липовые обещания; вишневые надежды.

Чонвон вновь сминает клетчатый лист, осторожно вырванный из тетрадки, откидывая его вглубь бездонного портфеля. Балл опять был недостаточно высок для его критериев самооценивания.  Неумолимо быстро подступало не только лето, но и тошнота к горлу. Опадали не только лепестки нежно-розовой вишни, но и надежды на успешно сданные экзамены, к которым он готовится с, кажется, самых пелёнок. Знал, гиперболизирует: сдаст и с первого раза. Но в голове копошится полный раздор, противно шепчущий самые вероятные, на взгляд воспаленной тревогой башки, исходы событий: не сдашь, станешь разочарованием семьи и благополучно сгниешь в канаве – еще очень даже гуманно, следует сразу за кучей неоплаченных долгов, горочкой шприцов у подъезда и табуретом с мылом и петлей в одном наборе. Он невольно сталкивается взглядом со светлой макушкой новенького, пришедшего в школу впервые за неделю: завтра о нем забудут ровно на столько же.  Яна давила вопиющая несправедливость. Он натягивает улыбку, проглотив вязкую неприязнь, но та все равно встала поперек горла. Минует парты, пересекая класс, чтобы остановиться перед человеком, коим ему никогда не доведется стать. Работа старосты подразумевает и нежелательные коммуникабельные возможности “подопытного”. Тот поднимает взгляд, скрытый за отросшей челкой, на своего одноклассника. – Ну, можно и так сказать, – Парень сдержанно улыбается, – Я привык. Яна преодолевает интерес: как бы Чонвон ни питал неприязнь к отношению к будущему со стороны Нишимуры, хотелось копнуть глубже. Садится рядом вполоборота. И правда: понятие «дом» для Чонвона стало чем-то расплывчатым. Ночевал-то он в том месте, что и принято называть домом. Но весь свой досуг он находил либо на мероприятиях школы, либо внеурочной деятельности. – Звучит так, словно ты гастролёр, а не школьник, – усмехнулся Нишимура. И имя у него явно не корейское, звонкое такое – Рики. Отдается чем-то веселым и беззаботным на языке, – я танцор. Сил столько нет. На школу. – Тебя так исключат, родителей не жалко? – Хмыкает Чонвон, – Учеба тут ой какая дорогая. Рики откинулся на стуле, взглянув в белый потолок. Поджал припухлые губы, заставив Яна заинтересованно застыть. – Я им говорил, что не тяну, – Жмет плечами, – Но даже исключат, то что? Выход один – смириться. Чонвон ненавидел таких людей. Таких, что не могли побороться за себя и свое будущее. Таких, пользующихся чужим трудом в свое благо. Ведь «таким» все дается легко. Ведь «таким» все и всегда прощают.  Или, быть может, он просто завидовал чужой свободе? – Хочешь стану твоей причиной посещать занятия чаще? – Смеется Ян, заставив Рики прыснуть в кулак. – А звучит как угроза. Заставишь учителей поставить мне “неявки” в ряд? Подорвешь студию, а то и мой дом? Страшно, – С иронией отвечает Ни-ки, заставив парня рядом картинно закатить глаза, – хён, ты слишком очевидно строишь мне глазки!  Впервые за долгое время Чонвону хотелось рассмеяться от всей души… И побить кое-какого негодника. Впервые, когда зацвела вишня, он не думает о прыжке в лиловые пучины реки Хан. Он невольно думает о том, что все не так уж и страшно, как казалось ранее. – Прогуляем? – Рики накидывает на себя куртку, висевшую на вешалке в самом конце их полупустого класса, а Чонвону остается лишь раскрыть рот в немом отрицании, но послушно последовать за тем, к кому чуть было ранее питал самую темную зависть. Иногда хочется побыть безумцем. Кто сказал, что это плохо?             

***

Ни-ки был его инопланетной сущностью среди нежно-розовых листьев вишни и с сигаретой между сжатых губ. Яна обволакивает едкий дым, он же ему не сопротивлялся, добровольно принимая его в свои лёгкие, пусть и более пассивно, лишь стоя рядом. На оценки постепенно становилось все равно – они неумолимо скатывались вниз. Чонвона поглотило “одноразовое” безумие. Почему одноразовое? – Хочешь попробовать? – Нишимура замечает чужое любопытство, обращенное на новую пачку сигарет. Чонвон был слишком труслив, чтобы пробовать, а то и покупать подобных убийц нормальной жизнедеятельности. Ян с опаской кивнул. Ни-ки выуживает из пачки еще одну сигарету, просовывая ее в ладони, пропахшие спиртовым маркером. Те дрогнули в незнании, но сдаваться не собирались, неуклюже просовывая продолговатую трубочку меж малиновых губ и зажимая ту зубами. – Расслабься, сожми ее губами, а не зубами, – Руководит процессом более младший, когда Ян пытается последовать совету, неумело уместив сигарету в своем рту. Рики один раз чиркает зажигалкой, заставляя сигарету, зажатую между дрожащих губ, задымиться.  – Затянись. Но не слишком глубоко. Чонвон предпринимает первую попытку, чувствуя, как земля выходит из под ног, а легкие отдаются сухой болью: затянулся слишком глубоко и резко вопреки совету. Это заставляет Ни-ки усмехнуться, выудив вторую сигарету из пачки. Уже для себя. Потому что Чонвон не хотел, чтобы этому безумию когда-либо приходил конец. Ни-ки поджигает кончик своей сигареты о тлеющий конец Чонвона. Это пагубное влияние, но Ян от него отказываться не собирался. 

***

– Ян Чонвон. Ты скатился. Чонвону, мягко говоря, все равно. Он сбегает из класса на половине урока, чтобы умыться и понять, что без пропавших табаком рук он не сможет согреться.  – Ты – мое главное разочарование. Когда это говорит собственная мать, становится больно. Но не в его случае – Чонвон, натянув унылое выражение лица, ринулся прочь из квартиры, в которой он начал засыпать чуть реже обычного. Собственная комната казалась Яну чужой, обклеенной по периметру всевозможными правилами, но никак не криво прибитыми к стене плакатами различных металл-групп. Он находил свое пристанище в подъезде, куда еле-еле прокрадывался тусклый свет почти перегоревшей лампочки; в пухлых и искусанных губах, имеющих слегка сладковатый привкус “Raison”; в прогулках до рассвета и пропахшей дымом олимпийке, пропустив в себя пару алкогольных напитков. Рики – оазис посреди знойной пустыни. Появляется, когда надежды уже нет, а жажда заставляет сходить с ума, изнемогая от обезвоживания. И исчезает, будь то мираж, когда стараешься протянуть руки ближе. Чонвон подавил желание зарыдать во всеуслышание: Рики подарил ему никотиновую зависимость; “неявки”, выстроенные в ряд; липовые обещания о совместном будущем за гаражами, пропитанными сыростью, влагой и страстью первой подростковой любви. Тогда почему он не мог подарить ему обыденное “я тебя люблю” на прощание?  Ян ненавидел людей, беззаботно относящихся к своему будущему и наивных. Сейчас ему приходилось ненавидеть самого себя.