вихрем ярких красок, обретает объём и глубину. Небо теперь ярко-синее, пылающий цветок в нём греет, но не обжигает, ледяной ветер имеет вкус и запах, и даже шум огромных крыльев становится громче. И, что самое поразительное — жажда, мучившая его с самого первого дня, начинает утихать. Припав губами к ране, Майтимо почти ненавидит себя за то, как он при этом отвратительно счастлив.  

*

— Возьми, — говорит Куруфинвэ, протягивая ему серебряное кольцо. Майтимо берёт его и взвешивает в ладони. Потом, помедлив, надевает на палец — не очень удобно действовать одной рукой, но он сможет привыкнуть. Белый камень в серебряной оправе играет солнечными бликами. — Красиво. Чья работа? — Это серебро, — невпопад отвечает Курво, внимательно на него глядя. — Я вижу. — Твари, выбравшиеся из Ангамандо в поисках крови, боятся серебра, — поясняет брат. — Боятся огня и солнечного света. И, кстати, имени Варды. Майтимо приподнимает бровь. — Мне нужно изобразить страх, ты это имеешь в виду? — Я имею в виду, что ты — нечто иное, — сухо поясняет Курво. — Те, кого отпустил Моринготто, лишь пустые оболочки, жаждущие крови. У тебя, насколько я вижу, есть фэа. Ты всё ещё мой брат. — И тем не менее, мне нужна кровь, как этим тварям, — напоминает Майтимо. — И я так же, как они, схожу с ума, почуяв её. Куруфинвэ достаёт нож и аккуратно прокалывает им кончик пальца. Капля крови поднимается над ранкой, и её пьянящий аромат моментально наполняет ноздри. Майтимо невольно облизывает губы, чувствуя, как клыки снова выдвигаются из дёсен. — Что-то не очень ты сходишь с ума, — замечает Курво. — Я могу себя контролировать. Это не значит, что мне не хочется вцепиться в тебя зубами. — Это как раз многое значит, — назидательно произносит брат. — В этом главное отличие между тобой и ночными кровопийцами. А если ты можешь контролировать свои слабые стороны, — тут он усмехается, — как насчёт того, чтобы изучить сильные? Майтимо не сводит глаз с его порезанной руки. В словах Куруфинвэ есть резон. Если это шанс ударить по Врагу оружием, которое он сам невольно создал, таким шансом не следует пренебрегать.  

*

— Только кровь? — интересуется Тельво, прикусывая кончик пера. — То есть, ты можешь питаться только кровью, и не есть и не пить ничего другого? — Судя по тому, что я ещё жив — да, — коротко отрезает Майтимо. Он не уверен, что такое существование можно назвать жизнью, но временами оно кажется совсем не плохим. В конце концов, он ещё здесь, он может двигаться, думать и чувствовать. Может сражаться и отомстить. У него есть обширные планы насчёт последних двух пунктов. Тельво снова мусолит кончик пера, так ничего и не записав. Питьо, устроившись на подоконнике, выглядит очень задумчивым. — И сколько крови тебе нужно в день, чтобы случайно не покусать кого-нибудь? — интересуется он. — Ты всерьёз считаешь, что я занимался подсчётами? Питьо хмыкает. — Ни секунды не надеялся. Очевидно, что нам всё придётся выяснять самим. — Но хотя бы примерный ориентир можешь дать? — перебивает его Тельво. — Пинты будет достаточно? Он сидит на порядочном расстоянии — рукой не достать, и Майтимо оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно было бы запустить ему в голову. Увы, на глаза ничего подходящего не попадается. — Вы пытаетесь определить, насколько опасно выпускать меня из дому? — Мы скорее пытаемся вычислить, как и чем тебя теперь кормить, — Тельво пожимает плечами. — Ты и в прежние времена от голода добродушнее не становился. Майтимо устало трёт переносицу. Близнецы как будто бы не желают понять, что всё серьёзно. — Это не шутки, — повторяет он уже в который раз. — Посмотрите на меня — посмотрите как следует. Я больше не тот, кого вы знали. Я опасен. Амбаруссар синхронно усмехаются. — Я тоже опасен, — замечает Питьо. — Мы все опасны, знаешь ли, особенно с мечом в руке, — добавляет Тельво. — Я каждый день благодарю Эру за то, что на твоём месте не оказался Морьо. — Я не знаю, как долго и как хорошо смогу себя контролировать, — тихо говорит Майтимо. — Что будет, если я поддамся этой проклятой жажде и превращусь в одного из зверей Моринготто? Взгляды близнецов становятся очень задумчивыми. — Ты ведь можешь пить кровь животных, верно? — тянет Питьо. — Да, могу. — Тогда не вижу проблемы, — он пожимает плечами, как бы говоря, что Майтимо ищет трудности на пустом месте. — Даже в самой захудалой из наших лошадей крови в десяток раз больше, чем в тебя влезет.  

*

Твари Моринготто не любят свет нового светила. Они боятся его и прячутся днём, охотясь по ночам. Упыри, в которых обращаются лишённые фэар тела выпущенных из Ангамандо, немногим лучше. Майтимо совершенно не пугает свет. Более того, он наслаждается теплом молодого солнца, лёжа на мягкой траве у ручья. Солнце жалит кожу немного сильнее, чем золотой свет Лаурелин, но не более того. — У тебя снова веснушки появились, — тихо говорит Финдекано, улыбаясь, и проводит пальцем по его щеке. — А я уже боялся, что больше не будет… Майтимо хочется смеяться. — А если бы не было? Разлюбил бы меня без веснушек? Финьо возмущённо фыркает. — Да, вот так сразу бы и разлюбил, не сходя с места. Это же самое главное! Он целует Майтимо в щёку, там, где должны быть ярче всего едва проступившие на бледной коже веснушки. Потом в другую. — А вдруг?.. — Сейчас за нос укушу, — угрожает Финдекано. Майтимо вздрагивает. — Нет, кусать меня, пожалуй, не надо, — говорит он. — Не хватало тебе стать таким же. — Таким же не понимающим шуток занудой? — весело уточняет Финьо. — Да, правда, звучит ужасно. Не буду кусать. Вместо укуса он целует Майтимо в нос. — Всё равно люблю, — заключает он в конце концов. — Даже таким? — Любым, — говорит Финдекано и укладывается ему на грудь. — Даже когда думал, что ты вместе со всеми жёг корабли, всё равно любил. Веришь? Майтимо обнимает его. В уголках глаз начинает предательски щипать, и он несколько раз моргает, прогоняя слёзы. — Верю. Он слышит стук сердца Финьо, и слышит, как при этих словах оно начинает биться чаще. Улыбается, невольно облизывая губы. — Ты голоден? — тихо спрашивает Финдекано. Ответить на этот вопрос сложно — Майтимо всегда голоден, когда он рядом, но это голод иного рода. Жажда, всегда сопровождающая его, легко заглушается кровью животных — но никогда не утоляется ею полностью. Эта кровь — для поддержания в теле жизни, как пресная, но сытная пища. Кровь квенди — совсем другое дело. Она как изысканное вино, дарит яркий вкус и удовольствие, и кровь каждого из них не похожа на кровь другого ни ароматом, ни букетом. И даже среди них кровь Финьо вкуснее прочих. Майтимо ничего не может с собой поделать, это реальность, данная ему в ощущениях. Возможно, дело просто в любви, предполагает Макалаурэ. Как тот, кого ты любишь, кажется тебе красивее всех на свете, так же дело обстоит и с вкусом. Кровь любимых вкуснее любой другой. Чем сильнее ты кого-то любишь, чем больше его хочешь, тем слаще этот нектар. В этом есть величайшее наслаждение, но и величайшая опасность. — До тебя я всегда голоден, — говорит наконец Майтимо. — Но мы здесь не для этого. Он очень хочет попробовать Финдекано. Но иначе. Провести языком по его губам. Оставить солоноватый поцелуй на шее, там, где бьётся пульс. Очертить языком ареолу соска. — Нельо… — Тихо, — Майтимо усмехается. — Я уже знаю вкус твоей крови. Я хочу попробовать иное. Поцелуи спускаются ниже, ещё ниже, туда, где так же близко, как на шее, пульсируют под тонкой кожей сосуды, и куда теперь обильно приливает кровь. Иногда он прихватывает кожу зубами, так, что на губах остаётся капелька крови, но тут же проводит языком, зализывая ранку. Он нежно трогает языком поднявшийся член, и, услышав в ответ резкий выдох, целует головку. «Нельо!» Фэар касаются друг друга так же нежно, как ласкают друг друга хроар. «Что такое, сокровище моё? Тебе не нравится?» Майтимо прекрасно знает, что нравится — он это чувствует, и ощущение эхом отзывается в его собственном теле. «Раньше я не замечал, чтобы тебе это так нравилось», — игриво поддевает его Финдекано. «Раньше я многого не знал, — отвечает Майтимо. — Можно?» «Всегда». Он улыбается и губами обхватывает головку члена. Финьо стонет в ответ. Он берёт глубже. «Я хочу распробовать тебя как следует». Будет ли семя так же пьянить, как и кровь? Или сильнее? Финдекано запускает пальцы в его волосы, осторожно массируя затылок и шею. Выгибается дугой, стонет от удовольствия. Имена Майтимо на его губах звучат как самая радостная музыка, когда в них так много страсти. Впрочем, Майтимо всегда нравится, как звучат его имена, когда их произносит Финьо. Как и любые другие слова. — Майтимо!.. Когда голос звучит так, можно кончить просто от его звука. «Скажи ещё раз», — просит он, старательно лаская ртом член Финдекано. За тяжёлым дыханием крик больше похож на стон. — Майтимо… — и горячее семя наполняет его рот, и у него действительно чудесный вкус, но только оно не утоляет жажду. Оно разжигает иную. Он целует Финдекано, пока тот расслабленно лежит на спине, выравнивая дыхание. Пьянящий вкус на губах всё никак не уходит. — Люблю тебя, — тихо шепчет Финьо, ловя губами его губы. — Не важно, с веснушками ли, с клыками, всё равно люблю. И, облизнувшись, добавляет: — Теперь моя очередь.  

*

— Останься со мной, — просит он Маглора. — Кано, пожалуйста, не уходи. Тот едва заметно качает головой. Губы у него бледно-лиловые, носогубный треугольник очертили синие тени, и черты лица кажутся пугающе резкими и острыми. Непривычными. Неживыми. «Прости», — говорит ему брат, беззвучно, он читает это в его угасающем взгляде. «Прости. Мы не смогли». Это не он должен просить прощения, это не он виноват. Это Маэдрос, поддавшись на уговоры Келегорма, привёл их сюда на смерть, это он их не уберёг. Келегорм теперь лежит там, и Куруфин тоже, и Карантир. Им уже не помочь, всё бесполезно. Только Маглор ещё упрямо цепляется за жизнь, но взгляд целительницы красноречивее всяких слов. С такими ранами не живут. Исцелить подобное не в её власти. Маэдрос прижимает брата к себе, словно пытаясь согреть, но что толку — в нём самом давно не осталось ни капли тепла. Повязки на груди Маглора насквозь пропитались кровью, её терпкий сладковато-солёный запах наполняет ноздри, заставляя клыки свербеть в дёснах. Весь этот день пропитан кровью, и он ещё не закончился. — Я не могу тебя потерять, — тихо говорит Маэдрос. Он не может потерять больше никого, это слишком, он этого не вынесет. Должен быть какой-то предел терпению, и этот предел настал. Он потерял уже всё, он не позволит судьбе забрать у него ещё и Кано. Так не будет. Он говорит целительнице уйти. Будет лучше, если никто этого не увидит. — Пожалуйста, прости меня за то, что я сейчас сделаю, — просит он брата, прежде чем стащить обмотки с правой руки. Шрам на культе, где когда-то разрубил руку клинок Фингона, почти незаметен, и всё-таки он есть. Маэдрос нащупывает его языком, прежде чем острыми клыками вскрыть кожу и сосуды под ней оставляя глубокую рваную рану. От сладковатого привкуса собственной крови кружится голова. Он бережно приподнимает голову Маглора, приставляя кровоточащую руку к его губам. Он не знает точно, сколько крови нужно — сколько выпил тогда он сам, понять было сложно. Но, наверное, нужно много. Первые несколько глотков даются тяжело, кровь стекает по губами подбородку. Но как только первые капли алой влаги попадают в рот, Маглор, немного оживившись, сам льнёт губами к ране. В потухшем взгляде снова загорается жизнь, на бледное лицо понемногу возвращаются краски, а затем и вовсе вспыхивает лихорадочный румянец. Тогда Маэдрос, преодолевая вялое сопротивление, забирает у него руку. Голова кружится, перед глазами всё плывёт. Он проводит языком по ране, закрывая её, и смотрит на Маглора. Тот больше не выглядит умирающим. И он, кажется, в ужасе. — Нельо, — хрипло говорит он, — что ты сделал? Что я… Что мы сделали?.. Мы убили невинных, думает Маэдрос. Мы убили родичей, и жестоко за это поплатились. Мы потерпели сокрушительную неудачу. Так ли страшна рядом с этим его отчаянная попытка спасти брата? Должен ведь он хоть в чём-то сегодня добиться успеха. Должен хоть кого-то суметь спасти. — Мы сделали всё, что могли, — говорит он вслух. — Отдохни немного. В ближайшие дни тебе будет не очень хорошо. Маглор ошеломлённо смотрит на него, глаза у него горят, лицо тоже горит, по телу пробегает лёгкая дрожь, которая грозит вскоре превратиться в озноб. — А потом? — спрашивает он. — А потом ты сможешь привыкнуть, — уверенно говорит ему Маэдрос. — Я ведь привык.  

*

— Это ведь не вино? — спрашивает Элронд. — Нет, — говорит Маглор. — Не вино. Мальчик оглядывается на Маэдроса — тот стоит у окна, задумчиво вертя в пальцах кубок, вид у него при этом таинственный и отрешённый. Всё как полагается — загадочный и прекрасный лорд загадочного замка на холме, хранящего какую-то ужасную тайну. Впрочем, Маглор выглядит не хуже, только он больше разговаривает и иногда улыбается. Но руки у него такие же холодные, а, когда он улыбается, бывают видны клыки. — Раз не вино, тогда что? — Кровь невинных дориатских младенцев, что же ещё, — бросает Маэдрос через плечо. — Что могут пить сыновья Феанора, кроме крови родичей? Элронд обиженно надувает губы. Вот так каждый раз! Жалко ему, что ли, ответа? Маглор кладёт руку ему на плечо — прикосновение ласковое, а пальцы всё равно холодные. — Не совсем вино и не совсем кровь, — поясняет он. — Мы же не дикие звери, чтобы разрывать кому-то горло и упиваться кровью, словно твари Врага. Мы так не поступаем. Маэдрос оборачивается и смотрит на него долгим взглядом. Медная бровь чуть приподнимается. — Нет, не поступаем, — уверенно повторяет Маглор. — Мы, в сущности, такие же эльфы, как все прочие. Маэдрос опускает бровь и поднимает другую. — Но вы ничего не едите, — тихо говорит Элронд. — Только пьёте это… Вино. — Нет смысла переводить пищу на тех, кто в ней не нуждается, — отвечает Маглор. — Не те времена. Вам с братом, по крайней мере, достанется больше хлеба и мяса, вам они явно нужнее. — Но мы же не голодаем? — Вы пока не голодаете, — резко произносит Маэдрос. — А мы, пока у Врага остаются слуги, голодать не начнём. Элронд вздрагивает, когда он кривит губы в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Но так хоть клыков не видно. — Нельо, не пугай ребёнка, — велит Маглор — Я не пугаю. Я поясняю положение дел. Маглор качает головой. — Не обращай внимания, — советует он. — Мой брат таким образом развлекается. Наступит утро, и он станет поприятнее в общении. — Это если наступит, — добавляет Маэдрос масла в огонь. На этот раз Элронд уже не вздрагивает. Они с братом уже привыкли к этому «если». Если наступит утро, если наступит весна, если взойдут посевы, если растает снег, если мы будем ещё живы. — Хватит, — говорит Маглор, одним махом допивает не-вино и ставит кубок на стол. Быстро облизывает губы. — Где Элрос? Давайте сыграем что-нибудь праздничное… Элронд смотрит за окно — там царит мрак. Во взгляде Маэдроса тоже немало мрака. Никакого праздника не чувствуется, как и приближения рассвета. Но Маглор берёт свою арфу, и с первыми звуками музыки, кажется, становится немного светлее. — Нельо, не хочешь присоединиться, а? Маэдрос качает головой. — Без меня. Маглор пожимает плечами. Элронд, чувствуя вдруг острое желание его поддержать, берёт маленькую флейту. Флейта звучит слабо и неуверенно, но постепенно звук делается чище. Скрипит дверь — Элрос не умеет, как сыновья Феанора, входить бесшумно и возникать за спиной, словно появившись из теней. Про тех говорят, что они могут превращаться в волков, в летучих мышей или даже в туман — это, разумеется, сказки. Но многим нравится верить в колдовские умения своих лордов, те не спешат их разочаровывать. А может быть, они и в самом деле умеют всё это. Просто не показывают детям. Элрос приносит с собой многоствольную сирингу и смотрит на неё с сомнением. — Вот, — говорит он. — Вроде бы должна строить. — Попробуй, — предлагает ему Маглор. Он пробует. Верхние ноты больше похожи на свист. — Подойдёт, — решает Маглор, и снова трогает струны арфы и поёт о том, что рассвет обязательно наступит. Говорят, что сыновья Феанора прячутся от солнца и не показываются при свете дня. Это неправда, думает Элронд. Правда состоит в том, что теперь их редко видят снаружи, кроме как отправляющимися на охоту, а охотятся на тварей Врага они всегда во мраке, и возвращаются в крепость под утро в доспехах, залитых чёрной кровью. Так бывает всё чаще — кроме таких вот праздничных ночей. И всё чаще меч Маэдроса по возвращению сверкает чистым серебром, словно его не вынимали из ножен. Рассвета всё нет, но, кажется, становится светлее. Маэдрос вдруг поворачивается к окну всем корпусом и замирает. — Кано, — зовёт он, — взгляни-ка на это. Арфа смолкает. Через мгновение затихают и флейты близнецов. — Это же он, верно? — тихо спрашивает Маэдрос. — Там, в небесах на Западе. Маглор бросается к окну, Элронд и Элрос следуют за ним. Элронд успевает первым и влезает с ногами на подоконник. В тёмном небе ярко светит новая звезда, и он знает этот свет. Они все его знают. Звезда означает надежду, но это всё ещё самая долгая ночь Середины Лета на памяти Элронда — в этот и все последующие годы.  

*

— Отпустите их, — велит Эонвэ. На него смотрят с ужасом и непониманием. Отпустить убийц? Отпустить чудовищ? Отпустить с миром воров?.. — Тот, кто забирает своё по праву, не может считаться вором, — почти шипит Маглор, прижимая к себе ларец, из-под крышки которого пробивается узкая полоска света. Он старается, чтобы этот свет не коснулся его. Даже сквозь стенки ларца он кажется обжигающим. — Они всё равно уйдут, — печально поясняет герольд Манвэ. — Разница лишь в том, какой ценой это будет достигнуто. Они стоят спиной к спине против всего поднятого по тревоге лагеря, готовые драться с каждым. Желающих выйти первым пока не видно, а теперь, кажется, и не будет. Маглор малодушно не смотрит на мёртвые тела, оставшиеся на земле. Все желающие, что вызвались, уже мертвы — как стража у шатра, как все, кто был в шатре в тот злополучный миг, как любой, кто рискнёт сейчас сделать шаг вперёд. Он быстро облизывает губы. Кровь ещё не обсохла на них. Он совсем забыл за эти годы, как опьяняет кровь эльдар и как легко утратить над собой контроль, снова ощутив её вкус. Маэдрос предупреждал его. Всегда предупреждал. Он смотрит на Эонвэ и думает, что было бы, если бы им довелось сойтись. Кто бы победил? У ваньяр нет шансов против его клинка, а смог бы он одолеть майа? И если да… Если бы смог, какой на вкус была бы его кровь? — Уходите, — говорит Эонвэ. — Уходите и узнайте, как далеко вы зашли на своём пути. Вы утратили право на сокровище своего отца. Маэдрос глухо смеётся ему в ответ, Маглор только улыбается. Мало у кого в этот миг есть больше права на Сильмариллы, чем у них двоих.  

*

Каждому по камню, говорит Маглор. Нас двое, и камней осталось два — куда уж намекать яснее. Каждому по камню, и мы свободны. Свободны. Маэдрос обнимает брата в последний раз. Он знает, что уже не увидит его живым, и сомневается, будет ли для них хоть какое-то посмертие. Быть может, искажённые до неузнаваемости фэар просто сгорят вместе с телами, и ничего уже не останется? Быть может, сгорит только его фэа. Всё же Маглор не так долго прожил в такой форме, может быть, он спасётся. По крайней мере, Маэдросу хочется в это верить. Он открывает ларец, щурясь от ослепляющего света, и сжимает камень в ладони. Тот жжёт кожу, как раскалённое железо, с каждым мгновением всё сильнее. Боль невыносима, и всё же Маэдрос только крепче сжимает кулак. Он знает, что горит. Горит не его хроа — что-то иное пылает внутри, разгораясь всё ярче. Он закрывает глаза, но свет горит на изнанке век, внутри его разума, в самой его душе. И что-то тёмное, что было там все эти годы, сгорает в ослепляющем пламени. Жажда уходит, теперь уже навсегда. Ему кажется, что пламя вот-вот вырвется на свободу, сжигая телесную оболочку, и он рассыпется прахом, как это случилось с отцом. Но оно всё ещё горит внутри. Приоткрыв глаза, Маэдрос видит вздувшиеся вены на своей руке, сжимающей камень, и они наполнены светом. Тогда он делает шаг, другой, и со следующим шагом под ногами оказывается пустота. Жар пламени обдаёт его лицо при падении, но этот жар ничто по сравнению с пламенем, полыхающим в его крови. И всё-таки он свободен. Маэдрос снова закрывает глаза. Он свободен, Сильмарилл в его руке, Клятва исполнена и он наконец-то может умереть.