Повешенный

Жан уверен, что это кошмар. Кошмар повторяется снова и снова, бесконечный цикл из тумана, наползающего на Ревашоль, мелкого моросящего дождя и далеких криков голодных чаек. Жан шагает по дороге из потрескавшегося асфальта и почерневшего бетона, за пределами дороги нет ничего, но затылок все равно выжигает чей-то отвратительный взгляд, похожий на скольжение насекомых по мокрой коже. Щелк. Кошмар медленно разрастается, добавляя новые детали. Среди серого и черного мелькают пятна скорченных деревьев, их обнаженные ветви, потеряв солнечный свет и волю к росту, разрастаются вширь, крючковатыми пальцами зачерпывают воздух и безвольно шевелятся на невидимом ветру. Жан пытается не смотреть по сторонам, но во сне его воля такая же хрупкая, как осколок стекла под сапогом солдата, и взгляд все равно расползается влево и вправо. До деревьев еще далеко, Жан идет медленно, стараясь держаться центра оплавленной дороги, однако красные пятна на ветках видны слишком хорошо. Щелк. Это мясо, окровавленное мясо и жилы, изящно растянутые по ветвям вместо сочных зеленых листьев и высохших сосудов под корой. Жан видел, что бывает с людьми после вытащенных из земли бомб Моралинтерна: куски плоти лежат тут и там, ноги и руки часто оказываются отдельно от тела, переломанные кости, выпаленная жаром кровь и страшная смерть, наступающая — если повезет — почти мгновенно. Ломтики плоти, висящие на деревьях, больше похоже на работу мясника, чем на взрыв старой бомбы, они нарезаны четко и ровно, каждый висит точно на своем месте, и после пробуждения Жан почему-то не может отделаться от мысли, что это человеческая плоть. Это мясо человека, которого он хорошо знает. Щелк. Дождь смывает кровь с деревьев, красная вода собирается в ручьи, течет по трещинам в асфальте, наполняя землю долгожданной влагой. Это естественный процесс: что вышло из земли, то в землю и уйдет. Жану не нужно лишний раз беспокоиться, Жан просто идет (во сне ему кажется, что он разучился бояться, но после сна осознание становится многократно сильнее). Плоть на деревьях тускнеет, туман пожирает ее безжалостно и неумолимо. Красное становится серым, жилы срастаются с сухой древесиной, и чайки начинают кричать громче. Щелк. Кошмар повторяется снова и снова, что-то меняется, что-то остается, но дорога не видит конца. Жан шагает по окровавленному асфальту, подошвы его ботинок горят, как у грешника в Аду, и множество мертвых деревьев в конце концов сливаются в одно. Оно похоже на все деревья сразу, которые Жан только видел, и в то же время не похоже ни на одно другое. Дерево вспороло асфальт могучими корнями, раздробило бетон, впитало текущие по трещинам металлические соки, и почки на нем казались крупными, набухшими и живыми. Жан обошел дерево кругом. Щелк. Одна ветвь, особенно крепкая и тяжелая, отстояла от остальных. К ней кто-то привязал веревку, а на конце веревки покачивалось тело. Сколько оно тут висит? Жан видел фиолетовую плоть, тронутую первыми этапами гниения, — ту ее часть, что проступала под рваным тряпьем, когда-то называвшимся одеждой. Глаза мертвеца выкатились наружу, сломанная шея была изогнута под неестественным углом, язык вывалился изо рта, и все члены казались такими же уродливыми и скрюченными как сухие ветки. Жан не чувствовал запаха, но даже так он мог без труда представить, какая вонь стоит вокруг мертвеца. Запах грязи, застарелого алкоголя и въедливой сладковатой гнили, а сверху горячий асфальт, влажность тумана и соль, принесенная морским бризом. Дерево медленно пило из мертвеца соки, и, когда последние комья плоти опадут на землю, набухшие почки, получив достаточно питания, окончательно расцветут. Зеленые листья скроют обрывки истлевающей веревки, а после, высохнув и отжив свое, опадут и они. Жан обернулся, потревоженный чьим-то взглядом. Щелк.