Ловушка для сердца

Волны медленно текли, отражая сомнения в душе Скорпиона. Волны шипели, расплавлялись, перетекали одна в другую. Лавовое озеро бурлило, словно горячие источники. Скорпион сжимал в кулаке камень. Алый, в форме сердца. Способный вызвать любые чувства у того, кого подчинит себе. Камень обжигал ладонь, обжигал мысли, и призрак не мог думать ни о чем другом. Этот камень. Он даст ему то, что нужно — что делает его таким живым впервые за долгие годы, что успокаивает его душу. Куай Лян. Саб-Зиро. Когда все стало таким сложным? Разве думал он, что имя воина Лин Куэй будет вызывать трепет в его душе? Что брат Би-Хана станет тем, кто ему дорог? Ханзо — полный дурак. Он не сомневался в этом. Из всего, что могло произойти с ним, это было самым глупым, нелепым. Он с самого начала знал, знал, но все равно привязался, стал зависимым. Это жалко. Бессмысленно. Он не заметил, как увяз, словно насекомое в янтаре. Кажется, что все по-прежнему, но конечности сковывает, обволакивает мягкая ловушка смерти. Нечем дышать в вязком меду. Ложное тепло, ложная доброта. Почему он начал цепляться за них так отчаянно, будто это что-то настоящее? Какой же он глупец. Это началось не сразу, постепенно, совершенно незаметно. Но однозначно Саб-Зиро стал катализатором. Ханзо начал замечать нечто… странное. Забота о его ранах. Защита в бою, целеустремленная, тщательная, будто он что-то важное, будто он не бессмертный призрак мести. Будто он человек. Затем эмпатия. Пугающая, аномальная. — Ты устал, иди отдохни. — Я посторожу. — Я позабочусь о тебе. Как Саб-Зиро чувствовал его? Как у него это получалось, если он был лишь оболочкой с пустым разумом, марионеткой колдуна? В его глазах отражалось ничто, словно кукла, не человек больше, не яростный воин. Смотреть на это было жутко, неправильно. Не смотреть Ханзо тоже не мог. Скорпион был в ярости. Он угрожал, отталкивал его руки, отказывался от заботы. Но ревенант с поистине пугающим упорством продолжал. Несмотря на все оскорбления, угрозы, злость и отсутствие благодарности. Это сводило с ума. Что за игру он ведет? Чего он хочет? Куан Чи приказал ему это? Ханзо не выдержал тогда, ворвался в тронный зал колдуна, потребовал объяснений. И опешил, увидев его ошеломленный взгляд. — Этого не было в его приказах. Марионетка своевольничает? — глаза Куан Чи потемнели от гнева. Ханзо замер, осознав, что совершил большую ошибку. Крики Куай Ляна причиняли боль, стыд жег сознание, невыносимый, бесполезный. После, когда колдун бросил ему его тело, небрежно, с чувством удовлетворения от хорошо проделанной работы, Ханзо не посмел оставить криоманта на попечение судьбы. Да, ревенант бы не умер. Но он бы мучился, пока не исцелятся все раны. Ханзо не мог этого допустить. Теперь он заботился, ощущая… вину. Если бы он не рассказал Куан Чи, если бы подумал чуть дольше… Дурак, какой же он дурак. Он самоотверженно промывал раны, приносил любую еду, которая могла помочь, заваривал травы, чтобы не дрожали истерзанные мускулы, стащил под предлогом приказа Куан Чи несколько зелий у демонов снабжения. Даже держал за руку, когда Куай Лян выкрикивал имя своего брата в кошмарах. Все это было неправильно. И в то же время правильно, будто иначе он поступить не мог. Когда Куай Ляну стало лучше, Ханзо отстранился. Он ожидал, что криомант теперь будет держаться подальше от него, не проявлять такую заботу. Он ошибался. Криомант упорно продолжал быть рядом, по-прежнему молча заботился, смотрел пустыми глазами. Наконец Ханзо не выдержал, спросил его, спокойно, хоть и сквозь стиснутые зубы, хоть и крепко держа за воротник: — Почему ты это делаешь? Что с тобой не так? На удивление, на этот раз Куай Лян не промолчал. Он взглянул на него пристально, в глубине очей мелькнуло что-то, похожее на вспышку сложных эмоций. — Я раб Куан Чи. Навечно. Я ничего не чувствую. Но моя ненависть к тебе была слишком сильна. Отголоски ее порой колеблются во мне. Я не хочу окончательно потерять себя в равнодушии. В прошлом я заботился о тех, с кем сражаюсь бок о бок. Сейчас я лишь пытаюсь сохранить хоть какой-то осколок того, что было мной. Мне все равно, что случится с тобой. Я делаю это не ради тебя. Ради себя. Скорпион отпустил его, удовлетворенный ответом. Но и странно разочарованный. Возможно, тогда уже ему следовало насторожиться. Но он не придал тому значения. Дурак, какой же он дурак. Он перестал отталкивать Саб-Зиро. Он начал… ждать этого. Прикосновений, заботы, защиты. Это было так странно. Чуждо. Когда в последний раз о нем так заботились? Только когда он еще не был Скорпионом. Когда была жива его жена, его сын улыбался ему, а воины сражались бок о бок. Когда существовал Ширай Рю. Когда он сам был человеком, а не демоном. Теперь же… теперь его только боялись. Низшие демоны, другие люди, враги. Все его боялись. А для Куан Чи он был лишь полезным прислужником, не более. Его не волновало, как Скорпион себя чувствует. Он не пытался заботиться о его ранах. Боги, да представить Куан Чи в роли заботливой сиделки — уже абсурд и вызывает лишь смех. Но смех горький. Ибо Куай Лян за долгие годы оказался единственным, кто отнесся к нему как к человеку. Кому было не все равно. Кто не боялся его. В конце концов, чтобы кого-то ненавидеть, нужно считать этого человека равным себе. Ханзо не мог не поддаться. Ханзо увяз. Он начал чувствовать тепло. Он начал заботиться в ответ. Защищать. Не потому что боялся потерять себя. Он не был скован заклинаниями, в отличие от Куай Ляна. Он служил из чувства долга, добровольно. Он был свободен в своих эмоциях и желаниях. Он хотел позаботиться. Он испытывал благодарность. Он желал большего. Он начал ловить каждый взгляд, обращенный на него. Он стал стремиться услышать его голос. Куай Лян говорил так редко. Но голос его был словно музыкой для его ушей. Что-то в Ханзо отчаянно жаждало услышать его. Будто это отгоняло привычную ярость. Когда приходила пора перевязать раны, Скорпион испытывал странное нетерпение. Там, где прикасался Саб-Зиро, чувствовалась легкость, весна, словно они и не в аду, словно он живой и… влюбленный. Порой он ловил его руку, и Саб-Зиро не отстранялся. Но смотрел всегда со спокойствием, равнодушием, порой обидными для Ханзо, что испытывал трепет от каждого, даже случайного и мимолетного прикосновения. Ханзо тогда не думал много обо всем этом. Просто чувствовал. Просто тянулся все больше. Зависимость появилась незаметно, неосознаваемо. Но теперь ощущалась странная боль, когда Куай Лян отстранялся от него. Когда не прикасался дольше, чем положено. Когда не смотрел на него. Когда по-прежнему говорил, что делает все это лишь по расчету. Ханзо злился. Ханзо не понимал. Что происходит — с ним и вообще? Почему он чувствует себя так? Ведь знал же с самого начала, так почему же сейчас больно? Переломным моментом стал тот день, когда он спас Куай Ляна от нападок низших демонов. Он помнил странный шум во дворе, энтузиазм, не сулящий ничего хорошего. Он направился к источнику свары, раздраженный бессмысленной возней. И замер, ощущая, как в нем поднимается бешенство. Ибо Куай Лян стоял в дальнем углу, в тени, прижимаясь к стене. Он отбивался, но в аду силы криомантов всегда были пониженными, а они недавно вернулись с миссии и не успели полностью восстановиться. Видимо, демоны решили воспользоваться его слабостью. — Чужой! Криомантское отродье! Льду не место в аду! — Думаешь, ты лучше нас? Шипение и ненависть, унизительные тычки, царапины, синяки. Они знали, что нельзя трогать игрушки хозяина, причинять прямой вред. Но и не отыграться не могли. — Уйдите, — слабо шептал он, дрожа, пытаясь создать ледяной барьер. — Не трогайте меня. Но все было тщетно. Ханзо взревел от ярости. Он готов был убить, разорвать на части всех, кто коснулся хоть единого его волоска. Ему было плевать на выговор Куан Чи. Ему было плевать на все, кроме Куай Ляна, сжавшегося, беззащитного, одинокого. Никто из прислужников Куан Чи и не подумал вмешаться. — Вы совсем страх потеряли? — его голос был тихим, на грани шипения от бесконечной ярости, бурлившей в его жилах. Он не помнил, когда в последний раз испытывал такой сильный гнев. Разве что тогда, когда убил брата Саб-Зиро на турнире, мстя за смерть своей семьи. — Скорпион, — один из демонов услужливо поклонился, голос его дрожал от страха. — Мы просто играем, мы не причиняем ему вред. Криомант и не против, да? Куай Лян метнул на него затравленный взгляд. Ханзо стиснул зубы, ощущая, как желание сжечь всех дотла, до единого, только усиливается. — В конце концов, — другой демон подмигнул ему, — он же брат Саб-Зиро, Лин Куэй. Вы же ненавидите его, а мы оказываем вам услугу. После этих слов Ханзо ничто не могло остановить. Он бросился со всей яростью, каким-то первобытным бешенством, сражаясь, как огненный шторм. Его руки дрожали от желания убить. Но он знал, что это бессмысленно — в аду демоны никогда по-настоящему не умирали. — Пощади, пощади, — взмолился один из демонов. — Мы не знали, что он твой, мы больше не будем трогать его. Ханзо сжал кулаки, готовый продолжить. Их жалкие трусливые просьбы не волновали его. Но его руки коснулась ладонь Куай Ляна. Взгляд его просил остановиться. И гнев испарился. — Никогда, — резко произнес он. — Никогда больше не трогайте его. Если хоть кто-то из вас еще раз коснется его, я убью вас всех и буду убивать снова и снова. — Он приблизил свое лицо к демону, просившему о пощаде. — И если вы думаете, что запрет Куан Чи остановит меня… вы глубоко ошибаетесь. Запомни мои слова, — прошипел он в испуганный лик демона. — Запомни хорошо и передай другим. Демон кивнул, не в силах произнести ни слова от всепоглощающего ужаса. Когда Ханзо отпустил его, тот тут же бросился бежать, словно за ним гналась сама смерть. Его товарищи присоединились к нему, несмотря на побитые, обожженные бока. Они остались одни. Лишь адское солнце висело в красном небе, да ветер развевал пыль. Ханзо подошел к Куай Ляну. Его сердце сжималось, отчаянно, болезненно, но это заставляло ощущать его таким живым. Его рука осторожно коснулась щеки криоманта. Ему хотелось стереть страх, успокоить. Он не думал в тот момент о своих действиях, его направляли инстинкты. В глазах Куай Ляна не было привычной пустоты. Что-то теплое отражалось в адском золоте глазниц. Благодарность. И что-то… еще. Интенсивное, сильное. Сердце Ханзо забилось сильнее. Он погладил его по щеке, ощущая, как задыхается от болезненной нежности. Он хотел защитить его. Он готов был разорвать всех, кто причинит ему боль. Куай Лян дрожал под его прикосновениями. Ханзо хотел сказать, что он не позволит никому над ним издеваться, что пока он жив, он будет рад быть страхом для всех, если только это означает, что криоманта никто не тронет. Но он не мог найти подходящих слов. Поэтому он прикасался. Кончики пальцев скользнули к шее, погладили плечи. Пульс криоманта бился так сильно, впервые за столь долгое время. Даже в битвах он всегда был спокойным. Он не мог остановиться, не думая, как это выглядит со стороны, не осознавая, что прикосновения слишком интимные и бессмысленные, это не перевязка ран и даже не похлопывание по плечу. Его пальцы скользнули по ключицам, по рукам, ощущая мускулы. Руки воина, сильные. И в то же время хрупкие сейчас. Холодная кожа успокаивала и одновременно волновала. Яркость эмоций захлестывала с головой. Не только привычная ярость. Что-то большее. Заставлявшее гореть сердце. Необходимое, живительное. Когда готов сжечь себя и весь мир дотла ради него. Он завороженно касался, словно в каком-то трансе, не мог и не желал выйти из наваждения. Его рука коснулась холодных губ криоманта. Желание вспыхнуло в нем, и он почти потянулся к его лицу, но взгляд Саб-Зиро отрезвил его. То, что было, — тепло, эмоции, — исчезло. Вернулась привычная пустота. Он отпрянул, осознав, что криомант не отталкивал его все это время. Он почти испытал отвращение к себе за неуместные прикосновения. Он ничем не лучше тех демонов. Он посмотрел на Куай Ляна с горечью, отчаянием, стыдом. Он не мог больше находиться рядом. Взгляд другого был спокоен, болезненно равнодушен. Лекарство, что причиняет еще большую муку после краткого блаженства и облегчения. Обезболивающее, что хуже самой болезни, ибо побочные эффекты фатальны. — Прости, — прошептал Ханзо. — Я не должен был. Он исчез в вспышке пламени, не в силах смотреть криоманту в глаза. Он ненавидел себя за ощущение пустоты в руках, за желание прикоснуться снова. После этого Куай Лян начал избегать его. Не смотрел, не прикасался, выполнял только те действия, что ему приказали. Сердце Ханзо болело от перемен. Он знал, что виноват сам, что переступил черту. Но отсутствие Саб-Зиро причиняло такую сильную боль. Он не мог оставаться в стороне. Заботился, искал предлоги быть рядом, хотя криомант отталкивал его, был груб, а слова его казались холоднее льда. — Что тебе нужно от меня? — спрашивал он изо дня в день, а Ханзо не мог ответить, не мог перестать. — Я надеюсь, ты не настолько глуп, чтобы привязаться к моим действиям? Мне все равно на тебя. Общие миссии не сближали, хоть они и слаженно сражались против любых опасностей. Ханзо хотел злиться, хотел ненавидеть Саб-Зиро, но он не мог. Словно что-то навсегда сломалось в нем. Он злился только на самого себя. Да, он настолько глуп. Да, он привязался. Он не мог больше остановиться. Не мог вырвать то, что сделало его живым впервые за столько лет. Он не думал больше об осторожности, хотя и раньше особо ее не придерживался, но сейчас стал и вовсе безрассудным. Он сражался, не жалея себя, лишь бы защитить Куай Ляна. И однажды подставился под удар, предназначенный криоманту, ощущая, что на этот раз ранение слишком серьезное. На этот раз он потерял слишком много крови. Он не умрет, конечно же нет, Куан Чи не позволит ему эту роскошь. Но слабость впервые давила на плечи, конечности немели. — Ханзо, — Саб-Зиро бросился к нему, подхватил, не давая упасть. В его обычно пустых глазах отражались сильные эмоции. Скорпион вздрогнул, осознав, что это первый раз, когда Куай Лян назвал его по имени. Он знал его имя. Помнил его. — Ханзо, пожалуйста, держись. Ханзо хотел успокоить его, но не смог. Темнота навалилась на него, и испуганные глаза Куай Ляна стали последним, что он видел. После криомант снова заботился о нем. Самоотверженно, не щадя своих сил. Ханзо в забытьи помнил, как прохладные руки приносили облегчение, отвлекая от боли, от жара воспаления, от пустоты. Большую часть месяца он провел в беспамятстве, но он запомнил, что криомант был единственным, кто выхаживал его. И даже когда он оправился, Саб-Зиро продолжал заботиться, как прежде, защищать самоотверженно в бою, принося облегчение. Хотя Ханзо знал, что это было ложным. Его чувства никогда не будут взаимны. Если бы Куай Лян мог что-то испытывать к нему, то это была бы только ненависть. Камень в форме сердца обжигал руку. Куан Чи дал ему этот камень. За верную службу. — Подчини его себе, — сказал он. — Заставь испытывать то, что ты захочешь. Нет ничего унизительнее для врага, когда он полностью в твоей власти. Нет ничего слаще, когда тот, кто тебя ненавидел, теперь полностью зависит от тебя. Ты заслужил этот подарок, Скорпион. Ты отомстил Би-Хану, а теперь сможешь подчинить его брата. О, в какой ярости он бы был, узнав, что Куай Лян полностью принадлежит тебе. Но он мертв, а Куай Лян жив. И ты можешь заставить испытывать его любые эмоции, любые чувства. Даже любовь. Ханзо ощущал отвращение. Он не мог отказаться от подарка. Это была честь, оказанная ему. Куан Чи никогда не принимал отказов. Артефакт был редким, ценным. Он принял его, но теперь не мог перестать думать о нем. Ему никогда не получить то, чего он так жаждет. Куай Лян никогда не посмотрит на него с нежностью, с теплотой. А этот камень… Он повертел его в руках, красные грани отразили лучи адского солнца и отсвет адских огней. Яркие цвета. Как его любовь к Куай Ляну. Он мог бы получить то, что так хотел. Близость, нежность, тепло. Он вспомнил, как Куай Лян прикоснулся в одной из битв к его плечу. Ободряюще, словно пытаясь показать, что они будут сражаться вместе. Помнил дрожь в его руках, когда они касались шрамов призрака. Отблески тепла, редкие, но драгоценные. Они могли бы стать постоянными. Они могли бы быть счастливы. Ведь Ханзо делал бы все, чтобы Куай Лян был счастлив, проявлял бы максимальную нежность, заботу. Сны встали перед его глазами. Отравляющие несбыточностью, но такие сладкие. Рука криоманта на его щеке. В глазах — желание и нежность, тепло и любовь. Губы тянутся к губам, встречаются на границе между жаром и холодом, расплавляя все в нежности. Он мог бы получить это. Единственный шанс. Больше возможностей не будет. Никогда не будет. Искушение было так сильно. Нужно лишь отдать приказ. Достаточно лишь прошептать: — Скажи, что ты любишь меня. Скажи, что прощаешь меня. Скажи, что заботишься из нежности. Ханзо закрыл глаза, почти готовый отдать этот приказ. Но перед мысленным взором встал Куан Чи. Его жестокость, его насмешки. Его отношение ко всем как к инструментам для выполнения его воли. Его пытки, крики Куай Ляна. Боль самого Скорпиона, когда он подводил мастера, невыносимая, мучительная. Пустые глаза Куай Ляна, когда-то доблестного воина, а теперь пустой оболочки. Его равнодушный взгляд, когда Ханзо прикасался к нему в наваждении. Отвращение хлынуло, выжигая все соблазнительные картины. Это не будет настоящим. Он станет палачом для того, кого полюбил, очередным хозяином. Пустой взгляд так и останется, хотя губы будут произносить ложь о любви. Он в ярости закричал, ощущая, что не может больше. — Я не стану его тюремщиком! Куай Лян не будет моим рабом. Он швырнул камень со всего размаху в лавовое озеро. Лава забурлила сильнее, камень с шипением плавился, исчезая в алых волнах. Огонь утопил артефакт. Скорпиона не волновало, что Куан Чи жестоко накажет его за порчу ценнейшего артефакта. Потому что сейчас он испытывал облегчение. Он не мог держать этот камень у себя, сама мысль о его существовании вызывала тошноту. Пусть Куай Лян никогда не полюбит его. Пусть будет ненавидеть. Его руки тряслись, но сердце горело от любви. — Я не стану еще одним хозяином. Я никогда не причиню ему боль. Он разжал кулаки, прижимая руки к лицу. Посмотрел на бурлившее озеро, испытывая к нему странную благодарность. За то, что уничтожило, помогло. Его чувства навсегда останутся безответными. Но в душе его царила забытая легкость, ощущение правильности принятого решения. Он был свободен хотя бы в этом. И он полностью принимал свой выбор. Он развернулся и ушел, не зная, что глаза Куай Ляна следили за ним — ошеломленные, отражающие столь многое, все, что угодно, кроме пустоты и равнодушия. Криомант сжал руки в кулаки, ощущая дрожь в пальцах, в сердце, давно мертвом, остывшем, но сейчас бьющимся с такой силой, с какой никогда не билось даже при жизни. Он не мог больше отрицать этого. Перед глазами встали воспоминания. Ощущение того, что Ханзо — единственный, кто вызывает хоть какое-то подобие эмоций. Пусть и обжигающих, колючих. Ненависть была столь сильна, что прошла предел, отделяющий жизнь от смерти. Его забота, навязчивая, ненужная, потому что когда-то он заботился о тех, кто рядом. Даже если тот, кто рядом, — Скорпион. Он продолжал, ощущая, что поступает правильно. Эмоции усиливались. И даже жестокая боль от наказания Куан Чи не смогла заставить его отступить. Если это цена за то, чтобы хоть изредка не испытывать равнодушие, то она невысока. Он не ожидал того, что Скорпион потянется к нему в ответ. У Ханзо не было причин заботиться о нем. Скорпион знал, что Куай Лян действует только ради себя. Криомант никогда этого не скрывал. Это начало пугать его. Тёплый взгляд, нежные руки, отсутствие ярости, угроз, насмешек — только спокойствие, даже ласка. Его сердце билось сильнее, все чаще прорываясь сигналами, неровными колебаниями, нарушая прямую линию его безмолвного пассивного равнодушия. Это была ненависть, он знал это. Это была ненависть, сквозь стиснутые зубы говорил он себе, когда Ханзо защитил его от нападок демонов, когда прикасался, а в глазах пылало желание защитить, нежность, пугающая, ненормальная, ее не должно было существовать. Но она существовала — настоящая, искренняя. Дрожь в нем с каждым прикосновением усиливалась. Но что-то щелкнуло как предохранитель. Марионеткам не предназначены сильные эмоции. Пустота вернулась в привычное место. Она навечно поселилась в нем. Куай Лян избегал Ханзо после. Хотел оттолкнуть от себя. Был груб с ним. Но доселе яростный призрак, с которым раньше невозможно было и минуты проговорить без привычных угроз и оскорблений, покорно молчал, опускал голову, следовал за ним, словно стал зависим, словно привязался по-настоящему. Когда Ханзо ранили, почти смертельно, если бы он оставался человеком, то Куай Лян испытывал лишь ужас. Он боялся потерять последнюю нить, удерживающую его от распада личности. Он делал все, чтобы Ханзо стало легче. Он не жалел своих сил. Переломным моментом стало, когда Куай Лян вызвал вьюгу. Будь он человеком, это убило бы его. Он заморозил всех врагов, оставляя лишь ледяную пустыню. Он защитил их с Ханзо, выполнил приказ. Но за это его ждала расплата. Кровь начала замерзать, влага в теле кристаллизоваться. Боль, невыносимая, раздирающая. Криомантия убивала его. Даже несмотря на то, что он больше не был живым. Он не знал, выживет ли, сможет ли Куан Чи восстановить его тело после такого. Но Ханзо подхватил его. В глазах читались боль и страх. — Я помогу тебе. Я знаю, как. Я адский призрак мести, но мой огонь расплавит твой лед, не даст тебе замерзнуть. Куай Лян знал, что Ханзо изучал все слабости криомантов. Иначе бы не телепортировался с его братом в Преисподнюю, чтобы убить наверняка. И теперь он использовал эти знания, чтобы спасти. Его огонь не обжигал. Его огонь проникал в каждую клеточку тела. Аккуратно, бережно, согревая, заставляя боль отступить. Холод, вгрызающийся в плоть, начал отступать. А затем пришел просто холод, обычный, не убивающий. Куай Лян отчаянно цеплялся за источник тепла, за Скорпиона, за того, кого ненавидел. Но сейчас он не мог отстраниться, вжимаясь каждой клеточкой тела в его, ощущая дрожь. Это холод, конечно же, только холод виноват. Они никогда не были прежде так близки. Ханзо растирал его тело, Ханзо снял их доспехи, зная, что на лиги вокруг не осталось ни живой души, а сейчас необходимо было дать максимальный контакт. Его руки ощущались живительными, приносили спасение, долгожданное, желанное. Его сердце билось отчаянно напротив такого же бьющегося сердца — его противоположности, его равного. Это ненависть. Она очень сильна — он пытался слабо напомнить себе, ощущая, как сгорает в тепле, в прикосновениях, в желании никогда не отстраняться. Но если это ненависть, почему она так сладка? Почему больше не обжигает колючим холодом, почему заставляет чувствовать себя так, будто в душе поселилось солнце — мягкое, не опаляющее? Они должны были отстраниться. Куай Лян знал, что опасность отступила. Ханзо спас его. Ханзо согрел его. Но почему тело его не покидала предательская дрожь? Почему он не мог оттолкнуть его? Он чувствовал дыхание другого на своей шее. Чувствовал руки, держащие так крепко и так нежно. Чувствовал, что никогда не ощущал себя таким живым. Это пугало. То, что он устроил, то, что он сделал, запутало его самого. Втянуло Ханзо. Этого всего не должно было быть. Словно клубок Ариадны оказался ловушкой: хотел найти путеводную нить, а оказался связан, опутан теплыми нитями, не в силах выбраться. И опутан вместе с Ханзо. Но голос его все же подчинялся ему. Тело дрожало, руки не были способны оттолкнуть, но голос его был твердым, спокойным. — Достаточно. Отпусти меня. Ханзо освободил его от своих объятий, и Куай Лян встал, но чувства облегчения не возникло. В глазах Ханзо читалась боль. Обреченность. Принятие. Почему, если это ненависть, то ему было так больно от одного лишь этого взгляда? Почему он чувствовал пустоту? Ты забыл поблагодарить, помогла рациональная его часть. Тебе больно, потому что ты испытываешь стыд. Принцип товарищества — не оставаться в долгу. Он опустился на колени, находя облегчение в этой мысли. Положил руку на обнаженное плечо. Посмотрел в глаза. Скажи спасибо. Этого достаточно. Но язык не слушался его. Он погладил Ханзо по плечу, почти нежно. Это просто попытка извиниться. Попытка успокоить. Ничего больше. Он делает это без настоящих чувств. Но почему просветлевший, наполненный теплом взгляд Ханзо заставлял его чувствовать себя так, будто сердце его тает, наполняется нежностью, ответным теплом? Он не знал ответа. Он отстранился первым, почувствовав, что эмоциональная волна, как всегда, схлынула, оставляя лишь пустоту. Оковы его души всегда были сильнее. А теперь сердце билось как бешеное. Словно было наполнено огнём. Он помнил свое отчаяние, даже боль, когда увидел камень в руках Ханзо. Душа его отзывалась, зная, что в этом камне заключена сила, что полностью подчинит его. Он чувствовал обиду, иррациональное ощущение предательства. Он знал эти камни. Порабощающие полностью, превращающие душу человека в воск. Все чувства подвластны хозяину. Неужели Ханзо превратит его в своего раба? Он не мог ничего сделать. Он это знал. Но боль была невыносимой. Неужели Ханзо встанет на путь Куан Чи? Он же… не такой. Почему-то больше всего он переживал не за себя, а за него. Это разрушит Ханзо. Не сделает счастливым. Криомант и так несвободен, и так раб. Но он знал, что решение использовать камень сломает Ханзо. Он этого не хотел. Но и вмешаться не мог. Он ждал. Надеялся. И Ханзо поступил как Ханзо. Швырнул камень в озеро. Ушел, не осквернив свою душу. Куай Лян разжал кулаки. Пустота треснула. Что-то большее, что было сильнее любой магии, сломало апатию, на этот раз навсегда. Его сердце билось ради Ханзо. Он не мог больше этого отрицать. Это давно перестало быть просто расчетом. А может и с самого начала им не было. Он поднес ладони к лицу. Вспомнил глаза Ханзо, его силу и смелость, его человечность. Он позволил правде проникнуть в мысли. Он любил его. Любил так сильно, что больше не мог этого скрывать. Ни от себя самого, ни от Ханзо. Ненависть его была когда-то очень сильна. А теперь оборотная сторона, иная грань горела в нем. Ненависть и любовь всегда идут близко, на острие ножа. Вся его ненависть переплавилась в любовь. А равнодушие не смогло удержать пламя его сердца, которое зажег в нем Ханзо. Он бросил последний взгляд на озеро. Он знал правду. Он был свободен. И теперь он собирался последовать за Ханзо, на этот раз навсегда. Он догнал его, схватил за руку, крепко, не собираясь отпускать больше никогда. Ладонь была горячей, знакомой, родной, как тогда, когда Ханзо спасал его от смерти, от обледенения. — Ты спас меня, — в голосе звучали нежность, тепло, больше не скрываемые, не подавляемые чужим контролем, открытые. — Ты не стал использовать камень. — Ты… знаешь? — глаза Ханзо расширились. Его руки дрожали. — Да, — он сжал его руку, словно давая вечную клятву. Хотя, почему словно? Все было предельно серьезным. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю! Слова легли торжественной тяжестью на свободное, оттаявшее сердце. Он знал, что хочет этого, что готов ко всему, если только это означает, что их судьбы будут связаны, их пути превратятся в один. Он готов был прыгнуть в эту пропасть, чтобы взлететь вместе с тем, кто был его противоположностью, отражением, и в то же время равным. — Ты… неужели это правда? — Ханзо обхватил его щеки, вглядывался в его лицо. Надежда, безумная надежда читалась в его глазах. Но и страх. Страх, что Куан Чи вмешался, заставил его сказать это. Он смотрел пристально, ищуще, но глаза Куай Ляна отражали только искренность и силу, уверенность в своих чувствах, свободу воли. Он снова был тем воином с пламенной душой, хотя и повелевал льдом. Синий свет сиял в них, не золото ада. — Как такое возможно? — Ты освободил меня. Моя ненависть была сильна, но любовь горит еще ярче. Это ты снял оковы, ты заставил почувствовать меня таким живым, — его голос отражал лишь твердость, тепло, бесконечное, всепроникающее, никакой пустоты, никакого бездушия. — Куай Лян, — прошептал Ханзо. Казалось, он не мог найти слов. Он нежно провел ладонью по щеке, пальцы его дрожали. Он жадно смотрел, любуясь силой, свободой другого. Ему так не хватало этого. — Ты удивительный человек… с невероятно сильной душой. Я тоже тебя люблю. Мое сердце навеки принадлежит тебе. — А мое — тебе. Ведь ты его разбудил, — ясно, как лучи солнца. Как рассвет после полярной ночи. Куай Лян прижал его руку ко вновь бьющемуся живому сердцу. И когда их губы встретились в поцелуе, все ощущалось таким ярким, таким правильным, таким живым. Никакие манипуляции, никакое подчинение не смогли бы заменить подлинной свободы истинной любви. Их объятия были крепче любой стали, любого контроля. А в глазах сияла сила любви, разрушающая все барьеры, сметающая все преграды.