Не о чём жалеть

.

.

.

      По зубастым оградам ползут растения. Плиты крошатся в землю и покрываются мхом. Кусты шиповника, посаженные кем-то когда-то, давно потеряли своего садовника, может, и похоронили прямо на этом кладбище. Они одновременно цветут и вянут. Цепляясь за кресты и обелиски, шумит ветер, словно хочет вырвать их с корнем — большой контраст по сравнению с обилием цветов и оглушительных звуков представлений и шоу, от которых быстро начинаешь сходить с ума... Иван не разговаривает сейчас. Вроде бы, в таких местах принято разговаривать, излагать причины визита или рассказывать, что нового. Но разве Ивана это касается? Он сам не знает, для чего пришёл. Наверное, хотелось полностью восстановить хронологию.       — Я думал, что это просто очередная ссора, после которой мы и дальше будем вместе, — вдруг раздаётся позади. Иван поворачивает голову, хотя он узнал шелковистый голос Луки. Выражение лица гимнаста обыкновенно — не горестно и не гневно, просто немного пусто. Его глаза полуприкрыты, все пуговицы застёгнуты, а волосы подвязаны лентой из белого атласа. Он не поясняет ничего дальше, потому что знает, что Иван знает. Раз уж пришёл сюда. Хёнву тоже был воздушным чудом. Чуть-чуть младше Луки, всего на пару лет — они выступали вдвоём. Они придумывали настолько опасные комбинации, что даже Хёна, бесстрашная королева риска, бледнела и сжимала кулаки во время выступлений, хватали руку второго в полёте вместо страховки и, как казалось окружающим, понимали друг друга лучше любого другого дуэта цирка. Их трюки переходили всякую грань. Одного Хёнву ещё можно было убедить одуматься, но если с ним был Лука, труппа готовила за кулисами полотна, чтобы была возможность быстро укрыть разбившееся вдруг тело. Иван в труппе совсем недавно и никогда не видел их на сцене, но Мизи показала ему старые афиши, которые сберегла — эти двое выглядели вместе поразительно идеально.       — Жизнь артиста под куполом коротка априори, да? — спокойно спрашивает Иван, отвернувшись обратно к Хёнву. Серый камень с выбитым курсивным именем и датой. Некому ухаживать за местом покоя гимнаста, потому что Эквилибрий бродячий цирк, и бывает здесь лишь раз в год. Плита покрылась молодым плющом и гниющими листьями — Лука, держащий букет нераспустившихся колокольчиков, безупречный, белый и прекрасный, как первый снег, только теперь уже немного неполноценный и не уравновешенный, совершенно не соотносится с этим видом.       — Да. — Лука кладёт цветы на могилу. Мизи сказала, что никто этого не ожидал — они постоянно ругались втроём, Хёна, Хёнву и Лука, и накануне того выступления тоже поругались. Хёна настаивала, что их программа самоубийственная, что есть разумный предел, после которого техника и умение превращается в риск сам по себе, но у Луки не было понимания этой разумности. Хёна пригрозила перестать разговаривать с ними обоими, если они пойдут на манеж, и Лука, который и сейчас её любит, наверное, знал, что она серьёзно. Он сказал: «Ладно. Последний раз. Мы всё равно не можем просто отменить ключевой номер, который зрители уже оплатили, за пять минут до выхода». Хёнву же… любил их обоих. Но высоту он любил всё же чуточку больше, поэтому пошёл за Лукой. В тот день цирк закрылся, и не работал ещё две недели, а когда открылся, ничего уже не было, как раньше. Иван размышляет о том, чего не застал, что представляло из себя это «раньше»; ему не понять ностальгию Мизи и скрытую грусть Суа, не понять, отчего Тилл затаённо привязан к Луке и хочет его одобрения. Когда-то всё было иначе. Когда-то у Луки была некая… страсть. К цирку, ко всему этому искусству. Он любил выступать.       — Мне так сложно представить тебя в истерике, — делится Иван задумчиво, — зрелище, должно быть, вышло то ещё. Лука морщится:       — Не многие решаются говорить со мной об этом моменте вслух.       — А ты запрещаешь? Невозмутимость. Бесстрашие. Хладнокровие. Никаких эмоций, никаких поломок, вот, чем Лука мучает Тилла. А сам перевернул половину цирка и выл, как бешеный волк, по словам Суа. Целую ночь. Хёна выгнала всех и осталась его унимать, а когда вышла, то руки у неё были разодраны, и плечи в следах от зубов. Для Ивана тайна то, как гибель брата перенесла она сама — не до горя, когда приходится разбираться с психами того из своих близких идиотов, который ещё остался у тебя. Следующие два дня Лука сидел, не двигаясь, ни на что не реагируя и, как казалось окружающим, даже не моргая. А потом… стал таким, как сейчас.       — Ты пользуешься тем, что я хорошо отношусь к тебе? — любопытствует Лука, поймав его взгляд, и не выглядит злым или раздражённым при этом — он действительно даёт Ивану привилегию за сдержанность и талант.       — Я следую правилам, если мне дали о них понять. Если ты не против, значит, я могу спрашивать. Лука закрывает глаза. Проходит несколько мгновений. Порыв ветра разбивает его причёску, унося прочь ленту, которая держала волосы.       — Я запрещаю. Того человека, что был способен на истерики, больше нет. Для тех, кто знал его, он умер. А тебя это вообще не касается. Иван смотрит, как Лука покидает небольшой участок могилы Хёнву и отправляется по тропинке назад. Умер, да...       — И зачем ты забрал его с собой? — вслух размышляет Иван, не глядя на надгробие. — Теперь Тиллу и остальным тяжело иметь с ним дело. Пауза. Лука не оборачивался по пути, а теперь скрылся за заброшенной часовней.       — Да, звучит, как пустяк, — улыбается Иван. — «Тяжело иметь дело»... Ты вот вообще умер. Впрочем, тебе больше не нужно с ним вести никаких дел. Его клык, выдающийся вперёд, слегка надавливает на нижнюю губу. Глупость. Хёнву умер как раз из-за того, что обожал делать своё дело вместе с Лукой.       — Думаю, ты ни о чём не жалеешь, да? — вздыхает Иван. — Знакомые чувства. Через мгновение после этих слов ветка шиповника наклоняется над могилой под ветром, и Иван замечает в шипах ту самую атласную ленту, которая, сбежав, оставила Луку без ухоженного вида минуту назад.       — Хочешь его себе и сейчас? — предполагает Иван задумчиво. — Это эгоистично. Как же Хёна. Могила не отвечает. Иван всё равно забирает ленту у шиповника, хотя это совсем не его дело.

.

.

.