предел твоего понимания.

What do I remind you of?

Your past, your dreams or some part of yourself that you just can't love?

***

короткое имя в голове леви навсегда стало синонимом спокойствия, и в то же время нескрываемой, практически летальной опасности. они никогда не говорили, кем друг другу являются, но леви известно одно: эрен — граница его целомудрия, четкая рамка между допустимым и недопустимым, и то, что йегер делает с его рассудком остается далеко за пределами этой ограды.  эрену же с леви не нужно держать лицо. с ним нужно только держать себя начеку, потому что иногда эрену кажется, что тот может без труда и сожалений вонзить в его плоский живот свой острый нож, но что-то его каждый раз останавливает. что именно — не ясно.  то ли пот, который действует на леви как масло каннабиса, или даже сильнее, как дорогой кокс, как дешевый героин, приготовленный в грязных подвалах; то ли громкие стоны эрена и его просьбы прекратить (которые, конечно, совсем не искренние, и это было известно им обоим. это всегда значило, что нужно продолжать). когда леви невнятно шепчет ему «это всё не правда, мы самые красивые», йегер чувствует, как его горло крепко сдавливает петля, которую он даже при возможности не захочет снимать. и он знает, что натянул эту петлю и на леви, так что теперь — чем они дальше, тем сильнее асфиксия.

— придуши меня посильнее.

в его наигранно невинном взгляде больше принуждающего, чем поддающегося. давай, сделай мне больно, потому что я тебе разрешил, потому что я этого хочу.  но леви в ответ только убирает руку, вгоняя член поглубже. чтобы больно, но по-другому, не так, как эрен ожидал. чтобы напомнить ему, что он не один здесь действительно опасен. чтобы показать, где его место. сонная артерия от перенапряжения будто вот-вот лопнет, и это не только оставит огромную черную гематому, но и зальет кровью всю стену. эрен хватает его запястье и его же ладонью оставляет на своем лице красное, жгучее пятно от пощечины. 

— ты такая грязная шлюха, эрен.

аккерман легко подбирает с ним слова, потому что он прекрасно знает — чем грязнее, тем лучше. в невинных зеленых глазах эрена больше секса, чем во всей личной жизни леви, и поэтому смотреть в них иногда становится настоящей игрой на выживание. сожри его, пока он не сожрал тебя.  страшнее видеть, как леви заботится. эрену дают слишком много, ему даже кажется, что это больше, чем он смог бы принять за всю свою жалкую жизнь.

— не бойся, это всё не правда, мы самые красивые.

шепчет леви, стоя за спиной и обхватывая худую талию. смотрит на синяки и ссадины на теле, на царапины и неровности, будто оценивает убытки после порчи имущества. гладит своими холодными пальцами, под ними остаются полосы обморожения на все оставшиеся времена. эрен для него всегда красивый, особенно когда ему не больно. леви бы хотел, чтобы тот что-то делал со своим мазохизмом, но тогда ему самому придется бороться со своим садизмом. порочный круг. 

— ты не думаешь так на самом деле, правда?

эрен считает свое тело дешевым хостелом для его перепачканной души, хостелом из хрупких костей и безвкусного мяса. леви считает его своей дополнительной конечностью, которая уже совсем не ощущается лишней, и хотя швы воняют и гниют, он не может отказаться от этого нечеловеческого эксперимента по сшиванию человека и ангела; и в этой схеме, леви — как раз таки человек. но смертному никогда не суждено быть с кем-то божественным, пророчество никогда не ошибается — человек всегда предаст бога. и это та версия событий, которая отпечатывается у йегера на подкорке, но он не боится предательства, он не боится блестящего ножа, не боится даже увидеть его под своим ребром, если остаться с леви и никогда не отпускать его будет предполагать подобный ритуал.

— не имеет значения, как я думаю, придурок. твоя красота никак не связана с моим мнением.

леви разворачивает его лицом к себе, держит за вспотевшие от затянувшего весь город зноя плечи. или они такие взмокшие от прошедшего секса, который был после ругани, как обычно. йегер считал, что так делать нездорово. леви просто делал то, что йегеру хочется. как обычно. 

— я красивый только потому что ты меня любишь.

любишь. любит ли его леви? он не мыслит в таких категориях. в нем есть определенное поглощающее чувство, состоящее в его голове только из математических схем. он никогда не говорил эрену, что любит его.  он говорил «не перебарщивай, тебе хватит на сегодня». он приносил его домой, когда эрен засыпал на заднем сидении. он целовал его больную голову и колол обезболивающее внутривенно, потому что по-другому ему не помогает. он соглашался связать его, а потом мазал кремом мозоли от колючих веревок. он трахал его до потери сознания, когда он просил. он просыпался посреди ночи, чтобы протереть ему слезы. любил ли он его?  как можно назвать абсолютную преданность, доходящую до одержимости, но при этом сохранение странной дистанции? жить вместе, не обсуждая, почему. целоваться, не спрашивая, что это значит. но эрен знал, что любил леви. своей совсем странной, не всегда простой или ласковой и заботливой, изгаженной следами ботинок, избитой до реанимации, любовью. во время секса с аккерманом эрен чувствовал себя как на крещении, нет, ему было так хорошо, так спокойно, как себя чувствуют люди, которые давно стремились к смерти и наконец её достигли. без страха и даже крохи элемента  неожиданности.  он покупал леви сигареты, он знал, какие он любит, несмотря на то, что эрен не переносит их запах. он давал леви личное пространство тогда, когда сам до визга просто хотел его прикосновения, но если леви нужно пространство — эрен уйдет так далеко, как его попросят. а леви было нужно пространство слишком часто, но если бы это было озвученной претензией, то прозвучало бы это нездорово и неправильно. как будто всё остальное между ними хоть на толику здорово и правильно. эрен не понимал, что хорошего леви в нем нашел. он сам в себе не видел ничего такого особенного, ничего хорошего, только максимализм, инфантильность, истеричность, и сто восемьдесят сантиметров слабого тела, которое, как ему постоянно кажется, каждую минуту своего существования заслуживает наказания за прошлые грехи, которые он не уверен, что совершал. йегер целует леви в лоб, сдвигает прилипшие волосы и ждет его ответа. ждет, как заключенные ждут дня исполнения смертельного приговора, а выходит, что это ожидание превращается в парадокс неожиданной казни. эрен думает, что она не случится, он верит в это так свято, что она действительно происходит неожиданно.

— ты и прав и не прав. но я тебя правда люблю.

леви впервые озвучил это вслух, напрямую. его лицо не освещалось лампой, но всё равно казалось светлым. лицо леви казалось эрену олицетворением его спасения и долгожданного наказания.

— я тоже тебя люблю.

йегер отвечает без каких-либо сомнений в голосе, он даже не думает над ответом, он его знает наверняка. он знает, что он любит. ему не нужно долго думать, не нужно анализировать весь тот гигантский, поглощающий всё вокруг комок энергии, который они создали друг между другом. эрен верит своим словам, а леви его слова в своей голове промотает, как сломанную кассету, несколько раз, чтобы убедиться в том, что он правда услышал это. он не видит в словах йегера его привычного подчинения и попытки унизить самого себя. будто та плоскость на которой они оба стоят действительно равна, и никто из них не стоит выше. никто из них не пытается пригнуться или лечь на землю. их вклад равный, их роли такие же равные. и леви понял, что придурком всё это время был он.  эрен всегда был таким красивым, а леви, прикрываясь за своим огромным жизненным опытом и его собственным взглядом на свой интеллект, не понимал, насколько он был глупым. и только сейчас он понимает, насколько его собственноручно возведенная стена из равнодушия и мнимого похуизма вредила им обоим. понимает, как он вредил, когда йегер лежал, скованный послеоргазменными судорогами, вспотевший, уязвимый, по его бедрам текла сперма, скрывая собой растертые кровавые мазки, а всё, что сделал аккерман — ушел. потому что не думал, что нежность сейчас будет уместна. а нежность уместна была всегда. когда он её проявлял и когда нет. иногда он просто слишком боялся, что это станет похоже на любовь, потому что он не был уверен, что такое слово не будет означать слишком много. он в свое время принял на себя так много ответственности, что теперь прекрасно научился её избегать.  понимает, как вредил, когда после того, как он всё же перекладывал уснувшего эрена из машины в теплую кровать, он уходил, и не ложился с ним сам. леви не вредил ему болезненными ударами по телу, не вредил ремнями на шее, не вредил, когда оттягивал его от своего члена за волосы, говоря что-то настолько грязное, что даже отказывался помнить это после. нет. он вредил ему, когда не признавал, что делает это не из грязнейших помыслов, а просто потому что он знает, что доставит это удовольствие, и не только эрену или себе. доставит удовольствие тому самому слову, вечно висящему над его головой незажженной неоновой вывеской — «мы». всё стало как-то совсем понятно и просто. впервые не пришлось думать дважды, перед тем, как обнять эрена. просто прижать к себе, или скорее прижаться к нему, к его голой груди со следами веревок и засосов. впервые без своего же страха и своей же отчужденности.

— прости, что не говорил тебе этого раньше.

мягчайшее «прости», леви чертовски нравится, как ощущается это слово на вкус. йегеру будет тяжело поверить, что он слышит это слово. он обхватывает его своими теплыми руками, и впервые от этого тепла не нужно бежать, отрицать его природу, которая так и сочится сквозь сам этот момент.  леви любил его тогда, когда сам того не знал. и показывал это, в то же время думая, как скрыть это поглубже в себя. они связаны не цепями, а лентами.  это никогда не было той нездоровой зависимостью, как леви это вечно называл в своей голове.  и именно это незнание собственных чувств, незнание самого себя, со стороны аккермана, и было главной опасностью для эрена. если точнее: вытекающий из этого страх, что в любой следующий день его просто оставят в полном, жутко давящем всей своей нескончаемой силой и болью одиночестве. опасность леви была не в силе его удара, опасность леви была в том, насколько нестабильно он присутствовал в жизни эрена. и теперь его неуверенность не кажется такой уж безосновательной. в его груди шумят не шестеренки и электричество — в его груди бьется ровно такое же сердце, коим одарен леви по праву рождения. он каждый вечер вырезал его из собственной груди, а на утро оно отрастало заново.  аккерман, будто слайдшоу на своем телефоне, только в своей темной пещере головы, пересматривает то, что было между ними. и поступки обретают смысл, обретают свой цвет, хотя раньше были поголовно окрашены кроваво-красным.  эрен перестал быть похожим на загнанного в угол, нимфоманического безумца. он приобрел истинную форму, слепленную реальностью, а не догадками. крылья из-за его спины исчезли, но зато появилось его лицо, покрытое слоем из преданности и простоты.  эрен может это принять. может быть не сразу. не так быстро, как он принял для себя то, что до этого момента считал фактом — леви с ним просто удобно, и это абсолютно временно. но сейчас это перестало выглядеть так. и как бы тепло не было в объятиях, его тело начало крупно дрожать, будто от холода, но дело совсем не в температуре.

— пойдем, я сделаю чай. и оденься, пожалуйста.

прозвучало почти родительским замечанием, как наконец-то поставленная в этом давящем и сложном вопросе точка.  эрену с леви не нужно держать лицо. с ним нужно только держать себя на чеку, потому что иногда эрену кажется, что тот может без труда и сожалений вонзить в его плоский живот свой острый нож, но что-то его каждый раз останавливает. и теперь он точно знает, что именно. ему это никогда не было нужно.

***

Life is pain, life is happiness

Life is creation, life is suffering

If I'm the one you love, hold on to it good.