Секрет пейзажа

Яркое солнце слепило глаза, и юный художник, сидя под деревом, постоянно жмурился, пытаясь продолжить рисовать. Рука плавно выводила каждый штрих, и на полотне уже вырисовались яркие цветы, бегущая река, небольшой домик и облака, которые медленно плыли в небе. Спокойное дыхание перекрывал ветер: он заставлял листья шуршать, а кусты — шелестеть и колыхаться. Но ни это, ни пара глаз, подглядывающих за ним неподалёку, не могли заставить его остановиться. Ведь Берт жил искусством: он рисовал утром, днём, вечером, а порой засиживался до поздней ночи. Его мир — искусство, в котором он чувствовал себя дома. Несмотря на то, что Берт был поглощён рисованием, краем глаза он всё же замечал, как нерешительно стоял Лиам неподалёку. Он всегда наблюдал, скрываясь в тени листьев, зданий и ночи, но никогда не подходил ближе — боялся нарушить покой художника. Однако даже нерешительность Лиама не мешала ему оставаться рядом, пусть и скрытым в тени своих сомнений и чувств. — Я вижу тебя, — тихо сказал Берт, не отрывая взгляда от полотна. Их игры были частью каждой картины, каждого маленького элемента, который Берт доводил до идеала. Лиам замешкался краснея. Каждый раз он надеялся, что на этот раз его не найдут, что он спрятался достаточно хорошо. Но вновь ошибся — Берт неизменно ждал его. Тот всегда оглядывался, пытаясь увидеть вдали белоснежные, словно снег, волосы, и каждый раз сталкивался с суровой правдой, когда не замечал той самой улыбки, предназначенной только ему. Но когда Лиам всё же дарил ему этот взгляд, Берт трусливо убегал, словно мальчишка со двора. Дома он дрожал от воспоминаний, терзавших его, но при парне не осмеливался показывать свои чувства. Слишком гордый, слишком растерянный, и слишком старательно стремился быть безразличным. Всё это — слишком — мешало им. — Прости, я просто проходил мимо… — оправдывался парень. — Садись, — Берт прервал его, не слушая. Голос мягок и тих, почти не слышен среди окружающих звуков. Но Лиам услышал и, растерянно глядя на Берта, всё же сел. Глупо улыбаясь, он попытался прикрыть лицо рукой, словно это могло скрыть его смущение. Несмотря на то, что он каждый раз предпочитал прятаться и наблюдать издалека, намного приятнее было смотреть вблизи. Чувствовать его тепло, разглядывать профиль, ловить редкие взгляды. Лиам искренне восхищался картинами Берта, но ещё больше — самим Бертом. Каждый раз, наблюдая издалека, он прикусывал губу до кровоточащей ранки, ожидая конца. Смысл некоторых рисунков был не всегда ему ясен. Каков мотив рисовать старинный, заброшенный дом? Ну где же это красиво? То ли дело — вишнёвый сад! Но какое ему дело до картин, когда всё внимание привлекали быстро двигающиеся руки, опущенные веки и такой сосредоточенный вид. Широкие, напряжённые плечи — так и хотелось к ним прикоснуться, размять их, нежно прикасаясь к грубой коже. Ощущать чужие мышцы под руками, опускаться ниже, чувствовать горячую кожу тонкими пальцами. Но всё это, казалось, никогда не произойдёт и останется навечно лишь яркими фантазиями и ночными снами. Ах, если бы только была возможность прикоснуться — Лиам обязательно бы ею воспользовался. Но всё, что оставалось, это томно вздыхать и запоминать образы, чтобы ночью, пока весь мир спит и никто не видит, воспроизводить их в голове. Облокотившись о дерево, Лиам молча наблюдал, как ловко двигалась рука художника — настоящий мастер своего дела! Берт время от времени бросал короткие взгляды через плечо, словно проверяя присутствие парня. Возможно, боялся, что сбежит, оставит одного? Или хотел знать, что тот смотрит, что интерес в его глазах не угас? Что он всё тот же Лиам, любящий наблюдать за ним. Нет, Берт точно не боялся потерять его; он знал, что парень уже его. Просто их время ещё не настало. Нужно ещё немного подождать: он закончит ещё пару картин, и тогда точно признается — вторил он себе. Повторял это из раза в раз, пока чудом не оказывался в дали, боясь оглянуться и увидеть его расстроенное лицо, непонимание в глазах. Лиам же, в свою очередь, не поднимал взгляд выше полотна: знал, что если встретится с ним взглядом, то утонет в глубине этих карих глаз. Его щёки и так приобрели достаточно яркий оттенок. Он никогда не любил эту черту в себе. То, как на его бледной коже всё было видно, возмущало его. Ничего не скроешь, а Берт, будто бы специально, изводил его всегда. Колкие шуточки, лёгкие касания, длительные взгляды, да ещё и прямо в глаза! Он точно издевался над ним. — Хочешь? — спросил Берт, вытирая кисть об салфетку и откладывая её в сторону. Он повернулся всем корпусом к парню, опираясь на руки. — Ты же знаешь, мне нельзя, — тихо ответил Лиам, скрывая боль. Он взглянул на Берта, смущённо поджав губы. — Никто не узнает, Лиам. Здесь только ты и я. — произнёс Берт. Уговаривать его казалось чертовски неправильным. Но губы сами непроизвольно растянулись в усмешку, продолжая: — Ну же, ничего плохого в этом нет. За один раз ничего не случится. Берт чувствовал укол совести за то, что даже посмел поднять эту тему. Не имел права. Знал. Но хотел, чтобы Лиам чувствовал себя хорошо только с ним. Это так эгоистично, неправильно, но кто ему судья? Никто ведь не узнает, это станет их маленькой тайной. Он склонил голову набок, смешно прищурившись — это всегда работало. И даже сейчас Лиам, стыдливо пряча взгляд, кивнул. Тогда немедля Берт усадил его между своих ног, невзначай притянув его ближе. Поза была до неудобства интимной. Тихое дыхание в ушко, горячий торс сзади — или так только казалось? Голова кружилась от происходящего. Лиам и подумать не мог, что в этот раз всё так обернётся. — Я буду подсказывать, а ты рисуй, — произнёс он тихим шёпотом, едва уловимым, среди быстро бьющихся сердец. Лиам внимательно осмотрел картину. На полотне разбросались краски, но вот уже виднелся старый домик, окна которого смотрели на мир пустыми глазницами. Когда-то они были целыми, но случайные прохожие, пьяницы или местные мальчишки, живущие неподалёку, превратили их в пустые осколки. Для них этот дом ничего не значит, как и для Лиама, что внимательно смотрел то на картину, то на сам дом, стараясь как можно точнее уловить все детали. И только Берт видел невероятную красоту в сырых стенах и крыше, которая, истёртая дождём и временем, давно просела, покрылась мхом и плесенью. Жизнь, которая давно утекла, оставляя после себя лишь историю, сквозящую через щель в дверях. Вокруг дома росли дикие кусты. А забор грозился развалиться от случайного порыва ветра. Среди угрюмого пейзажа выделялись удивительной красоты цветы — слишком прекрасные для этого места, а потому наверняка ядовитые. И всё это хранилось в молчаливом лесе, который таил в ветвях от бродяг свои секреты. И только протекающая река, отделявшая ребят от возможности приблизиться к дому, понравилась Лиаму. Было в ней что-то завораживающее. Ведь именно она унесла много секретов тех людей, что жили здесь раньше. — Ты так удивительно передал атмосферу, — восхитился Лиам. — Как думаешь, люди, жившие здесь, были счастливы? — с трепетным выдохом, вопрос сорвался с губ. Он остался незамеченным. Лиам, задержав взгляд ещё на секунду, перевёл его обратно на картину. Всё уже было набросано: осталось только дополнить её деталями, позволить картине ожить и пойти в пляс, уводя зрителей в свой маленький мир. Лиам взял небольшую кисть, окунул её в краску, убирая излишки, и, судорожно вдохнув, приступил к работе. «Только бы не испортить», — подумал он, осторожно касаясь кончиком кисти холста. — Добавь немного «Берлинской лазури», — раздалось у самого ушка, — придаст больше глубины. Лиам уже позабыл о Берте. Так сосредоточился на работе, что совсем не заметил, как нежно парень убрал его прядки волос, выбившиеся из неряшливого пучка. Берт, в свою очередь, не сводил глаз с милого профиля. Старался запомнить каждую деталь, чтобы вечером, сидя при свечах, нарисовать ещё несколько портретов. И зачем ему столько? Всё равно ведь не покажет, будет лишь стыдливо прятать в дальнем ящике, молясь, чтобы их никто не увидел. Их общество уж слишком любило обсуждать таких, как они. Берт бы даже сказал осуждать, травить, бросать презрительные взгляды, цокая и шепчась меж собой. Берт просто не мог допустить, чтобы кто-либо узнал его маленькую тайну — он предпочитал хранить её в секрете даже от самого себя. Открывался он только в ночное время под одинокую свечу, которая догорала слишком быстро. Приходилось за ночь менять несколько раз. Наблюдая за размашистыми мазками, Берт непроизвольно взял его руку в свою, направляя её и показывая, где стоит уделить больше внимания. Есть вещи, которые зритель дорисует в голове сам. А есть те, на которые стоит намекнуть. Дать понять, что они тоже здесь присутствуют и несут больший смысл, чем кажется на первый взгляд. И та тоненькая веточка, которая склонилась над рекой, может оказаться не столь важной: если её не изобразить на холсте, о ней и не вспомнят. Но вот представь — может мимо проходимец увидит в ней себя? Одинокого, сгорбившегося старика, вечно оплакивающего своё прошлое и неизбежное будущее. — Не забудь про отражение травы на водной глади, — продолжал поучать, так бессовестно, постоянно хмурясь и изредка раздражённо закатывая глаза. Он положил свою голову на плечо Лиама, прижимаясь к его щеке. Так лучше видно — оправдывал он себя. Иногда Берт слишком сильно сжимал его запястье, до ноющей боли. Но Лиам не жаловался — тихо вздыхал в ответ, прикусывая окровавленную губу, заменяя одну боль другой. Прохладный ветер скользил по ним, стараясь протиснуться между плотно прижатыми телами. Берт продолжал нашёптывать, где стоит наложить больше зелёного, уделить внимание деталям и прорисовать тень. Руки сжались вокруг талии. Горячий шёпот обдувал, заставляя периодически вздрагивать. Чужой запах дурманил голову, заменяя свежий воздух. Румянец на щеках Лиама приобрёл отчётливый вид. А ведь всего пару минут назад он был расслаблен. Ему хотелось прижаться ближе, отдаться в эти сильные руки, довериться. Но Лиам продолжал старательно выполнять все указания, томно вздыхая. Отвлекаться было нельзя: любое неправильное движение тут же исправляли, а что хуже — отчитывали, что ты совсем не слушаешь. А пока ребята рисовали, солнце спряталось за кроной деревьев. Теперь стало совсем темно. Берт откинулся назад, опираясь на руки. Его взгляд устремился вверх. Он смотрел сквозь листву, стараясь разглядеть небо и прикинуть, когда же солнце снова одарит их желанным светом. Но природа не спешила выполнять их желания, у неё был свой ритм жизни — неуловимый — и это будоражило Берта больше всего. Было что-то в этом до мурашек прекрасное. — Ты когда-нибудь любил кого-то так сильно, что бабочки в животе порхали, оживляя тебя в трудный момент? — задумчиво протянул парень. — Это похоже на прыжок в бездну, когда скручиваются все внутренности, а адреналин хлещет в крови, ударяя в голову. Лиам размеренно смешивал краску, раздумывая над ответом. Кисть плавно двигалась туда-сюда, туда-сюда, туда… сюда. Подняв глаза к дому, он искал ответ. Сердце трепетало, подсказывая: но стоит ли слушать свои чувства сейчас? Тот ли это момент? — Мне казалось, что я теряю рассудок, глядя на этого человека, — прозвучал ответ из его уст.       Его тон был неторопливый, спокойный — это даже не казалось чем-то личным. Будто Лиам просто поддерживал светскую беседу. Но Берт читал между строк. Всегда. — Но всё это лишь спектакль нашего мозга, он просто хочет нас одурачить. За каждым полётом бабочек скрывается неизбежность их падения. Рано или поздно они разобьются, и тогда утратят весь смысл своего существования. Приласкав непрошеного гостя — божью коровку — Лиам прищурился, разглядывая интересный окрас. Природа так удивительна. — Единожды обожжёшься и вот уже не сможешь вновь взлететь, — продолжил он сухо. Насекомое взлетело и, задержавшись на секунду, словно прощаясь, улетело прочь. Облизав обветренные губы, Лиам продолжил рисовать. Берт сглотнул, обдумывая сказанное. Его взгляд стал затуманенным. Вырвав несколько травинок, он осмотрел это место, подмечая разнообразие форм и цвета. И как же все всё-таки не похожи друг на друга. Такие одинаковые, но такие разные. Переживают одни и те же проблемы, но последствия у каждого свои. — Почему ты решил нарисовать эту рухлядь? — вопрос сорвался с губ. Он давно интересовал Лиама. Ну не видит он тут ни красоты, ни смысла, что навечно должен остаться на холсте. — Потому что красота в… — Глазах смотрящего, — закончил за него Лиам, — Но всё же, что здесь нравится именно тебе? Неужели ты действительно видишь красоту в старой, пропитанной вонью избе? Берт задумчиво посмотрел вперёд. Выражение его лица совмещало раздражение от резких слов парня и тяжесть раздумий. Он никогда ранее не задавал себе таких вопросов. Не рассуждал на подобные темы, просто рисовал то, что чувствует. Смотрел, вдохновлялся, видел историю и хотел оставить след на память. Вдруг кто-нибудь увидит эту картину и откроет для себя новый мир и, возможно, утонет в нём или найдёт смысл своего существования. Иногда, рисуя, переставал думать, машинально нанося мазки. Мысленно переносился в своё творение, разгуливая между деревьями, садами или дворами. Ведь за каждым слоем красок кроился смысл, который вложил художник. Одинокий мячик, оставленный мальчишками на лужайке, затем оказался и на полотне. Иногда Берт рисовал днями, и лужайка менялась каждый день. Никогда не угадаешь, как будет выглядеть картина в конце. А если ты знаешь, то считай твоя картина мертва. Не будет жить то, в чём смысла столько же, сколь в луже после дождя. Нельзя стремиться к совершенству — его попросту нет. А если ты изводишь картину до идеала — будь уверен, в конце она окажется в печи, чтобы подогреть твой ужин. — Порой именно пропитанные вонью избы, как ты выразился, кроют в себе больше смысла и истории, чем роскошный особняк. Мне нравится атмосфера. Выйди на улицу, и ты увидишь совсем другую картину. А это место ещё нужно поискать. Я был здесь всего однажды, но тогда у меня не было ничего с собой, чтобы сделать хотя бы набросок. Днями напролёт искал это место, но оно будто исчезло. Мне даже показалось, что это был всего лишь сон. Пока сегодня я вновь не вышел на пленэр. И к моему удивлению случайно наткнулся на это место. Меня сюда привёл мимо пробегающий зайчик. Скрылся в кустах — а я за ним. Решил, что в этот раз я точно не упущу возможность, ведь третьей мне могут и не дать, — закончил Берт, обводя глазами лес. В это время Лиам закончил работу над рекой и перешёл к самой избе, которая была намечена лишь очертаниями. Берт поступил бы иначе: прорисовывал бы всё одновременно, чтобы сохранить целостность картины. Лиам, не отрывая взгляда от холста, мягко спросил: — Ты часто рисуешь так долго, что забываешь о времени? — Так часто, что сложно будет соврать. Но мне это нравится, — Берт перевёл взгляд на картину, подмечая несколько ошибок в перспективе. — И тебе не надоедает? — Каждая картина — отдельный мир. Иногда мне кажется, что рисование — единственное, что имеет значение. Быть может, ты бы понял меня, не будь у тебя… — заканчивать Берт не стал. И так всё было очевидно. Произносить вслух означало надавить на рану, что уже не один год кровоточила. — Иногда я так сильно хочу взять карандаш в руки и начать рисовать, что схожу с ума от одной мысли. Но я знаю, что не стоит этого делать. — Почему? Может, иногда это было бы полезно. — Я боюсь… Боюсь, что не смогу остановиться… — кисть в руке дрогнула, оставляя кривой мазок. Чужая рука мягко легла на спину, скользя, в тихом поддерживающем жесте, словно пытаясь передать тепло и уверенность, которых так не хватало. Берт смотрел на чужие, развивающиеся на ветру, волосы. Облака расходились, позволяя лучам солнца обволакивать лес. — Я увижу, когда ты приблизишься к краю и остановлю тебя. Тебе не о чём беспокоиться. Лиам улыбнулся. Но эта улыбка была пустой, безжизненной, будто вера в подобные обещания давно разбилась. Она оставляла хозяину лишь возможность замаскировать свои чувства для проходящих мимо людей. — Как там Жозефина? — Берт сжал плечо друга. — Ей уже лучше. Спасибо, — Лиам обворожительно улыбнулся, посмотрев на Берта в пол-оборота. Жозефина уже как две недели болела. Но в последнее время ей стало лучше: голова не раскалывалась, да и сыпь прошла. Лиам беспокоился, старался находиться рядом подольше, но Жозефина вечно его прогоняла, ссылаясь на то, что ей уже легче. Не хотела, чтобы он волновался. — Лилит сейчас сама всё делает по хозяйству, наверное, мне стоит ей помочь. Уголки губ Берта дрогнули в мягкой улыбке. Лиам, как всегда нежный и заботливый, думал про всех и вся, старался вечно помочь. Тучи над его домом собирались редко, ведь он был солнышком, что согревал их жителей. Лиам согревал и сердце Берта, сам того не понимая. На душе всякий раз теплело, когда парень оборачивался, чтобы холст было виднее. — Свет сейчас так красиво падает на траву, — подметил Берт. Солнце мягкими лучами опустилось на плечи. Теперь атмосфера не казалась настолько печальной. И как же сохранить былую в картине? Лиам засмеялся — тихо, почти про себя. Бережно отложив кисть на салфетку, он развернулся, присев полубоком. Чуть наклонил голову, ловя взгляд Берта. — Ты напомнил мне мою первую прогулку верхом. Это был ясный день. Таких в Тотспеле бывает слишком мало. Лошадь сначала шла медленно, а потом вдруг, как встряхнула гривой и понеслась вперёд. Я тогда чудом удержался в седле, думал, никогда больше не сяду верхом. Но вот уже который год каждый день хожу к конюшне. — воспоминание теплом легло на сердце. — Мне нравятся лошади. — Почему? — Ты когда-нибудь замечал, как сложно понять, что у человека на уме? — Постоянно. — Лошади в этом честнее. Они ничего не скрывают и никогда не притворяются. Если они боятся или радуются, то сразу оповестят тебя об этом. Иногда я говорю с ними. Жаль они не могут мне ответить, — жалостный вздох сорвался с его губ. — Уверен, они были бы лучшими собеседниками. Берт улыбнулся, поддерживая друга. Он сам иногда разговаривал с животными или, что ещё хуже, с предметами. Только они могут понять тебя, не могут осудить, но и поддержать. Палка с двумя концами. — Уж точно получше, чем пьяницы в баре, — ответил он. Лиам неоднозначно посмотрел на Берта. Он редко бывал в подобных заведениях, но был достаточно наслышан. Знал, что Берт любил пропустить в компании милых дам пару кружек пива. — А сам то? — лукавая улыбка коснулась его губ. — Эй, не сравнивай меня с ними! — Берт наигранно надул губы, сведя брови к переносице. — Я умею контролировать себя. Лиам пустил смешок, ласково глядя в чужие глаза. — Чего смеёшься? Я правду говорю! — Берт весело толкнул друга в бок. Лиам отвернулся. Продолжил рисовать, но уже с поднятым настроением. Берт всегда мог развеселить его, даже в самые трудные периоды. Набирая цвет на кисть, он краем уха уловил звуки копошение сзади. Это встал Берт. Он вышел вперёд на поляну. — Ты преграждаешь мне дом, — воскликнул Лиам. Берта это ничуть не смутило. Он отряхнул одежду и поправил воротник. Убедившись, что Лиам внимательно за ним наблюдает, начал своё представление: — На днях я выпивал в таверне. Сидел себе, одинокий, раздумывал о жизни, и вдруг, в другом конце бара, увидел такую сцену: мужчина приставал к женщине, оба были подвыпившие, но я ясно видел, что она была против, — Берт размахивал руками, корчил гримасы и старательно отыгрывал каждого персонажа. — Ишь, захотел он осквернить своими грязными руками сидевшую там дамочку. Благо, что я оказался рядом! — Дай угадаю: ты, как благородный рыцарь, спас юную леди, и она упала в твои объятия, — Лиам задорно рассмеялся. — Не знаю, откуда тебе это известно, но так всё и было! — сказал он, резко развернувшись и картинно вскинув руку к груди, словно герой из романов. Кивнул сам себе, самодовольно улыбаясь. — Сижу я, значит, и вдруг вижу — бедняжка в опасности. Не думая ни о чём, пошёл её спасать! Подскакиваю, бегу в другой конец, схватил пьяницу за шкирку и выволок его подальше. И десяти секунд не прошло, как я смог его усмирить, — Берт гордо задрал подбородок. Лиам уже не сдерживал смеха. Смеялся во весь голос. Уж слишком Берт переигрывал, размахивая руками и ногами, прыгая с места на место. Лиам даже отодвинул холст подальше, чтобы ничего не пропустить. — И чем же всё закончилось? Берт немного стушевался и, нехотя, произнёс: — Конечно, не прям, как в сказках — дама не упала в мои объятья. Но, всё же, вполне неплохо… Лиам поднял бровь, настойчиво глядя на Берта в ожидании продолжения. — Ладно, — сдался Берт, — там началась настоящая потасовка. Мне пришлось ретироваться, ну или трусливо сбежать, как кричал мне в след хозяин таверны. Лиам не смог сдержаться. Задыхаясь от смеха, он вдруг упал на мягкую траву, распластался на ней, держась за живот, и пару минут не мог остановиться смеяться. — Ну всё, прекращай! — сказал Берт, плюхнувшись рядом и обижено толкнув ногой друга в бок. — Я всё равно герой. — Ещё какой! Дама твоего сердца точно оценила твой героический побег, — ответил Лиам, поднимаясь на локтях, а улыбка, нисходящая с его губ, сопровождалась задержанным взглядом, блестевшим от веселья. — Иди ты, — Берт кинул в Лиама небольшой камень. Легко хохотнул, наслаждаясь моментом. Он так редко видел, как Лиам смеялся от всей души, что был готов каждый день устраивать ему подобные сценки. Отдохнув вдоволь, Лиам продолжил работать, медленно выводя веточки. Берт подглядывал за работой сзади, анализируя все ошибки. Не удержался от едкого замечания — на что получил в ответ колкий взгляд. Подсел ближе, садясь в начальную позу. Смеяться над ошибками не хотелось, только поправить, вместе с тем поглаживая чужое бедро. Он окунул вторую кисточку в воду, убрал излишки и намешал нужный цвет, в то время как Лиам молча наблюдал за отточенными годами действиями. То, чего Берт уже не замечал, повторяя тысячу раз одно и то же. Берт изредка что-то возмущённо бормотал себе под нос. Исправляя очередные недочёты на работе, он столкнулся с преградой в виде чужой руки. — Ты мешаешь, — возмутился, раздражённо выдыхая. Не замечая злого взгляда, направленного в свою сторону, продолжил выводить ровную линию. Лиам обиженно хмыкнул, откладывая кисть и отворачиваясь в другой бок. Уже десять минут Берт неустанно критиковал его. Это нервировало. — Ну что опять? — раздался тихий голос за спиной. Берт наконец заметил парня, настроение которого изменилось в миг. — Раз мешаю, то чего пригласил к себе? — спросил Лиам, развернувшись к парню, и, глядя в его глаза, продолжил гневную тираду: — Знал ведь, что я плохо рисую. Поиздеваться захотел? Я же не приглашаю тебя покататься на лошадях, чтобы потом возмущаться, почему ты такой медленный, как старый неповоротливый конь! Чужой палец прижался к губам, прерывая ругань. — Тише, ты чего так разорался? Лиам отвернулся, попутно скидывая чужую руку. Тяжёлый вздох раздался сзади, и, не говоря ни слова, Берт обнял Лиама, мягко прижимаясь к его спине. Склонив голову, он устроился на чужом плече. — Не злись, я не специально, — тихо раздалось у самого ушка. — Пусть сожрут меня гарпии, если я вру. Я просто хочу помочь, чтобы результат тебя удовлетворил. Берт медленно раскачивал их, стараясь успокоить друга. Прощенье не заставило себя долго ждать. Лиам смутился, отворачиваясь в противоположную сторону. — Правда? — Правда. Лиам обернулся, прижимаясь спиной ближе. Губы тронула мягкая, едва заметная улыбка. Его пальцы невесомо скользнули по тыльной стороне руки художника, а сердце трепетало в груди. — К слову, я не последний человек в верховой езде, — посмеиваясь, шепнул Берт. Лиам толкнул друга локтем под ребро и, вывернувшись из объятий, взял кисть. Хитро взглянув на Берта, он набрал немного краски и, с притворной невинностью, мазнул кистью по его щеке, оставляя яркий синий след. Берт в ответ покачал головой, окунул палец в краску и оставил отпечаток на лбу парня. Лиам, смеясь, пытался избежать всех последующих мазков. На улице темнело. Через часа два будет стоять непроглядная тьма. Парням стоит поспешить домой, ведь ночью в лесе, по слухам, просыпаются страшные чудовища. Но, кажется, им плевать. Они, веселясь, совсем не смотрят вокруг. В последующее время Берт старался сам не лезть, только указывать и помогать, накрывая чужую руку своей. Нежно касался плеч, убирал прядки мягких волосы, чтобы они не запачкались. Шептал на ушко, наслаждаясь чужой реакцией. Порой Лиам из-за стеснения совсем переставал слушать, и тогда Берт ругал его. А когда последний штрих был нанесён, Берт поцеловал того в висок, хваля за проделанную работу. И не стоит упоминать, как же билось в ответ сердце Лиама.