octava dies

перестук пальцев должен был давно перестать раздражать – это действие собственное, непреднамеренное, но вышедшее в плохую привычку. а плохие привычки, как повелось, требовали искоренения в самые кратчайшие сроки. уж микаэль знал это наверняка. голгофа трещит перед его глазами, как самый сладкий кошмар. он бы и сам, по отцовской воле, остался погребён за стенами, выбитыми людскими кулаками. только отец ему бросает ледяные отмашки и сердце ноет где-то под ребрами, с последнюю сотню лет уже разваливающееся ошмётками. практически садомазохстическое удовольствие прокручивать в голове вспышки воспоминаний-молний, получать разряд тока и заземляться, сильными пальцами вжимаясь в батарею. его лощёные волосы дыбятся и электризуются, травмированная электра дала бы ему шанс убаюкать наума. вот только отец их жив. и этих отцов – микаэль не даёт пальцам снова вздрогнуть – тьма-тьмущая. где же матерь? калейдоскопное восприятие мира трескается мозаиками фресок в церкви зверя. этот малек синнер – этот сладострастный царь – отзывается тенью на загривке под самым холодно-белым хвостом. его напомаженные гелем обсидиановые волосы вызывают иррациональное желание – какое именно, микаэль, к его собственному стыду и совести, не хочет выяснять. это смертельное влечение, это симбиоз ужаса и трепета, это рождение смерти и умерщвление жизни. плоть расходится прахом, дыхание стынет на губах и от него запотевают окна. микаэль задерживает дыхание и проверяет, дышит ли он. звериный сын молчит. скалит свою пасть, нефть зрачков заплывает за радужки, ещё немного и поглотит собой не только склеры, но и весь сущий мир. он – экстатическая истома, кисло-сладкий привкус христовского вина и не его вины. малек прячет руки в карманах, словно загадку из четырех систем управления. это не кодировка, это не шифр, это даже не пресловутые пятнашки – нет-нет. всё это – как внезапное появление шумер. кто дал им знания? кто наделил их этой силой? один бог весть. — вы хотите взамен то, что поистине имеют люди, – отзывается эхом микаэлевский голос, хоть одна фракция единицы и он дрогнет, горло сожмётся. — это единственное, чем люди владеют, – малек ведёт плечами, будто разговор уже набил ему оскомину, а ведь они только начали. плавно-расслабленный, он прогулочным шагом мерит церковный кафель, – вы всегда на свиданиях такой? ребро ладони микаэля режется об эту усмешку, об эту остроту. он позволяет себе приподнять уголок рта и выглядит это эквивалентно угрожающе. в отличие от синнера, он измеряет взглядом высоту потолка. — а на что вы рассчитывали? я при полном параде. — и совсем на меня не смотрите. неужели не на что тут смотреть? малек собой хорош настолько, насколько хорош дьявол в обличии плоти и крови. микаэль смиренно опускает глаза – смотрит внимательно, вдумчиво, каждую линию запоминает и выжигает на сетчатке. более его не в чем обвинить. но малек и не обвинитель. стрелки на его брюках идеальны так же, как и очертания скул. они кружат, будто вальсируют, отблески стонов и криков отражаются от стен обрывками прошлого – идеальный музыкальный аккомпанемент на двоих. несколько расслабленно-сосредоточенных квадратов и они ровно друг перед другом. смотрятся, как кривое зеркало. — может ли зло творить добро? — а может ли добро творить зло? — credo quia absurdum. раскатистый смешок бурлит у малека в груди. он головой качает, как если старший брат беззлобно журит младшего за тончайшую оплошность ввиду незнания и неопытности. никто из них не пытается говорить о человеческом, как о собственном. сохранение аллегоричности подчиняет себе здравый смысл. синнер бы его – микаэля – с удовольствием сожрал с потрохами. оставил бы мощи святого да запрятал туда, где лишь одна тьма могла бы их лобызать. микаэлю выстраданно хочется закрыть ему веки ладонью и отпеть. от него фибрами расплетается суть бытия и бесконечность не-существующего. копьё лонгина впивается ласково, но с промахом в межрёберье. малек в ответ водружает на светлую голову терновый венец и целует, как покойника. мираж рассеивается через долю миллисекунды. оба не говорят. и всё-таки чёрное с белым смотрится дивно. их величайшая вина.