О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

1942 год Он входит. И внутри обрывается. На кителе нашивка — корона и две красно-золотые ерунды — полковник, но слишком молод. Пытается не хромать, но хромает. На лице полковника нет выражения — пустое, даже глаза не блестят, будто умер и тут же об этом забыл. В руке — папка, такая толстая, что сразу понимаю — конец. Пытаюсь выковырять «Вудбайн» из пачки, пальцы трясутся, не могу ухватить сигарету. Я виновата в чем-то ужасном, но я почти ничего не помню. На шее теперь такая штука, она кожаная, а в центре крупный янтарь, штука похожа на ошейник, она и называется душитель — нацепили, чтобы я наконец-то стала в себе. И вот я в себе. Что толку? Помню, когда прояснилось, когда вдруг выплыло из ватного тумана лицо доктора. Нет, даже не так, я осознала: пятно — человек; человек в белом халате, с фонендоскопом на шее — доктор. Теперь осознаю: передо мной — полковник. Под грудью металлический обод, такими стягивают бочки; мой слишком тугой, ребра хрустят. Доктор поцокал языком и сказал: «Ну, терпите». Я терплю. — Можете обращаться ко мне полковник Киллмур. — В словах нет гласных; полковник говорит быстро, упускает предлоги, как телеграмму отсылает. Я наконец вытаскиваю сигарету, и если раньше внутри горело так, что сигарета прикуривалась сама, то теперь не знаю, что делать. Сигарета в губах, крошка табака на языке, горчит и жжется. Стены болотно-зелёные, металлический стол… Киллмур — смерть кошки? Пытаюсь понять, смешная это фамилия или страшная. Я не помню своей фамилии. Кошачья смерть… Он… Кошачья смерть — это рогатки и собаки. Во мне вдруг вскидывается. Так вскидываются половики: сильные руки хватают их за углы, рывок, и воздух полон пыли и сора. Марево, я, огонь, движемся, я, кажется, стою в кабине грузовика, и все горит. Когда все вокруг горит, я соображаю немного, могу ухватить по верхам, ведь горит снаружи. Вдоль улицы серые дома, сквозь огонь всполохи мглы, как яркий свет сквозь сигаретный дым — то тут, то там. Вот дым так близко, могу коснуться, и из него собака, уши острые как осока, чёрное тело летит на меня, и Хью орёт во всю глотку: «Жги, блядь, жги»! Когда Хью орет, я делаю. Я успеваю не испепелить, но поджарить, только вот дым ещё ближе, и кулак врезается в скулу. Это он. Его кулак. Это он. Хромает. Из-за меня — огонь его догнал. Не могу сидеть. Я не могу больше сидеть! Вскакиваю. Стул падает, грохочет. Сигарета падает, катится. Обод жмёт по рёбрам, не дышится. Тут нет окон! Металлические пальцы на плече, металлический скрежет — поднимает стул — и давит тоже металлически, заставляет сесть. Щелчок, и перед лицом огонёк зажигалки. Огонёк. Какой красивый огонёк. С сердцевиной. В сердцевине всегда горячее. Предлагаю ему пачку. Боль из-под ребер отдаёт в плечо. — Я не курю. — Но носит зажигалку. Он снова садится напротив. Я наконец затягиваюсь. Оскаленная морда собаки перед глазами. — Как ваш пёс? — Пёс? — Полковник чуть приподнимает брови. У него глаза стальные, у него глаза как северное море. — А, Джульетта. В порядке, спасибо, она не совсем собака, вы должны понимать. Я не понимаю, но раз должна. — Вы помните, как зовут вас? Хью. Как же звал меня Хью, он же постоянно орал, Хью Макатир. Это так странно. Я помню Хью Макатира, но не помню себя. Я ковыряю ногтем заусенец. Все сильнее и сильнее, заусенец все не поддаётся и не поддаётся. Мне блевать хочется от Хью Макатира. — Слышь Блядь. — Вот и имя, и фамилия. Плохая такая шутка. Смотрит на меня, замирает пальцами. Не думает ведь, что… — Простите, это я не вам, это… — И кто вас звал «слышь блядь»? — Хью… Макатир. — Хорошо. — Мне кажется, что не очень, но он наконец-то опускает глаза и открывает папку. Обычно в таких толстых папках половина листов пустые, но не в этой — я вижу, как чуть изгибается бумага, каждый лист помечен буквами. Каждый лист — про меня. — Официально вас зовут Морна Дарнфорд. Хью Макатир и ещё ряд лиц, причисляющих себя к ИРА, забрали вас из приюта в Северной Ирландии… Святого Джозефа, если не ошибаюсь… — Он перелистывает две страницы и вчитывается. Даже если ошибается, кому какое дело?.. — Да, верно. Как раз накануне того, как вы должны были быть переведены в приют Магдалины. Он смотрит на меня. Он ждёт подтверждения. Я шмыгаю носом. Я киваю. В приюте давали люминал. В какой-то момент перестал помогать. Когда перестал помогать, был вариант с психиатрической больницей, но те опасались, а вот прачечная Магдалины была в себе уверена. Оно и правильно, там меня могли запереть в очень маленькую каменную комнатку. Камень не горит. — Из последних… достижений Макатира — взрывы казармы британской армии в Кроссмаглене, взрывы в Рэндалстауне. Вы в этом участвовали, вы это помните? — Где это? Рэндалстаун. — Графство Антрим. Я качаю головой. Не могу понять, где это, графство Антрим. Северная Ирландия? — Врачи утверждают, что ваши способности носят способности компульсии, это так? — Вероятно, да. — Послушайте, Морна, ответ «вероятно» — плохой ответ. Вас, вероятно, повесят в таком случае. Соберитесь. — Зачем? Давайте, я подпишу, что это я все сделала и меня повесят. — Нет, так просто не получится. Понимаете, Морна, Макатир меня порядком достал, я хочу найти его штаб. Вы ведь знаете, где он? — Мы ехали и потом шли… — Ориентиры? Названия? Что-то вы помните? — Когда я ещё жила с мамой, у меня были жёлтые галошки. Я говорю, а потом понимаю, что говорю. Оно само. Мои галошки и правда ориентир, отсчёт, но совершенно не тот. Полковник на секунду прикрывает глаза. Он сдерживается? Он в ярости? — Мне жаль, Морна, — слова льются без выражения. — Полковник, я сперва была как в тумане, потому что пила люминал… А потом Хью… Он, понятно, его мне не особо давал, я просто как будто не могла ухватить суть. Я, когда под люминалом, еще хоть немного соображаю, а без него… Он говорил, что делать, я делала. Это очень похоже на оправдание. Это оно и есть. Есть две сказки про Несси, героическая и поучительная. В первой Несси — волшебница, которая превратилась в чудовище, чтобы защитить народ, а вот во второй и Несси-то не было, было только чудовище. И там, и там скрыт шанс улизнуть, выбирай. Хью Макатир шепчет в моей голове: «Англичане свиньи, английская свинья должна умереть, должна, а знаешь, какая свинья самая отвратительная — эта мразь, ты же видела Тома, видела, как он болтался, видела?! И кто?! Кто повесил Тома?!» — Ирландский палач. Вот он кто. Полковник Киллмур. Ирландский палач. Пепел падает на бетонный пол. Ирландский палач смотрит на меня, и в глазах у него я же. Ну. Может, раз уж так все сошлось, Ирландский палач окажет мне услугу? — Вы уверены, что вам нечего сказать, Морна? «Ты, сука, моя винтовка, вот и не пизди!» Говорят, в прачечных Магдалины происходят страшные вещи; говорят, в прачечных Магдалины сжигают в посмертном наказании даже католичек, потому что в прачечных Магдалины надо работать, а не умирать. Но я часто очень злилась на Хью, что не попала в прачечную. Там бы меня убеждали, что я плоха и испорчена, а с Хью я действительно стала такой. Всегда такой была. А еще трусливой, мерзкое существо, от него надо избавиться, да, полковник? — Мне нечего сказать. Полковник не расстроен, не удивлён, полковник совершенно ничего не отражает, точнее, как раз отражает, как зеркало — ничто не трогает его. В тишине отбивает такт указательным пальцем, это похоже на капанье воды, и оно сводит меня с остатков ума. Я слушаю его и треск папиросной бумаги. Мне нечего сказать. Нет, это не бумага, это трещит у меня же за ушами. Обод все сжимается, по-моему, они меня переоценили, по-моему, это слишком сильный янтарь, но голова такая ясная. В допросную входит женщина. У нее очень приятное лицо, оно и доброе, и милое, у нее даже ямочки на щеках, я это вижу, ведь она улыбается. На ней форма капрала, и она явно как-то подшила ее — уж больно хорошо сидит. Женщина низенькая и чуть, может, полновата. Мне кажется на секунду, что она моя… Нет. Что за дура. Полковник Киллмур оборачивается. Он не удивлен. Ему никак, даже если бы сюда зашёл слон. Снова смотрит на меня и кивает куда-то назад, на женщину. — Это капрал О’Донэлл. Рекомендую с ней сотрудничать. — Ой, иди погуляй в самом деле, рекомендует он. — Капрал О’Донэлл сгоняет полковника с места как домашнюю птицу — помахивает руками. Она говорит понятнее — напевно, и гласных очень много. Капрал же младше полковника, почему капрал так говорит с полковником? Почему полковник встаёт и даже не морщится? — Меня зовут Ширли, я вроде как разбираюсь в мозгах, ну что, хорошо тебя помотало? Я смотрю, как за полковником закрывается дверь, я смотрю на Ширли, я говорю Ширли, будто знаю ее сто лет: — У меня так болит под рёбрами, дышать тяжело. Ширли чуть морщится: — Ну, наши наворотили про запас, я скажу Мортимеру, он туда-сюда. Ну что, смотри… Я, конечно, постараюсь поаккуратней, но это ж мозги, там дюйм влево, дюйм вправо — и ты овощ. Дашь сигаретку? Он, кстати, хотел сказать, что я пытаюсь помочь, но как всегда криво-косо. Я даю ей сигарету. У Ширли волосы медные и короткие, жесткие. Ширли, наверное, около сорока. А ещё у нее глаза разные: один коричневый, один зелёный. — Что надо делать? — А вспоминай, — она отмахивается и закрывает левый глаз. Коричневый. И все плывёт. У меня немеет язык. Тошнит. Давит на глаза изнутри. — Хью Макатир. И нет ничего. Ни Ширли, ни допросной. Хью. Сапоги. Заляпанные грязью. Слюна течёт по подбородку. Мне хочется поднять руку и вытереть лицо, но я не могу поднять руку. Хью смотрит на меня исподлобья, на руках сбиты костяшки в кровь о мою скулу. Зуб сломан, царапает изнутри мягкую щеку. У меня слюна течёт, и кто-то щупает мои мозги. Я опускаю глаза, слюна и кровь с лица капают на доски, это не доски, это пол грузовика, только это не пол называется, а как-то по-умному. Мы куда-то едем. У меня в башке не ворочается. Я улыбаюсь, и кровь из губы и рта начинает сильнее течь, сильнее смешивается со слюной. Я перестаю улыбаться. — Прости, Хью. — Слышь, блядь, заткнись, блевать с тебя тянет, на месте разберёмся. У Хью зубы кривые, но их полон комплект. Слышь, блядь, урод, блядь. Надо мной брезент, он мне, похоже, люминал дал, ног не чувствую, но себя как-то чувствую. Тут так жарко. Так хочется пить. Я сглатываю слюну. Он постоянно боится, что я его сожгу. Сожгу. Почему я его не сожгу?! Сейчас бы, блядь, сожгла. Не могу, он дал мне столько люминала, что не могу. Сука. Я не могу шевелиться. У меня башку трогают, извилины аж пружинят. Брезент откидывают. Я смотрю в ночь. Ветрено. Воздух! Ковш. Большой и малый. У меня слюна изо рта течёт. И Хью встает. Он мне сейчас выдаст сапогом; но нет — поворачивается куда-то вбок, говорит невидимому тихо, но я слышу — мне больше нечего делать, только слышать и чувствовать, как в мозгах копошатся: — МакКаферти. Ферма. Схрон. Ковш. Большой и очень маленький. треск… треск… ТРЕСК

***

Янтарь снова сменили. Теперь он слишком слабый. Меня дергает, пока только левую руку и правый глаз, но иногда судорога сильная и тогда разворачивает всем корпусом влево. В принципе ничего, но спать тяжело, падаю иногда с койки. Узкая. Я когда была маленькая, у меня была красивая мама. Она убирала высоко волосы, красила губы алым и накидывала на плечи шаль. Иногда мы шли с ней за руку. Она красивая, я дерганая. Она меня очень стеснялась. Я сожгла буфет. Потом моя мама родила себе нового ребёнка, обычного, кажется, мальчика. Ну что ж, надеюсь, маме больше не было стыдно. Я переворачиваюсь налево, пытаюсь зажать руку между собой и кроватью, чтобы дергало поменьше. Наверное, теперь, когда они всё узнали, меня повесят. Надо только подождать. Я закрываю глаза. И вижу полковника Киллмура. Открываю. Закрываю. Снова Киллмур. Я не хочу смотреть на полковника Киллмура. Я не хочу снова навязчивостей в голове. Я не хочу… Дверь открывается, в камеру входит Ширли, каблучки её туфель так весело цокают, что я улыбаюсь. — Привет! Ну что, дергает? Эх! Ну ничего! Мортимеру полезно побегать. Держи сигаретку! Она скидывает мои ноги с койки и тут же садится, сбрасывает туфли, забавно поджимает пальцы. Ширли как будто пришла в гости к подруге, и Ширли нисколько не грустит, Ширли полна энтузиазма, кажется, это потому, что она низенькая и как будто покатая. Рядом с Ширли неловко, как и тогда, с мамой, но я беру у неё из рук сигарету. Зажигается сама, ведь янтарь очень слабый. Ширли почему-то приходит в восторг: — Ого, как удобно, а ну-ка и мне. — Я касаюсь сигареты Ширли указательным пальцем. — Ну, шик! Ты же не устроишь нам гори-гори-ясно? — Нет, это, похоже, все, что могу. — Меня дергает, чуть не падаю с кровати, Ширли подхватывает под локоть. Внутри вибрирует, мелко противно дрожит. Мне тяжело. Думать. Как обычно. Я, может, поэтому такая дура. — Ну и славно, а знаешь, сегодня Дэс все сделал, у него все получилось по этому Хью. Я его видела, мерзкий такой, мелкий. — Можно меня не вешать вместе с ним? Можно меня отдельно? Ну, как бы до или после него. Или нет? Он же снова будет орать. Ты, блядь, предатель родины, блядь. У блядей нет родины, мог бы и сам понять. Я дура и не понимаю, что такое родина. — В смысле вешать? — Ширли хмурится. Лучше перевести разговор, может, такое нельзя спрашивать. Может, Ирландский палач просто натравит на нас собак. Вот радость будет Джульетте. — А кто такой Дэс? — Полковник Киллмур. Ты с ним говорила, помнишь? На собачку похож. — Он не… Понятно. Мы молчим. Меня мотает, то вправо, то влево, то я здесь, то я там, в моменте кажется, что на мне жёлтые галоши, и я даже протягиваю руку, чтобы схватить маму, но вовремя одергиваюсь — это Ширли, не мама, Ширли мне не мама. — Тебя не будут вешать. Дэс… ну, Киллмур, он будет обсуждать. Но вообще тебя хотят представить, как торжество английской медицины, чтобы народ понял, как правительство прекрасно контролирует магов, а то народ спит неспокойно, очень завидует. Эту же штуку относительно недавно придумали. Ширли тыкает пальцем в душитель, а я тру глаза. Если очень сильно тереть глаза, это иногда помогает проснуться. Проблема только в том, что не сплю. Нога начинает дёргаться, я пытаюсь прижать её к полу локтем. Ширли видит и поджимает губы. — То есть меня отпустят? Как меня можно отпустить? Я что-нибудь сделаю, я буду идти, а сзади будет этот… Не помню. У королев… Такой длинный… Шлем… Шлея… Шлейф! — Ну как отпустят. Будут тебя судить, историю твою с нужной стороны расскажут, потом будут обсуждать, пыхтеть, в итоге дообсуждаются до нужного им результата. Что, мол, только Англия и может нас контролировать и использовать в праведных целях. А ты будешь вроде как живым доказательством. А то, говорю ж, у народа беспокойство. — Я ничего не поняла. — Ну тебе и не надо, сиди просто с таким вот лицом как сейчас трагичным. Вы все ирландцы такие в миноре, дичь просто. Макатира этого псы Дэса жеванули, так он орал, аж у меня уши заложило. Они ж ещё хотят подвязать, что они с нацистами так борются, а то успехи у нас нынче так, знаешь, Хью вроде как того этого, получал от Гитлера кой-чего, там это кой-чего Дэс и нашёл. Но я тебе ничего не говорила, ясно дело. — Ширли наклоняется и заглядывает мне в глаза. Меня это пугает, я отворачиваюсь. — Ты Де Валеру-то знаешь? «Большинство может ошибаться, сукин сын! Чтоб он сдох!» Хью, блядь, изыди из моей головы. — Смутно. Кто такой Гитлер? — Однако. — Ширли выдыхает вверх дым колечком. Кто так делал… А потом смеялся… Ну, давай. Я закрываю глаза ладонью. Но темноты не вижу, в темноте пятна, то овал, то как кубик, то красный, то синий. Переливаются, переходят друг в друга, вместо того, чтобы вспоминать, я вглядываюсь в них, стараюсь остановить, мне почему-то очень хочется, чтобы они застыли, стали простыми и плоскими. Не получается. Только быстрее скользят, пирамидка, после пирамидки цилиндр, я морщусь. И как всполох, мальчик лет двенадцати, он что-то говорит, но я не понимаю, у него очки разбиты, он плачет. — Антон… Он должен был там быть. Он как я. С ним что? Я убираю руку от глаз, но фигуры не пропадают, они накладываются на Ширли, и она то синяя, то розовая, будто между нами церковный витраж. — Да был какой-то, его тоже в душитель рядят. Слушай, а тебе Киллмур… Прямо в камере. Чёрный дым. Я зажимаюсь, я хочу не шевелиться, но чем больше хочешь остановить тик, тем сильнее он разрастается, я это знаю, но ничего не могу с собой поделать. — Ширли. — Киллмур упирается в нее пустым взглядом, а Ширли только дергает плечом. — Сто лет уж. — Пошли быстрее в штаб, тебя ищут. — Он наклоняет голову, и сразу становятся видны чёрные круги под глазами. — Ой, нет, я пешочком, у меня нет пакета. — Она встаёт, потом вдруг оборачивается ко мне. Смотрит сверху вниз. — Меня тошнит от его прыганья просто дико. — Скажи, чтобы Мортимера вызвали, он что, ее не осматривает? — Полковник Киллмур поворачивается и первый раз за свой приход… явление смотрит на меня. А меня сжимает и перекручивает. — Он вас осматривает? Я молчу. Я не помню. — Отвечайте, когда я спрашиваю. — Уймись, Дэс, я тебя прошу, уймись. Ширли говорит что-то ещё, но так быстро, как стишок читает, что я не понимаю, но полковник дергает углом рта — он понимает, и ему это не нравится. Когда закрывается дверь за Ширли, он почему-то не исчезает, а продолжает смотреть на меня, я держусь руками за койку. Куда дела сигарету, не помню. — Кормят нормально? Я киваю. — Вам есть вообще чем заняться? — Делает паузу, а потом вдруг: — Мячик? Что это значит? Пялюсь в ответ. Может, считает, что я слабоумная? У нас вроде была такая в приюте, но я не совсем такая. Полковник, кажется, сам это понимает, поэтому быстро исправляется: — Вы читать умеете? — Конечно, умею. Я не слабоумная. Я и в мяч умею играть. Он на секунду прикрывает глаза. Взбесила? Хочу извиниться, правда, не знаю за что, но он продолжает: — В таком случае, я попрошу, чтобы вам принесли хотя бы несколько книг. Это скрасит пребывание здесь. А сидеть вам здесь долго. Тут бы подошла кривая усмешка, но нет. Нет. Он все такой же. Никакой. Я в отчаянии.