Невозможные друзья

4 Января.

День рождения Кью.

Холодный рассвет нового года, затерявшийся среди бескрайних снежных полей и скованных морозом деревень. В небольшом городском роддоме, пропахшем хлоркой и надеждой, появилась на свет крошечная жизнь. Девушка, совсем юная, почти девочка, с испуганным и вместе с тем светящимся взглядом, впервые прижала к себе своего сына. Назвали его Кью. Пока что, этот младенец ничем не отличался от сотен других, появившихся на свет в этот день. Маленькие ручки, пухлые щечки, тихий сонный вздох. Но что-то в нем было особенное, какое-то неуловимое очарование. Девушка была очарована. Безумно милый, крошечный комочек счастья. И на удивление тихий. Он не кричал без причины, не надрывался от колик. Только когда голод мучил его маленький желудок, он подавал голос, не требуя, а скорее сообщая о своей потребности. Для молодых родителей, уставших от бессонных ночей, это казалось настоящим подарком судьбы. "Повезло", - шептали они, не подозревая, что эта тишина может быть обманчива. Вскоре, после недолгой проверки врачей и стандартных процедур, девушку выписали. Муж, высокий и немногословный парень с загрубевшими от работы руками, приехал за ней на старенькой, повидавшей виды машине. Обратный путь в деревню, по заснеженной дороге, казался долгим и утомительным. Но дома ждало тепло печи, привычный уклад жизни и, конечно же, колыбелька для Кью. Дни шли за днями, а Кью продолжал удивлять своей тишиной и смышленостью. Он был активным, любознательным ребенком, но проявлял свою активность по-своему. Он пристально разглядывал окружающий мир, тянулся ручками к предметам, будто пытаясь их изучить. Часто он тыкал маленьким пальчиком в какой-нибудь предмет, будь то лампа, книга или даже обычная ложка, словно прося назвать его. Родители поначалу умилялись, затем начали потакать его просьбам, произнося названия предметов четко и внятно. Кью слушал внимательно, словно впитывая каждое слово, как губка. И вот, на седьмом месяце жизни, произошло то, что перевернуло все с ног на голову. Маленький Кью, сидя на руках у матери, вдруг отчетливо произнес: "Марго". Не "мама", не "папа", не какое-то лепетное "агу". А его первое слово именно - "Марго"! В доме повисла звенящая тишина. Мать, молодая и неопытная, побледнела. В ее голове пронеслась целая буря подозрений. "Марго... Кто такая Марго?" Первой мыслью, как это часто бывает, была мысль об измене. Неужели муж? Неужели он так поступил с ней, с их ребенком? Она обыскала весь дом, словно охотник, ищущий добычу. Перевернула все ящики, заглянула под матрасы, перетряхнула карманы его пиджаков. Искала письма, фотографии, записки - хоть что-нибудь, что могло подтвердить ее худшие опасения. Но находила лишь знакомые вещи, запах его одеколона, привычный уклад их маленького мира. Никаких следов чужого присутствия, никаких улик. От этого становилось еще страшнее. Будто бы измена, если она была, тщательно скрыта, вычищена до блеска, чтобы не оставить ни малейшего следа. С отчаянием и нарастающей злостью, она направилась в его кабинет. Дверь кабинета открылась с тихим скрипом. В комнату вошла женщина, ее лицо искажено гримасой гнева. За столом сидел мужчина, его взгляд, встретившись с ее, тут же стал настороженным. - Марго! Да кто такая эта Марго, черт возьми?! – ее голос, еще вчера нежный и мелодичный, теперь звенел, как натянутая струна. Она стояла, задыхаясь от гнева, с красными от слез глазами, указывая пальцем на него. Он, высокий и крепкий, с трудом сохранял видимость спокойствия. В его глазах плескалось растерянность и раздражение. - Что?! Да – нет никакой Марго! Ты с ума сошла? - Я сошла с ума?! Это ты меня с ума сводишь! Ребенок, семи месяцев от роду, вдруг произносит имя какой-то Марго! Откуда, скажи мне, откуда он мог это услышать, если не от тебя?! - Я клянусь тебе, я не знаю никакой Марго! Никогда в жизни! Может, он просто так сказал? Лепет какой-то? - Лепет?! Он сказал это четко и ясно! "Марго"! Слышишь?! И ты хочешь, чтобы я поверила в твою невинность? Ты меня за дуру держишь?! Она подбежала к комоду, яростно распахивая ящики. Одежда полетела на пол. - Где она? Где твои грязные секреты? Где доказательства твоей лжи?! Он схватил ее за руки, пытаясь остановить. - Перестань! Что ты творишь? Ты все перевернешь! И успокойся, наконец! Я тебя люблю! Я никогда бы тебе не изменил! - Любишь?! – Она вырвалась из его рук и оттолкнула его. – Если бы ты любил, он не сказал бы это проклятое имя! Ты разбил мне сердце! Ты разрушил нашу семью! Она зарыдала, закрыв лицо руками. Он попытался обнять ее, но она оттолкнула его с такой силой, что он едва удержался на ногах. - Не трогай меня! Не смей прикасаться ко мне своей грязной рукой! Ты мне противен! - Опомнись! Ты веришь какой-то бессмысленной выдумке! Ты веришь больше этому, чем мне?! - Да! Потому что ты лжец! Ты лжец! И я больше не могу тебе верить! Она выбежала из дома, оставив его одного в разгромленной комнате, в полном отчаянии и бессилии. Он опустился на стул, закрыв лицо руками. Он не понимал, как слово, произнесенное младенцем, могло разрушить все, что он так долго строил. И он не знал, как вернуть доверие своей жены, как доказать ей свою невиновность, когда в ее сердце уже поселился яд сомнения. Она: Ее сердце колотилось, словно пойманная в клетку птица. Ярость, бурлившая внутри, медленно уступала место пустоте и острой, ноющей боли. Каждый шаг от дома казался предательством, но оставаться там было невыносимо. Она не понимала, как можно жить, зная, что в ее браке может быть трещина, которую не залечить. Она чувствовала себя обманутой и оскорбленной. Вопрос "Кто такая Марго?" эхом отдавался в ее голове, не давая покоя. Она перебирала в памяти все лица, все знакомые, все имена, которые могли хоть как-то ассоциироваться с ним. Но ничего не находила. Это делало ситуацию еще более невыносимой. Ведь если бы она знала, в чем причина, с чем бороться, то, возможно, нашла бы способ исправить ситуацию. Но сейчас она была словно в кромешной тьме, ощущая лишь жгучий страх и непонимание. Несмотря на гнев и обиду, в глубине души еще теплилась надежда. Она хотела верить в его невиновность, но сомнения, отравляющие ее разум, не давали покоя. Она боялась, что если поверит сейчас, то потом боль разочарования будет еще сильнее. Она шла, не видя дороги, пока ноги сами не привели ее к берегу реки. Холодный ветер трепал ее волосы, а слезы продолжали катиться по щекам. Ей хотелось кричать, но горло сдавило отчаянием. ... Поздним вечером она вернулась. Дом встретил ее зловещей тишиной. Внутри все было по-прежнему разбросано и перевернуто. Картина хаоса, словно отражение ее внутреннего состояния. Она медленно вошла, стараясь не издавать ни звука. Он сидел в кресле в полумраке, его силуэт казался измученным и осунувшимся. Он не поднял головы, когда она вошла. Они не обменялись ни словом, ни взглядом. Она просто прошла мимо него в спальню и закрылась изнутри. Легла на кровать, свернувшись калачиком, и проплакала до самого утра. Он: Когда дверь захлопнулась за ней, он почувствовал, как мир рухнул. Он сидел в разгромленном кабинете, словно оглушенный ударом. Все, что он говорил, казалось бессмысленным. Она не слышала его, она не верила ему. В ее глазах он видел лишь недоверие и ненависть. Его переполняло отчаяние и беспомощность. Он не знал, что делать, как доказать ей свою невиновность. Он перебирал в памяти каждый день их совместной жизни, каждое слово, каждый поступок. Он пытался понять, откуда мог появиться этот призрак по имени Марго, но не находил ответа. Его мучила не только ее недоверие, но и страх потерять ее. Он любил ее больше жизни, и мысль о том, что она может уйти, сводила его с ума. Он боялся, что эта бессмысленная ссора разрушит все, что они построили вместе. Он сидел в темноте, слушая, как тикают часы. Время тянулось мучительно медленно. Он ждал ее возвращения, словно чуда. Но когда она вернулась, их встреча была такой же холодной и безмолвной, как и расставание. Он хотел подойти к ней, обнять, сказать, как сильно он ее любит. Но он боялся. Боялся, что она оттолкнет его, что он причинит ей еще больше боли. Он провел ночь в кресле, не сомкнув глаз. Его мучила совесть, хотя он ни в чем не был виноват. Он чувствовал себя виноватым в том, что не смог защитить их брак от этой нелепой случайности. Она так легко повелась на это, поверила в чушь, в обман, рожденный из ничего. И теперь он не знал, что делать. Что сказать. Слова больше не имели значения. Он потерялся в этом хаосе, не зная, как выпутаться. Атмосфера в семье накалилась до предела. Молодая мать больше не могла смотреть на своего ребенка прежними глазами. В каждом его взгляде, в каждой улыбке ей мерещилось что-то зловещее, что-то, связанное с этим проклятым именем "Марго". Она отдалилась от сына, перестала проводить с ним столько времени, как раньше. Ей было больно, страшно, непонятно. Она чувствовала себя преданной и обманутой. И все же, она не бросила сына. Материнский инстинкт, пусть и замутненный ревностью и обидой, все еще был силен. Она продолжала кормить его, купать, переодевать, но делала это механически, без прежней теплоты и любви. Странно, но изначально в этой семье не чувствовалось ни любви, ни особой заботы. Не было той радости, которая обычно переполняет дом, когда узнают о беременности. Скорее, какая-то обреченность, смирение с неизбежным. Возможно, ребенок был нежеланным? Не совсем так. Скорее, не ожидаемым. Беременность стала неожиданностью, внесла свои коррективы в планы молодой пары. Но они решили оставить ребенка, понимая всю ответственность этого шага. И вот теперь, после этого загадочного имени "Марго", все стало еще хуже. Ни о какой радости и речи не шло. В доме царила атмосфера подозрительности, недоверия и холода. Но время лечит. Или, по крайней мере, притупляет боль. Постепенно девушка начала забывать об этом инциденте, старалась не думать о "Марго", зарывать сомнения как можно глубже. Она переступила через себя, через свою гордость и обиду, и продолжила воспитывать сына. Она решила, что во что бы то ни стало вырастит его хорошим человеком, даст ему все необходимое для счастливой жизни. Она мечтала отдать его в детский сад, чтобы он общался с другими детьми, развивался и учился новому. И Кью не подвел ее. Ровно в год он сделал свои первые шаги, уверенно ступая по полу. Он начал говорить простые слова, повторяя за матерью "мама", "папа", "дай". Мать была им довольна, но не потому, что любила его. Скорее, потому, что ей казалось, что у нее все получается. Она больше гордилась собой, своими усилиями, чем успехами сына. Прошло еще несколько месяцев. Кью исполнился год и шесть месяцев. И тут произошло еще одно чудо. Маленький Кью заговорил. Нет, он и раньше говорил отдельные слова, но теперь он начал строить целые предложения, выражать свои чувства и эмоции. Он мог попросить пить, рассказать о том, что ему нравится или не нравится, пожаловаться на боль. В этот же период он начал учить буквы, с увлечением разглядывая книжки с картинками и запоминая алфавит. Мать удивлялась. Она не могла поверить, что ее сын так быстро развивается. Но в глубине души ее терзало смутное беспокойство. Слишком уж он был смышленым, слишком уж тихим и внимательным. Словно он что-то скрывал, что-то знал, чего не знали другие. И имя "Марго" все еще висело в воздухе, напоминая о себе тихим эхом. Кью отправился в детский сад, едва отпраздновав второй день рождения. Ранний старт? Возможно. Но в этой семье все было подчинено четкому плану, лишенному тепла и спонтанности. Мать, словно запрограммированная, видела в сыне не долгожданного ребенка, а проект. Обязательство, которое нужно выполнить, доведя до совершеннолетия, а затем – отпустить в свободное плавание. Ее цель – вырастить его, снабдить необходимыми навыками для выживания, а потом... потом он станет самостоятельной единицей, от которой она будет свободна. А что же отец? Он присутствовал в жизни Кью, словно декорация к тщательно срежиссированной пьесе. Покормить, сменить подгузник, побряцать погремушкой – вот, пожалуй, и весь его вклад. Он выполнял свои обязанности, но эмоции, искренние проявления отцовской любви оставались за кадром. Он был хорошим исполнителем, но не любящим отцом. Особенно после его первого слова. Его забота к сыну полностью прекратилась. И маленький Кью, окруженный формальной заботой, рос, чувствуя холод, пронизывающий его "идеальную" семью. Он еще не мог сформулировать это чувство, но интуитивно понимал, что что-то не так. Что-то важное отсутствует в этом стерильном мире, где нет места настоящим чувствам, лишь запланированным действиям. Что будет с Кью, выращенным в таком вакууме? Сможет ли он найти то тепло и любовь, которых был лишен в детстве? И главное, захочет ли он когда-нибудь создать свою, настоящую семью, основанную не на обязательствах, а на искренней любви?

Вскоре на эти вопросы, он обязательно найдёт ответ. Но не сейчас.

Второй год жизни Кьюсаку Юмено ознаменовался знакомством с детским садом – местом, полным новых лиц, звуков и ощущений. Сначала мир предстал перед ним в ярких красках. Малыши, словно маленькие солнышки, окружили его своим теплом, приглашая в свои игры. Они держали его за руки, подталкивая на качели, и даже… обнимали. "Объятия?" – в голове Кьюсаку всплывал вопросительный знак. Что это за странное, приятное чувство, когда чужие руки сжимают тебя в объятьях? Он никогда прежде не испытывал ничего подобного. Он привык к одиночеству, к тишине, к отстраненности. А здесь… здесь все были такими открытыми, такими искренними. Каждый день был наполнен новыми открытиями. Кью с удивлением наблюдал, как дети делятся игрушками, помогают друг другу строить башни из кубиков и вместе поют глупые песенки. Он стеснительно присоединялся к ним, сначала просто наблюдая со стороны, а затем, постепенно, осмеливаясь участвовать в общем веселье. Он чувствовал себя неуклюже, как будто попал в незнакомую страну, где говорят на другом языке. Но дети были терпеливы и доброжелательны, и вскоре Кью начал понимать правила этой новой игры. Он научился рисовать разными красками, лепить забавные фигурки из пластилина и рассказывать смешные истории. Он полюбил слушать сказки, которые читала воспитательница перед сном, и мечтал о волшебных приключениях. Ему нравилось бегать по зеленой лужайке во дворе, ловить бабочек и собирать разноцветные камешки. Впервые в жизни он почувствовал себя частью чего-то большего, чем просто он сам. Он чувствовал, что его принимают, что его ценят, что он кому-то нужен. Это было пьянящее, завораживающее чувство. Ему казалось, что он нашел свой маленький рай, место, где можно забыть о прошлом и начать новую жизнь. Ему хотелось остаться здесь навсегда, купаться в лучах этого новообретенного счастья. Но, увы, сказка, как и всегда, оказалась слишком короткой. Когда Кьюсаку исполнилось три, в их группу перевели пятилетнего мальчика – сына одной из воспитательниц. Имя его не запомнилось, но внешность врезалась в память намертво: большой, угрюмый, с тяжелым взглядом и вечно недовольным выражением лица. Он заметно отличался от остальных детей. Он был крупнее, сильнее и как-то… злее. "Почему он здесь, такой большой?" – шептались дети, украдкой поглядывая на нового товарища. Вскоре стало ясно: из-за болезни мальчик отставал в развитии и по уровню соответствовал этой группе. Что ж, это было его дело. Но, к несчастью, его деструктивные наклонности и склонность к доминированию проявились довольно быстро, и жертву он выбрал незамедлительно. Однажды, когда все дети играли в "дочки-матери", Кью робко предложил свою помощь в строительстве дома. Девочка, игравшая "маму", радостно согласилась. Кью почувствовал теплое, приятное чувство, словно маленькая искорка надежды зажглась внутри него. Пока он помогал ставить кубик на кубик, строя стену, появилась воспитательница и похвалила его за помощь. Это был первый раз, когда его кто-то похвалил. Он был горд собой и счастлив. Но в тот же миг появился тот самый мальчик. – Что это тут у вас? – спросил он, толкая Кью в плечо. – Строите дом без меня? Не дожидаясь ответа, он с размаху пнул стену, и кубики разлетелись во все стороны. Девочка заплакала, пытаясь собрать осколки своего разрушенного "дома". К злобному мальчику присоединились ещё двое его приятелей, очевидно, ждавшие удобного момента. Они с гиканьем начали топтать постройки, разрушая все, что попадалось под ноги. – Ломать! Крушить! – кричали они, радуясь разрушению. Кью, опустив голову, молча наблюдал за происходящим. Он хотел остановить их, но знал, что это бесполезно. Их было трое, а он один. К тому же, он боялся. Боялся их злобных взглядов, их грубых рук, их громкого, насмешливого смеха. Искорка надежды, едва успевшая зажечься, погасла, оставив после себя лишь пепел разочарования и чувство беспомощности. Именно из-за этого мальчика, чьи выходки оставались практически безнаказанными, Кью окончательно перестал верить в искренность чужих чувств и полностью закрылся в себе. К сожалению, им пришлось расти вместе еще два года. И не просто расти – эти два года превратились в настоящий кошмар. К злобному мальчику присоединились те двое приятелей, и теперь они втроем держали в страхе всю группу. Они задирали, отнимали игрушки, ломали постройки и всячески издевались над более слабыми детьми, превратив жизнь Кьюсаку в непрекращающуюся пытку. В пять лет Кьюсаку покинул детский сад, унося с собой не светлые воспоминания, а лишь горький привкус обиды и страха. Два года кошмара, отравившие его душу и оставившие глубокий шрам, который, казалось, уже не заживет никогда. Шрам, который навсегда изменил его, заставив видеть мир в серых тонах и всегда ожидать подвоха. В шесть лет Кью переступил порог школы, но вместо радости первоклассника в его глазах плескался лишь страх. После инцидента в садике, когда старшие ребята затолкали его в шкафчик, оставив там на несколько часов в темноте и тесноте, Кью окончательно ушел в себя. Садик стал его личным адом, а люди – источником постоянной угрозы. Теперь в его расписании появился еще один, полный страха, пункт: третий – добраться до дома. … Перемена в школе. Кью, съежившись, сидел на скамейке в коридоре, уткнувшись носом в книгу. Он старался не замечать окружающих, но шум и гам перемены все равно проникали в его сознание. Вдруг перед ним возникли три фигуры. Это были они – деревенские хулиганы, его персональные кошмары. - Эй, Круэлла, чего читаешь? – ухмыльнулся самый крупный из них, Рёку. Кью вздрогнул и крепче сжал книгу. Он молчал, надеясь, что они уйдут. - Чего молчишь? Я с тобой разговариваю! – Рёку выхватил книгу из его рук. – "Математика"? Вот зануда! Книга полетела на пол. Кью, опустив голову, наклонился, чтобы ее поднять. В этот момент кто-то подставил ему подножку. Кью упал, рассыпав из портфеля учебники и тетради. - Смотрите, Круэлла развалился! – загоготал Рёку, и к нему присоединились остальные. Кью, дрожащими руками, начал собирать свои вещи. Слезы подступали к горлу, но он старался их сдержать. Он знал, что если заплачет, они будут смеяться еще громче. В классе на уроке математики Кью сидел за первой партой, стараясь сосредоточиться на объяснении учителя. Но мысли постоянно возвращались к недавнему инциденту. Руки все еще дрожали, а сердце бешено колотилось. Он чувствовал на себе взгляды хулиганов, сидящих за последней партой. Они перешептывались и хихикали, время от времени бросая в его сторону бумажки. В конце урока учительница, Сато Хана, подозвала его к столу. - Кьюсаку, у тебя всегда такие хорошие результаты. Ты умный мальчик. Но ты какой-то совсем тихий и грустный. Всё ли у тебя в порядке? Кью посмотрел на нее своими большими, испуганными глазами. Он хотел рассказать ей обо всем, но страх сковал его язык. Он не знал, можно ли ей доверять. В садике он уже пытался рассказывать воспитательнице о том, что с ним делают старшие ребята, но она лишь отмахивалась, говоря, что он сам виноват, раз не умеет дружить. - В-всё хорошо, Сато-сенсей, - прошептал он, опустив взгляд. - Ну, хорошо. Если что – обращайся. Я всегда помогу. Кью кивнул и быстро вышел из класса. Он знал, что никому нельзя доверять. Он был один на один со своими страхами. … Деревенские хулиганы – вот что пугало Кьюсаку больше всего. Именно из-за них его тело покрывали синяки и ссадины. Однажды ему даже сломали руку. И это он считал скорее невезением… Впрочем, когда ему вообще везло? Разве что в те редкие дни, когда у этих садистов не было настроения издеваться и они ограничивались оскорблениями. Такие дни он считал настоящим праздником. Кью учился на отлично не потому, что горел желанием знаний, а потому, что попросту не имел выбора. В его семье царил культ обязательств, где каждое действие и каждый член семьи должны были соответствовать строгим стандартам. Четверка для Кью была неприемлема, тройка – катастрофой, а двойка… Даже думать об этом было страшно. Наказание было бы гораздо хуже ремня – что-нибудь изощренное, придуманное его, мягко говоря, эксцентричным отцом. И без того жизнь Кью была нелегка. Он выделялся своей необычной внешностью: волосы, разделенные надвое, словно у Круэллы Де Виль, одна половина – иссиня-черная, другая – ослепительно белая. Глаза, в глубине которых мерцали крохотные звёздочки на зрачках. К этому добавлялась его тихая, робкая натура. Его легко было задеть, расстроить до слез, и эта уязвимость, как магнит, притягивала к нему хулиганов, жаждущих подпитаться его реакцией. Они словно чувствовали его боль и находили в этом извращенное удовольствие. Кью был для них легкой добычей, а его страдания – развлечением. Не повезло, правда? Обидчики редко задумываются о чувствах тех, кого травят. Они живут в своем замкнутом мирке, где чужая боль – лишь повод для смеха и укрепления собственного, мнимого превосходства. Они не видят и не хотят видеть сломанные судьбы, уничтоженную самооценку, глубокие душевные раны, которые наносят своими жестокими словами и поступками. Они близоруки в своей самодовольной глупости. И зря. Закон бумеранга неумолим, и за все содеянное рано или поздно придется платить. Цена может быть разной – от угрызений совести (если она, конечно, имеется) до более ощутимых последствий, которые болезненно ударят по их самолюбию и привычному укладу жизни. Расплата неизбежна. Закон справедливости, пусть и отложенной, всегда срабатывает. Нельзя же просто терпеть, верно? Должен быть выход. Дать сдачи? Первая мысль, логичная и понятная. Но что делать, если это бесполезно? Попытаться поговорить с учителями, с родителями? Пф, это уже пройденный этап, и результат всегда один – разочарование во взрослых. Однажды Кью, собрав остатки храбрости и зашёл в кабинет отца. Дверь кабинета скрипнула под робким толчком маленькой ладони. Кью, опустив голову, несмело вошел. Комната была пропитана запахом старой бумаги и сигарет. В кресле за массивным дубовым столом сидел отец. Его лицо, обычно непроницаемое, казалось сегодня еще более суровым. Он даже не поднял глаз от документов, которыми был завален стол. - Пап… - тихо начал Кью, переминаясь с ноги на ногу. Отец недовольно поднял голову. Его взгляд, холодный и оценивающий, обжег мальчика, словно лед. - Чего тебе? Не видишь, я занят? – произнес он резким тоном. Кью сглотнул комок в горле. Он долго готовился к этому разговору, но сейчас все слова куда-то пропали. - М-меня… обижают… в школе, - пробормотал он, глядя в пол. Отец нахмурился. - Обижают? Что значит – обижают? Кто обижает? - Васька… и еще… Прежде чем Кью успел договорить, отец резко встал из-за стола. Его тень нависла над мальчиком, пугающая и огромная. - Жалуешься? – рявкнул он, его голос прогремел, словно гром среди ясного неба. Кью вздрогнул и невольно отступил назад. - Я… я… Не успел он ответить, как отец замахнулся и отвесил ему звонкую оплеуху. Щека мальчика мгновенно вспыхнула огнем. Кью зажмурился от боли и неожиданности. - Не будь тряпкой! – прорычал отец, глядя на него с презрением. – Что за сопли? Ты мужчина или кто? Дай сдачи! Понял? Иначе они тебя съедят! Слабых никто не любит. Кью молчал, прижав руку к горящей щеке. Слезы, которые он так старался сдержать, все-таки потекли по щекам. - А теперь – вон отсюда! – скомандовал отец, снова садясь в кресло и углубляясь в бумаги. – И чтоб я больше не слышал никаких жалоб! Разберись сам! Кью молча развернулся и, спотыкаясь, вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, оставив его наедине со своими слезами и безысходностью. Он так и не понял, что только что произошло. Он ожидал помощи, совета, поддержки, но вместо этого получил лишь боль и разочарование. Что это значит? Мальчик не понимал. Ему всего шесть лет! Скоро, совсем скоро, исполнится семь, и он пойдет во второй класс... Ужас. Почему сдача бесполезна? О, поверьте, в этом даже нет малейшего смысла. Его мучителям по семь лет, но они не просто немного выше ростом – они физически сильнее, наглее и чувствуют свою власть. Кью уже пытался сопротивляться. Тогда он получал еще больше, еще сильнее. Их невозможно было остановить! Эти маленькие монстры гораздо ужаснее тех, что он видел в фильмах и сериалах. Полностью разочаровавшись и смирившись со своей, как ему казалось, предрешенной участью, Кью отправился на прогулку в лес. Ему строго запрещалось покидать дом без разрешения, но сейчас ему было все равно. Рисковать больше нечем. Его никто не пожалеет, никто не подбодрит... Никто. Такого человека просто нет в его жизни. Лес казался единственным местом, где можно спрятаться от этого кошмара. Оказавшись в лесу, Кью, наконец, почувствовал, как напряжение отпускает его. Он шел по извилистой тропинке, стараясь не думать о том, что его ждет дома. Встречающиеся на пути животные, казалось, не обращали на него внимания, словно он был частью этого зеленого царства. Конечно, здесь не бродили тигры или медведи – к счастью и к сожалению их можно было встретить, – но в лесу больше обитали шустрые белки, пугливые зайцы и множество других мелких зверьков. Зная, что в лесу не всегда безопасно, особенно в сумерках, Кью, дрожа от страха, украл у отца охотничий нож. Он понимал, что это плохо, очень плохо, но отчаянно нуждался в хоть какой-то защите. Засунув нож в чехле в карман штанов, он поклялся себе, что воспользуется им только в самом крайнем случае. Время пролетело незаметно. Кью провел в лесу около двух часов, засидевшись до позднего вечера. Он завороженно наблюдал, как солнце медленно уходит за горизонт, раскрашивая небо багровыми и золотыми красками, а затем увидел, как над деревьями восходит огромная, серебристая луна. Это было волшебно, невероятно красиво. Сидеть здесь, под легким, освежающим ветерком, было так атмосферно, так спокойно, так… умиротворяюще. Впервые за долгое время Кью почувствовал себя в безопасности, словно лес принял его, укрыл от всех бед. В тишине леса он слышал только шелест листьев и пение ночных птиц, и эти звуки, обычно пугавшие его, сейчас успокаивали и вселяли надежду. На мгновение ему показалось, что он больше не один, что в этом огромном мире есть место, где он может быть самим собой, где ему не нужно бояться, где его никто не обидит. Но этот момент был слишком хрупким, и Кью знал, что рано или поздно ему придется вернуться в реальность, где его ждет только страх и одиночество. Идиллия лесного уединения была внезапно нарушена странным звуком. Что-то зашуршало в высокой траве, совсем рядом с Кью. Сначала он испугался, сердце заколотилось в груди, но любопытство взяло верх. Осторожно, словно опасаясь спугнуть неведомое существо, мальчик пробрался сквозь траву и засунул руку вглубь. Его пальцы нащупали что-то мягкое и холодное. Он потянул находку на свет и замер в удивлении. Это была кукла. Кукла выглядела довольно странно. Она была сделана из мягкого материала, но ее черты были неестественными. Большие черные глаза, безжизненно смотрящие на него, и широкая улыбка, которая, казалось, никогда не исчезала, создавали жуткое впечатление. Кукла была одета в черное одеяние, которое выглядело изношенным, а на голове у нее была повязка, как будто она пережила что-то ужасное. Сначала Кью почувствовал отвращение и хотел избавиться от этой странной игрушки, но что-то внутри него остановило его. Он долго смотрел на куклу, и в ней было что-то знакомое, что-то тревожное. Возможно, это было выражение лиц, которое отражало его собственные страхи и переживания. Однако, переборов внутренний конфликт, он все же решил, что не хочет иметь с ней ничего общего. С решимостью он положил куклу обратно в траву, туда, где нашел её, словно надеясь, что она исчезнет из его жизни так же быстро, как и появилась. Ему не хотелось оставаться с этой жуткой находкой, и он поспешил уйти, чувствуя, как холодок страха пробегает по спине.