Гримм-хаус

Сайлес Гримм напряженно смотрел на доставленную ему посылку. В кофейных зернах, которые заполняли красивую квадратную коробку бордового цвета с золотистой окантовкой, скрывался не самый приятный, но и не худший сюрприз, который доводилось видеть детективу. Четыре пальца. Каждый с разных рук. Один мужской, толстый и мясистый, с коротким, плоским ногтем, второй женский, тонкий и хрупкий, с испорченным горчичным маникюром, и два детских, один из которых совсем крохотный. Сайлес гипнотизировал их желтыми глазами. Он уже отправил младшего сына к инспектору полиции Уайльду. Если пропала целая семья, они должны знать. Саму посылку принесла ему Бэтти, старенькая, служившая роду Гриммов уже несколько веков, горничная. Привыкшая подмечать детали, она несколько раз спокойно повторила хозяину дома, что пошла открывать дверь, как только услышала, что в нее постучали, но вместо гостя обнаружила лишь черную коробку на пороге, адресованную господину Сайлесу Гримму. И никаких сверхъестественных следов. Сайлес и сам не чувствовал их. Посылка была абсолютно чиста, словно кто-то нарочно держал ее подальше от любых потусторонних существ, которые составляли добрую половину населения. Каковы шансы, что на ней не осталось бы хотя бы намека на шлейф чужих темных сил?.. В любом случае, судя по отсутствию паранормального амбре, монстр, отрубивший пальцы четверым людям, сам являлся человеком. Его посылка словно насмешка. И, что самое неприятное, Сайлес прекрасно понимал ее смысл. «Найти смерть легко, а вот по силам ли тебе найти жизнь?». Гримм отыскал бы злодея, держащим целую семью в заточении, с легкостью, но детективу не хотелось выть. Темная сущность упорно молчала внутри, и это молчание означало, что похищенных людей не собирались убивать. Несмотря на тонкий запах отчаяния и мучений, что смешивались со сладкими нотами ужаса, пальцы, разложенные на столе по размеру, пахли теплотой бьющихся сердец, которым предстоит жить еще очень долгое время. Жить и страдать. Сайлес Гримм невесело усмехнулся. Морщины засели глубокими рубцами на словно стянутой, черноватой коже. Желтизна радужек, в которых скрывался узкий ромбовидный зрачок, поблескивала расплавленным золотом раздражения. Смертный вздумал бросить ему вызов. И Гримм не мог позволить себе отказаться. Даже несмотря на то, что почти отошел от дел, оставаясь лишь дирижером действий своих старших детей. *** «По следам вашей смерти» гласило кредо старого особняка готического стиля, выгравированное на табличке под названием «Гримм-хаус». Гримм-хаус был основан в 1872 году Аластаром Гриммом, и изначально представлял из себя независимых экспертов по поиску трупов пропавших или недавно убитых людей. Еще ни разу его ищейки не проигрывали в борьбе с существами более темными, чем их бездушная натура. Каждая отнятая жизнь была отслежена темными гончими по свежим следам своей смерти. Иногда гончим удавалось отыскать и преступников, по налипшим к ним остаткам теплого, но быстро угасающего запаха отобранной жизни. Гриммы не могли предотвратить смерть. Но могли наказать тех, кто ее принес. Или же отыскать тех, кто ей подвергся, пока шлейф холода не исчез. Демоны рода Гримм знали, когда наступит смерть. Чувствовали всем нутром едва уловимый, холодный и землистый запах от тех, кто в скором времени перейдет на другую сторону. Этот аромат манил и звал, его хотелось преследовать, поймать, чтобы вдохнуть полной грудью, выпустив первородные инстинкты. И чем ближе время смерти, тем острее становится запах, пока не достигает своего пика, который и вызывает в темных гончих желание выть. Но Гриммы понятия не имели, когда закончатся страдания. Они никогда не брались за дела, что находились вне компетенции своего мрачного умения. Темные гончие, бегущие по следам свежей смерти. Злое знамение для любого существа, которое увидит их в первозданном образе. Гримм — символ неминуемой смерти. Их не любили и боялись, пока Аластар не начал обращать свое проклятье в незаменимый талант, что до сих пор пугал, но также вызывал терпимость у людей, свыкнувшихся с мыслью о смерти как неоспоримым фактом в жизни каждого существа. Так Аластар Гримм вернул свой демонический род в общество. И чем быстрее развивались технологии и правосудие, тем ценнее становились услуги Гримм-хауса. — Ублюдок, — выплюнул инспектор, как только заметил на столе кроме пальцев взрослых, детские. Изрядно лысеющий мужчина средних лет, хотя овальную залысину на макушке с легкостью компенсировали пышные каштановые усы, в ярости сжимал мощные кулаки. Его квадратное лицо покраснело от злости. Сайлес был солидарен с его чувствами. Взрослых людей жаль меньше, потому что у них больший шанс выживания. Они вполне способны постоять за себя, а вот дети… их смерть даже ощущалась иначе. Запах настолько горький и опустошающий, что выжигал холодным огнем легкие. Слишком много надежд лопались вместе с жизнью, слишком чистые души, слишком легкие мишени. Человеческие дети самые беззащитные. Никаких дополнительных сил, в то время как двухлетний, самый младший внук Сайлеса, уже умел отпугивать окружающих своими гончими, и их смятение всегда передавалось гончим отца.   — Это все ради спектакля, — сурово обронил Сайлес. Его голос скрежетал, звуча скрипяще, словно металлический лязг, — ради вызова. Их не собираются убивать. Их используют, чтобы доказать некомпетентность Гримм-хауса. — Целую семью похитили и лишили пальцев, чтобы доказать некомпетентность? — тихо рыкнул Уайльд, — не припомню, чтобы подобное происходило с баньши Эльфледой и баньши Вирджинией. Ты нажил себе врагов, Сайлес, и теперь страдают ни в чем неповинные люди. Сайлес чуть отвернул голову, чтобы спрятать раздраженный блеск в глазах, стоило прилетевшему сюда со скоростью света инспектору упомянуть древний род одиноких фей, души погибших плакальщиц. Они никогда не держались семьями, жили обособлено и обычно не сотрудничали с полицией, предпочитая лить слезы по увиденным сценам смерти людей вокруг себя. Но помощь их бесценна, и ценилась куда выше, чем мрачная особенность демонов рода Гримм. Если Гриммы преследуют смерть, то баньши видят ее. Они способны предсказать скорую смерть в мельчайших подробностях, но, что самое главное, в их руках власть изменить судьбу, которой они не пользуются по причине своей депрессионной натуры. Они неохотно делятся информацией, но щедрое вознаграждение развязывают языки таким, как Эльфледа или Вирджиния. С обеими Сайлес имел несчастье пересечься и обе ему не понравились. И дело далеко не в их росте, бледности и вечно красных от слез глаз: гончие Гриммов становились ненужными, когда одна из баньши соглашалась помочь. Их всегда приглашали первыми. И Сайлес, унаследовавший от Аластара невыгодную черту гордыни, едва подавлял зависть, что порождала более отвратительное чувство: злую радость, что даже если позвать на помощь баньши, они так же не смогут увидеть смерть, потому что семью не собирались убивать. — Мы теряем время, — с нажимом заметил Сайлес. Он сосредоточил свой взгляд на лампе за окном, под лучом света которого особенно мистично выделялась пелена дождя. Демонам всегда приходится сдерживать свои темные сущности в узде, когда они контактируют с людьми слишком близко. Будь Сайлес в одиночестве, он бы смог справиться со своими недостатками гораздо быстрее. — Я собираюсь делать свою работу. А ты подумай над тем, почему эта чертова коробка оказалась на твоем столе.   Сайлес только поджал губы. Он не мог вспомнить, когда в последний раз покидал Гримм-хаус полноценно, и понятия не имел, где успел нажить неприятелей. *** Сайлес отправил с Уайльдом Илону, свою старшую дочь. Она и держала его в курсе, благодаря прочной связи их гончих. Сам Сайлес редко покидал кабинет, позволяя детям решать большую часть дел, постепенно подготавливая их как преемников. Семья Браунов только недавно переехала в город, поэтому никто не заметил, что дверь их дома была приоткрыта, и от него не исходило ни единого звука. Сайлес не участвовал в обыске, но констебли-вервольфы доложили Уайльду, что в доме не обнаружено ничего сверхъестественного, ни единого отпечатка тьмы или даже человеческого пальца: все выглядело так, будто Брауны попросту испарились в воздухе. Постели заправлены, дома убрано и чисто настолько, словно порядок наводили нарочно. Выглядело слишком идеально. Соседи ничего не слышали. Ничего не видели кроме того, что вечером Брауны сели в машину и уехали в сторону центра. Уайльд с Илоной носились по всему городу, хватаясь за зацепки, преследуя одну подсказку за другой. Им удалось отследить машину, что оказалась брошена в лесу на другом конце города. Лес уже прочесывался отрядом К-9 и опытными вервольфами, внимание всех служб было приковано к чаще, в то время как в Сайлесе росло все больше подозрений. Уайльд прав. У Сайлеса появились враги. Иначе открытка, подписанная дрожащей детской рукой на имя старшего Гримма, была бы адресована всему Гримм-хаусу. Почерк принадлежал пропавшему ребенку, Энтони, старшему сыну Браунов. Но Гримм не мог припомнить ни одного имени, ни одного лица, которое смотрело бы на него с ненавистью. В конце концов, он сотрудничал только с полицией и искал мертвых, а не живых. В свое время на него смотрели много отчаянных глаз, частных клиентов, которые просили его найти хотя бы тела своих исчезнувших близких. Многим приходилось отказывать, слишком старые смерти. Сайлес вздрогнул, ощутив знакомый, но слишком острый запах горького холода. Легкие покрылись изморозью, насколько ярким он оказался, заставив лицо Гримма исказиться в отчаянии, когда он перевел взгляд на самый маленький палец, от которого исходил аромат скорой смерти. Преступник сам оставил в его руках главную подсказку. Сайлесь заскрежетал зубами. Как бы ему не хотелось спасти младшего ребенка, сердце которого не выдерживало, сейчас его рвущаяся жизнь стала единственной зацепкой узнать, где находится вся семья. Он откинулся на мягкую спинку кожаного кресла. Все мышцы старого тела напряглись, лоб покрылся испариной, и спустя несколько секунд от плотной кожи начал исходить черный пар. Он отслаивался от его тела, комкался, словно прилипал друг к другу, превращаясь в сгустки тьмы, что разбредались по кабинету, постепенно обретая форму. Пусть размытую, но вполне четкую. Семь гончих, сотканных из темных сил Сайлеса, осторожно принюхивались, нетерпеливо переступая лапами, и при каждом их резком движении верхний слой тьмы немного рассеивался, будто не успевая за хозяином. Она исходила от их тел, как пар при дыхании на морозе. Сайлес закатил глаза, только желтые белки смотрели в потолок, и все темные образы гончих рванули в разные стороны, с легкостью проходя сквозь стены, повинуясь мысленным приказам своего хозяина. Они выскочили из Гримм-хауса, каждая в своем направлении, набирая скорость, оставляя за собой быстро рассеивающийся демонический след. Теперь Сайлес одновременно находился в восьми телах. Он смотрел глазами гончих, улавливал ночные запахи, что жадно вдыхали его порождения, чувствовал рыхлую землю и влажную после дождя брусчатку под мощными лапами. Он искал вместе с ними, деля сознание, что уже неспешно крошилось от того, как часто он применял подобный метод поисков. Как только одна из гончих возьмет след, он сольет их разум вместе. Очутится в ее теле, наполняя ее настоящими силами, делая оболочку из тьмы реальной и плотной, перевоплощаясь в свое истинное обличие. *** Сайлес стоял в подворотне в виде темной гончей, перед маленьким безжизненным свертком. Его вой по ушедшей светлой душе отливала всеми оттенками скорби. Он не спешил, потому что убийца находился здесь же, забившийся в угол подворотни, дрожащий от одного только вида пришедшего по следу смерти демона. — Я не хотел, — лепетал он, — она… она заставила меня! Заставила! Темное тело гончей начало медленно вытягиваться. Тьма сгущалась, всасываясь внутрь, делая кожу Сайлеса плотной и грубой, стягивая ее, надежно пряча за толстой коркой потусторонние силы. Единственным желанием Гримма было убить мерзавца. Впиться в пахнущую теплом шею клыками, разрывая артерии, окропляя кирпичные стены тупика кровью. Но он должен был узнать правду. Наказать всех, кто выманил его из Гримм-хауса настолько подлым способом. А он не сомневался, что являлся изначальной целью преступника. Не когда все силы находились в совершенно другой части города. Все поиски в лесу служили только отводом внимания. Именно поэтому Сайлес не предупредил Илону, поэтому собирался разобраться во всем самостоятельно. — Ты послал коробку? — заскрежетал своим металлическим голосом Сайлес, подойдя к вжавшемуся во влажную стену мужчине, что прятал лицо в руках. — Она… она сказала… — Кто «она»? — рыкнул Сайлес, вцепившись в грудки старой, изношенной парки, и подняв убийцу перед собой, хорошенько встряхнув. На него затравленно смотрел молодой мужчина. Лицо бледное, искаженное от ужаса. Ярко выраженные скулы и впалые щеки выдавали следы истощения. Как такой дохляк справился с целой семьей, не оставив следов и не прибегая к потусторонним силам? — Она сказала, что так я спасу ее, — всхлипнул он, а затем его сдавленный шепот ускорился, он начал говорить лихорадочно, словно безумец, — она сказала, что я смогу исцелить ее. Она… она обещала мне. Его глаза, секунду назад влажные от слез, теперь маниакально блестели и смотрели куда-то мимо Сайлеса. На дрожащих ранее губах расплылась заветная улыбка, и мужчина рассмеялся. — Ты здесь! Здесь! Я сделал все, как ты сказала, я… Сайлес с силой откинул его в сторону, не обращая внимания на треск черепа от удара с кирпичной стеной, и резко обернулся. В выходе из подворотни, прямо под уличным фонарем, возвышалась тощая, высокая баньши с россыпью кудрявых, рыжих волос. — Ты, — Гримм старший оскалился. Вирджиния только наклонила голову, задумчиво рассматривая Сайлеса своими опухшими, раскрасневшимися от слез глазами. Но вместо того, чтобы наброситься на нее, Сайлес сделал шаг назад, только сейчас осознавая, что от баньши не веет никаким потусторонним ароматом. Словно ее не существует вовсе. — Не можешь почувствовать меня? — голос ее, тихий и нежный, немного хриплый от надрывного плача, которым она провожает видения смерти других существ, понимающим туманом стелился по земле, вызывая в детективе дрожь, которую ему с трудом удалось унять. Что-то странное происходило с ним. Отсутствие запаха баньши, ее взгляд, что пробирался под толстую кожу и прожигая внутренности, словно она знала что-то, что неизвестно самому Сайлесу. Что-то важное. Необходимое. Но Гримм сделал над собой усилие, снова взяв себя в руки. Он вспомнил про сверток, жертву, чья смерть висела на существе напротив него, и ярость наполнила его силами. — На этот раз ты превзошла все мои ожидания, — Сайлес криво усмехнулся. — Науськать человека на такие зверства, только чтобы унизить меня — браво. — Унизить тебя? — Вирджиния грустно покачала головой, — если бы, Сайлес. Спокойствие и уверенность в ее тихом голосе выбивали почву из-под ног. Гримм нахмурился, не понимая, почему вместо прежней ярости, что затухала сразу, стоило голосу Вирджинии коснуться ушей, он испытывал только желание убежать. — Тогда что ты хочешь? Баньши сделала несколько шагов вперед, остановившись возле свертка, отчего Сайлес дернулся, но остался на месте. Он наблюдал, как она грациозно нагибается, ласково подбирая маленькое тело, как прижимает к груди и нежно баюкает, словно уверена, что ребенок слышит ее. — Недавно я плакала несколько дней подряд. Я видела шесть смертей и кровь на своих руках. Оправданные смерти, Сайлес, но не менее грустные. Малышка Агата должна была умереть от пневмонии в следующем году. Уверяю тебя, ее смерть сегодня была очень быстрой. — А что насчет пальца? Его этот ублюдок отрубил так же быстро? И где остальные члены семьи Браунов? — голос детектива звучал сдавленно. Он знал о законах баньши. Знал о том, что они считали смерть чем-то сокровенным и очень горьким, но не чурались менять их судьбу, если причиной служила не менее важная цель. Баньши не ответила на его вопрос. Вместо этого она подошла еще ближе, заставив Сайлеса напрячься настолько, что его тьма взволновано заползала под кожей. — Ты еще чувствуешь запах смерти, Сайлес? Вирджиния смотрела на него большими, изумрудными глазами, цвет которых не портили даже опухшие веки. Ее взгляд гипнотизировал, по-странному манил, хотя Сайлес старался оставаться полностью сфокусированным на своем деле. Он понятия не имел, почему его тело реагировало подобным образом на одно из самых ненавистных ему существ, но еще больше его волновало, как медленно ускользала важность его дела. Сайлес прикрыл глаза и вдохнул воздух полной грудью. Смерть Агаты уже успела выветриться, а мужчина, которого он бросил в стену, проломив череп… Гримм распахнул глаза в неверии. Рот его приоткрылся, он обернулся на бездыханное тело и осознание прошибло его, как удар током. — Маркус мертв. Но ты не чувствуешь холода, верно? Ты прятался в своем особняке, потому что знал, что силы изменяют тебе. Но не понимал, что происходит. Отрицал. Бедный. Единственная смерть, которую Гриммы не могут почувствовать — своя собственная, — мягко улыбнулась Вирджиния, становясь вплотную к нему. Все похолодело в душе Сайлеса. Ночной воздух потускнел, как и мир вокруг. Темные гончие тихо взвыли внутри, наконец принимая правду. — Ты использовала человека, чтобы он… — Сайлес сглотнул. — Помог мне сохранить чистоту моей сути, — тонкие брови Вирджинии сдвинулись к переносице, словно она готова была заплакать, — а я уберегу его маленькую сестренку от страшной участи. Это равноценный обмен. — Ты сказала… шесть смертей, — тихо проговорил Сайлес. Он насчитал только три. Агата, ее убийца и… он сам. — Они все мертвы, Сайлес. Их лишали жизней поочередно, потому что они служили доказательством твоей старости. Ты не отозвался на смерть старших Браунов, и даже маленького Энтони твои гончие упустили. Только чистота Агаты заставила тебя выйти из своего убежища. Сегодня был твой последний вой. Гриммы не умирают. Их невозможно убить, они не способны на самоубийство. Гриммы уходят. Рассеиваются в темноте, как только осознают собственную ненужность, когда понимают, что их существование не оправдывается. Их силы возвращаются в семью, наполняя будущие поколения мрачным даром темных гончих. Самое тяжелое — понять, что пришло время и перестать лгать себе. И баньши стала его откровением, поэтому он и не ощущал ее потустороннего следа. Смерть невозможно унюхать или увидеть раньше времени, она всегда приходит неожиданно. Сайлес прикрыл глаза, чувствуя, каким невесомым становится тело, как легчает на душе, и как силы медленно ускользают из сознания, тают вместе со стянутой коркой плотной кожи. И только тихий голос продолжал звучать, баюкая старого Гримма своей грустной нежностью. — Они знали, на что шли. Они переродятся и проживут красивую жизнь. Твои дети принесут только гордость Гримм-хаусу. Твой уход станет их началом. Таков обмен со смертью, мой друг.