Чертоги

Проблемы, проблемы, проблемы. Стэн настолько плотно вмазан в них, что ему кажется, если он остановится всего на секунду, чтобы поднять голову и выдохнуть — он сможет наблюдать за тем, как его дыхание материализуется, чтобы размазаться о накаленный воздух. Он весьма фантасмагоричен, когда речь заходит о его внутренних переживаниях; его рот неохотно проверчивает формулировки на языке, когда ему хочется высказаться, а жесты рук раз за разом демонстрируют одну и ту же эмоцию, которая одновременно и усталость, и раздражение, и сожаление о далеком и абстрактном. Что касается чертогов разума, которые он взрастил внутри себя, скурпулезно собирая свои мысли в город по кирпичику — ситуация в корне отличается. Стэн выразил всего себя в постройках тамошних зданий, вытащив все папки соображений из архивов и преобразовав их во что-то видимое — почти реальное, чтобы можно было трогать, взаимодействовать, ощущать. Мостом, служащим для перехода в чертоги стал простой триггер — сомкнутые веки и воззванные мысли о локации, с которой он стартует свои прогулки, а то есть центральное здание, напоминающее опустевший торговый центр, в кинотеатр которого он любил ходить в одиночестве в сложные моменты жизни. Для возвращения обратно в материальный мир ему достаточно добраться до лестницы в конце любого коридора в любом здании, пройти пару этажей наверх и отворить люк. Очень удобная система погружения, разработанная, чтобы его могли не отрывать в любой момент от комфортного времяпрепровождения в желании сообщить о чем-то сверхважном вроде идеи, что времени не существует, а вселенная — иллюзия. Кажется, это говорила его уже бывшая подруга-азиатка, с которой он познакомился у пруда, когда она казалась ненавидящей всех вокруг, и решил, что есть нечто чарующее в ее одиночестве. Однако знакомство не выгорело, поскольку Стэн ошибся и пытался в ней видеть то, что сам старательно придумывал — разветвленные грани, образующие неодносложную личность, похожую на него самого. К несчастью, она была обычной непримечательной девушкой, мечтающей быть приглашенной на стремные вечеринки у бассейна, чтобы иметь возможность обсуждать с подругами чьи-то брюки и сандали, но плохо знала английский. Стэн не считает себя готом и не причисляет себя к субкультурам, прославляющим цинизм, и все же особенно плохо переносит общество подобных индивидов, порой находя их присутствие рядом с собой утомительным. Периодически Стэн поднимает темы окружающих в своем мирке чертогов, представляя это как игру в четырехсторонние шахматы, исход которой разрешает все возникшие неурядицы. В реальности ничего не меняется, однако у Стэна остается невероятно приятное чувство, что прилагать усилий, возясь с неприятными типами, больше не нужно. Он проводит игру со своим отцом, сидящим спереди, требующим его участия в своем новом увлечении — рисовании пиксельных иконок NFT. Эдакая коллекция «члены в шляпах», которая не может не уйти за миллионы на онлайн торгах. С тренером бейсбольной команды, сидящим справа, убежденным, что он хоронит свой питчерский потенциал. И Кайлом, выравнивающим свои фигуры слева — что ему нужно вообще понятно меньше всего. Он просто хочет, чтобы Стэн вел себя не так, как он себя ведет, что сложно назвать претензией, но определенно подается как таковая. — Черт возьми, чел! — он слышит голос настоящего Кайла, поднимает голову и ждет дальнейших возмущений, чтобы оценить стоят ли они внимания. — Ты опять это делаешь, опять витаешь где-то вместо того, чтобы ответить на простой вопрос! Надо идти, вздыхает хозяин чертогов, выпуская ферзя из рук и направляется к люку, чтобы вернуться в реальность. Все, что он сегодня хотел, он уже доказал своей партией, и ему неважно, что это было только в его голове. Поднимаясь по лестнице, он размышляет о том, почему до сих пор не позволил себе лифт в собственном воображении. Возможно, все еще не считал, что есть дельные причины спешить, вылезая «на поверхность». Может, потому что ему просто нравятся искусственные сложности. Но Кайл ждет достаточно долго, и каждый раз его терпение слабеет по сравнению с предыдущим. — Извини, — робко бросает Стэн, открывая глаза. Он осматривается, щурясь от яркого света, вспоминая, на каком месте остановился. Бейсбольный матч их школьной команды. Он занимает место в дагауте со стоящим рядом Кайлом, смотрящим осуждающе, пока Джейсон на горке впутан в очень невыгодную дуэль питчера с бэттером другой команды. Стэн смотрит на табло и замечает, что в разгаре уже восьмой иннинг со счетом не в пользу Южного парка. — Второй бол, — равнодушно сообщает голос комментатора. Джейсон тяжело дышит и нервно вытирает лицо предплечьем. Пытаясь собраться, он поднимает мешок с канифолью и перекатывает его в ладони в качестве успокаивающего ритуала. Во время игры в бейсбол любая мелочь способна изменить ход игры, а питчер с потными руками и паникой, отражающейся в каждом движении — явно терпит поражение еще до того, как наступит настоящая развязка. — Так почему ты отказался вернуться на поле? — более спокойно произносит Кайл в сравнении с тем, что слышалось Стэну в чертогах. — Понятное дело, Токен, он ушел, потому что его позвали в группу, но для тебя может не быть более удачного шанса. И я не верю, что какая-то дурацкая ссора с тренером могла... — Третий бол. — Не знаю, Кайл, — честно отвечает Стэн, не выглядя заинтересованным в матче. То, что тренер сходит с ума, наблюдая за тем, как единственная его замена в питчерской роли лажает из-за волнения — совершенно не его вина. Он никогда не горел желанием играть и не несет ответственности за поражение команды. — Серьезно? Ну, о, чел, школа сойдет с ума, если не сумеет защитить кубок. Может, ты все-таки... — Ладно? Я не гонюсь за наградами, это должно было быть просто весело, а не превращаться в гребанный конвейер добытых очков, — вместо «на меня слишком давят все эти надежды» слетает с его губ, когда он встает, чтобы покинуть дагаут. Нет никакого желания наблюдать за тем, как Джейсон позорится. — Четвертый бол! — команда противников суетливо продвигается на еще одну базу, один из игроков успевает вернуться в «дом», вопреки попыткам Южного парка остановить его, что приносит им дополнительное очко. — Добытых очков? О, да ладно, ты вообще не выходишь на биту и играешь в защите! Куда ты уходишь, Стэн? Кайл пытается заставить его выслушать свои надоедливые слова, следуя за ним к выходу со стадиона, будто все еще способен в чем-то убедить. Однако Стэн не хочет давать такого шанса, что бы он ни собрался проповедовать ему весь путь до дома. Поэтому вместо того, чтобы свернуть в сторону раздевалок, намеренно продолжает двигаться прямо — под аркой, желая покинуть территорию стадиона. Кайл очень быстро сдается, теряя лучшего друга из виду, проглядывая несколько направлений, в которых он мог скрыться. А Стэн, довольный тем, что улизнул, переходит дорогу и ищет ближайший вход во дворы жилых домов. Они — всегда про лавочки и растворение в уединении. И он очень рад увидеть детскую площадку, на которой может просидеть остаток чуши, в которой они приняли участие, лишь бы было куда тратить свободное от школы время. Он никогда не хотел выигрывать, никогда не хотел, чтобы весь стадион рукоплескал в его честь, — это все временное, ненастоящее. Кубок переходит по разным школам каждый год, а победители прошлых лет стираются из памяти людей, когда перестают удерживать его. Это не имеет никакого смысла. Стэн уже потратил на бейсбол четыре года своей жизни и не собирается жить, чтобы и дальше оправдывать ожидания каких-то левых людей, которым даже неинтересно, какие финты он провернул, чтобы устоять на ногах. — О, черт, — едва успев занять одну из лавочек, он замечает знакомую фигуру на качелях напротив в метрах двадцати. Хотя, какая из Картмана фигура, так — бесформенная неваляшка без кнопки «стоп», посвящающая все свое время созданию проблем для других самыми изощренными способами. По крайней мере, таким он ему запомнился с последней возмутительной выходки со взломом школьных серверов, подробностями которой Стэну даже лень интересоваться. Все, что ему было известно — все ученики школы, как обычно, ужасно разозлились и пытались добиться его исключения из школы. Но не то чтобы ему было охота принять их сторону, — даже наоборот. Сейчас подойдет, думает Стэн, глядя пристально и придумывая повод, чтобы отказаться от разговора. Это не болезненно, всего лишь отнимет некоторые ресурсы из-за попыток изобразить выражение близкое к раздражению. Ведь Стэну на самом деле плевать, что сделал Картман на фоне того, как много внимания он обычно требует — словно забирается на сцену и в одиночку отыгрывает семь ключевых ролей и пятнадцать второстепенных. Сейчас-сейчас, точно подойдет, у него нет другого выхода, кроме как задеть пространство Стэна, окрасить его в собственный цвет, потому что именно так работают его больные механизмы в голове. Однако Картман будто не собирается ничего предпринимать. Более того, он не кажется тем, кто видит Стэна или хотя бы признает его существование в поле своей видимости. Он сидит, будто каменный, уткнувшись лбом в крепление качели и выглядит несчастным, что не факт — таким его дорисовывает воображение Стэна. Все ясно, он хочет, чтобы подошли к нему. Достаточно умно с его стороны организовать манипуляцию, не делая буквально ничего, но со Стэном такие вещи не прокатывают; он не Кайл, который считает, что любой может стать лучше, если ему протянуть руку помощи. Пусть считает, что его схема или что он там придумал — работает, Стэну совершенно все равно. Он закрывает глаза и перемещается в чертоги, чтобы прогуляться по своему сознанию: закончить шахматную партию, заткнув идиотский рот тренера и умерив любопытство надоедливого лучшего друга. Каждый раз, когда он возвращается, первым делом подмечает, что возведенный мир остается, каким он его оставил в последний раз, словно место в его голове — реально. Другим людям оно бы вряд ли понравилось из-за своего мрачного вида: улицы и здания, погруженные в темноту, освещаемые лишь крупицами серого слабого света, словно единственная его функция — показывать очертания предметов, создавая различия между деталями. Цвета Стэн считает лишними, он не замечает их даже наяву, поэтому ему удивительно комфортно в черноте и серости пространства чертогов. Созданные образы знакомых даже не шелохнулись в его отсутствие, а расположение фигур на доске осталось прежним. Его проекция стабильна и все еще не умеет жить собственной жизнью, другого он не ждал, но каждый раз отмечал это как приятную мелочь. Запрыгивая на свой стул, Стэн объявляет продолжение игры, и ее исход заботит его гораздо больше, чем очередная попытка школы защитить чертов кубок. — Был твой ход, пап, рассказывай, что тебя волнует. — Я знаю, что NFT — это потеря времени и разочарование для всей семьи, но, сынок, я не могу преодолеть тягу к воплощению своих сверхценных идей! Я идиот! — он ходит офицером, подготавливая почву для ловушки то ли для Кайла, то ли для тренера. — Я тебя прощаю, пап, я знаю, что ты идиот, — вздыхает Стэн, предполагая, что следующий ход принадлежит тренеру. — А еще я советую тебе поговорить с сыном Лиэн, с парнем что-то не так. — Что ты сказал? — Стэн задумчиво хмурит брови. Он знает, что проекции говорят исключительно его мыслями, но не может осознать момент, в который мог подумать о такой глупости. — Кубок ты не защитил, потому что я слишком на тебя полагался, одновременно обесценивая на фоне других игроков, и отыгрывался из-за собственных неудач в молодости, но лучше правда поговори с ним, — произносит тренер, активно кивая, и делает очень нелогичный ход, при котором ставит под угрозу ценную фигуру — Кайл может его атаковать следующим ходом и лишить преимуществ. — Я не хочу ни с кем разговаривать. Прекратите это. — Действительно, Стэн, я верю в то, что любой человек должен идти в сторону развития, нудные слова, треп о том, что каждый может исправиться, — Кайл не атакует тренера, передвигая своего коня так, чтобы для тренера и его отца освободился путь к незащищенному ферзю Стэна. Это была скоординированная атака, нацеленная на него. — И ты не можешь игнорировать его. — Шах и мат, сынок. — От него одни проблемы, почему я должен ввязываться в это вместо того, чтобы просто быть здесь и чувствовать себя спокойно? — Потому что ты добрый, Стэн. Не станешь же ты вести себя как циничная сволочь, когда у кого-то проблемы. — Черт возьми, да сейчас я поговорю с ним, че вы заладили, в самом деле, — он вспоминает о том, что когда-то придумывал карикатурную версию своего одноклассника и вполне может провести разговор прямо в своем сознании, но что-то говорит о том, что это будет даже противнее, чем если он подойдет к нему в реальной жизни. Карикатура Картмана отказывалась подчиняться ему даже в собственной голове. Согласно каноничным настройкам, совершая непредсказуемые и часто раздражающие поступки. И, честно, Стэн бы уже давно избавился от него, но понятия не имел как. Коридор, лестница, люк, Стэн покидает привычную черноту, чтобы столкнуться со своей убогой совестью. После первого же оскорбления от Картмана, она сможет оставить его в покое на ближайшие лет пять, пока он снова не забудет, как противно дышать с ним одним воздухом. Преодолевая расстояние между ними, Стэн старается смотреть куда-то мимо жиртреста и замечает компанию из трех человек, безмятежно ступающую на территорию площадки. Он закатывает глаза и вынуждает себя остановиться перед качелями. — Слушай, — особо не раздумывая над словами, тоном и уровнем напускной усталости, которую вкладывает в каждый свой жест, хмыкает он. — Наверное, ты думаешь, что все вокруг козлы, и в этом ты даже прав. Картман поднимает голову и смотрит на него. Это единственное, чем он реагирует — нет признаков раздражения, безразличия или заинтересованности. Он просто смотрит — даже не вглядывается, будто видит человека перед собой впервые. У Стэна возникает ощущение, словно он должен напомнить, кто он такой, иначе Картман просто не ответит. — Картман! Ты такой кидок, — со спины его окликает патлатый незнакомый парень в выходной одежде, и Картман поворачивается на него и всю их компанию, растягиваясь в непривычно приветливой улыбке. — Я же говорил, что здесь вы не сможете найти бельгийские вафли, — отвечает он неожиданно дружелюбно, как если бы знал этих людей, как если бы они были его друзьями. Он возвращает взгляд ко Стэну вместе с частичным выражением неопределенности на лице. — Ой, и что?! Все равно нельзя уходить просто из-за того, что я отвернулся, — смеется незнакомец, а другие двое окружают качели, просто, чтобы быть в зоне его эмоциональной досягаемости. — А это кто, твой друг? — спрашивает кто-то из них, кивая в сторону Стэна, чувствующего себя идиотом. Прекрасно, сейчас Картман точно отожжет, выставив его в максимально нелепом свете. — Мой друг детства, — не по-картмановски по-доброму, черт возьми, почти искренне, произносит он. И Стэн поверить не может, что это не гневная тирада о том, что «это один мерзкий хиппи, у которого друг жид, и он целует ему жопу», «это какой-то дебильный попрошайка, который просит мелочь на колледж для вымирающих пятнистых сов». У него был шанс сказать о нем какую-нибудь гадость, чтобы разыграть привычное для него бессмысленное представление, и он им не воспользовался. Стэн раскрывает рот, ожидая подвоха и вглядывается в опущенный взгляд одноклассника. — О, круто-здорово. Из Южного парка, где мы у Пола бываем? — говорит единственная девушка среди них и улыбается, глядя на него. — Нет, он... Тоже переехал, — живя на ферме и практически не приезжая на старое место жительства, Стэн совершенно забыл, что Картман больше не живет в Южном парке: они с матерью, вроде как, перебрались из хотдог-трейлера какое-то время назад — куда, при каких обстоятельствах, ему неизвестно. — А это вы играете сегодня на нашем стадионе? — Мне надо идти, — тусклым голосом сообщает Стэн и разворачивается, бросая последний взгляд на всех четверых. Ему становится физически плохо, когда шаблон Картмана в его голове рвется. Когда он удаляется, до его ушей доносятся активные разговоры о планах на грядущий день, скидках в торговых центрах, куда они собираются идти. Совместно с Картманом. Как если бы они и вправду были его друзьями.

***

— Даже не будешь возмущаться, что я тебя наказываю? Славно, — произносит разочарованный голос над ухом. — Протирай место, на котором три года стоял наш священный кубок, пока в витрине дыра не появится! И в следующем году сделай все, чтобы вернуть его! Маленький говнюк. — Да, тренер, как скажешь, — лениво протягивает Стэн, имитируя уборку в шкафу. Скрип резиновых перчаток провоцирует раздражение в кожных покровах, но он всячески подавляет его, напоминая себе, что вскоре снова будет в привычном одиночестве. Тренер уходит и оставляет его на виду у всей школы в коридоре — мыть полки с наградами, и это было бы унизительно, если бы Стэн не был хорош в абстрагировании. Так что, самая большая проблема для него — Кайл, нависший над душой и продолжающий требовать ответы на свои вопросы по миллионному кругу. Ему не нравятся ни отмазки, ни правда, он требует чертовой тайны, способной перевернуть все его представление с головы на ноги. И, черт возьми, если бы она существовала, то Стэн раструбил бы ее всему миру, лишь бы в нем перестали видеть кого-то, кем он не является. Очень эгоистичная причина позволить своей школе проиграть, однако результатом он доволен: следующие две недели ему не придется отмечать защиту кубка с парнями из команды и изображать энтузиазм в разговорах с ними. Имитировать уборку — гораздо приятнее. — Сначала нужно вытащить все кубки, так будет быстрее. — Черт, чел! Ты хочешь, ты и вытаскивай, спаситель, блин. У меня, может, нет проблем с этим наказанием, — выплевывает Стэн, а его лучший друг выглядит так, словно его ударили по руке, которую он протянул в попытке оказать помощь. И Стэн немного сожалеет. — Ладно, все сразу вытаскивать или по каждой полке по очереди? — По полке. Я мог бы помочь, — просиял Кайл. Честное слово, если бы у него был хвост, он непременно завилял бы им в нетерпении. — Ну, нет, это же меня наказали. А тебе, к тому же, нужно на факультатив по физике. — Но я потом подойду и помогу тебе. — Хорошо, — вдумывается Марш на пару секунд, после чего задерживает своего друга, когда он вот-вот собрался уйти: — Подожди, просто вопрос. Ты общаешься с Картманом? Ну, в смысле, ты все еще препираешься с ним по любому поводу? — Препираться — нет, — озадаченно трет шею Брофловски. — Он, вроде как, успокоился после того, как переехал и стал каким-то... — Странным? — Я не знаю, как это объяснить, но в четверг он предложил мне свои конспекты. Нормальные. И это было не в первый раз. Я все ждал подвох, что там будет нарисован Баттерс, сношающий всю мою семью, но, похоже, он повзрослел. — По-моему, — Стэн вспоминает его пустые глаза и хмурит лицо. — Он просто сдался. — Как думаешь, — внезапно бросает Кайл, выходя из режима опеки. — Какая часть книги самая важная? Если выбирать из начала, середины и конца. — Концовка, — не колеблясь ни секунды, отвечает он. — Какой смысл знакомиться с историей, в которой ее нет? — По концу всегда судят всю историю. Неважно кем ты был всю жизнь, ты — тот, кто ты есть в самый близкий к концу промежуток. Кайл едва заметно улыбается, вероятно, просто захотев поделиться своим мнением, чем выслушать чужое, и удаляется в сторону классной комнаты, а Стэн не зацикливает внимание на его словах, провожая взглядом. А долбанный Картман и его фигня не выходят из головы. Есть что-то ненормальное в том, что он больше не ведет себя как мудак, потому как нет ни одной причины верить, что это происходит из-за желания стать лучше. Не в его случае. И Стэн — не Кайл, чтобы бегать вокруг и доказывать, что у жиртреста есть скрытые мотивы, которые он в определенный момент обнажит, чтобы посмеяться над всеми. Но чутье подсказывает ему, что он должен разбираться, пока не придет к хотя бы частичному пониманию. Вытаскивая кубки по очереди, он внимательно читает надписи на гравировках. Не потому что ему интересно, чем еще славится школа помимо успехов в бейсболе, череда которых прервалась отчасти благодаря нему. Он делает это просто чтобы отметить проделанную работу. — Кубок «Слово — сила» за победу на региональном орфографическом конкурсе, решающее слово, — он прокручивает золотую фигурку, отличающуюся от классической чаши спортивных клубов, чтобы прочитать всю надпись на подиуме. — Кроксидефилоблейминг. Ха, хрень какая-то. Конкурсы по орфографии должны исчезнуть, в них побеждает тот... — в его голову прокрадывается голос Картмана, который заканчивает его мысль: «Кто последним сдохнет от скуки». Того Картмана, который никогда не нравился ему, но бывал для него отдушиной в моменты разочарования целым миром. Он не водил с ним дружб, вряд ли бы когда-нибудь пригласил его выпить вместе пива, но если ему с кем-то и хотелось поненавидеть всех, он не находил варианта лучше Картмана. Человека, ловко подмечающего тошнотворное лицемерие общества, и играющего на нем в свою пользу, оставляя всех в круглых дураках. Возможно, когда он увидел его на детской площадке, то осознал, что не заметил, как потерял маленькую часть своей жизни. Эрик Картман стал тем, над кем стебался большую часть жизни — статистом, обсуждающим скидки в торговом центре, будто в них заключается его нынешнее естество. Но он вовсе не нашел свое место и не изменился, думает Стэн. С ним просто что-то не так. Потертые кроссовки бросаются в глаза, когда он заканчивает полировать награды с двух верхних рядов, сидя на корточках. В них узнается Кенни, но Стэн не приветствует его, — знает, что тот предпочитает инициативить за двоих. Кенни выхватывает кубок у Стэна из рук и несколько раз подкидывает его: никто из них не боится несчастного случая, который может произойти со школьным достоянием. Однако Кенни все равно хочет добиться паникующей реакции со стороны друга. — Ты реально думаешь, что этот латунный хлам может так просто поломаться? — ухмыляется Стэн, свесив руки на коленях. — Нет, простой вмятины хватит. Должны же быть у кубков хоть какие-то веселые воспоминания, кроме того, что Токен с них Джек Дэниелс хлестал. — Знаешь, я даже почувствовал из какого. Кенни возвращает кубок, едко хихикая сквозь воротник парки. — Тем не менее, — продолжает Стэн, поднимаясь, чтобы начать заполнять пустые полки уже начищенными кубками. — Веселые воспоминания у них есть: это то, как зависимые от конкуренции клоуны борются за них каждый год с такими же клоунами. — Для звезды бейсбола, ты такой циник, приятель, — цокает Кенни. — Серьезно, чувак, расслабься, необязательно негативить по любому поводу, — он непринужденно роется в глубинах нижних полок, опираясь на хрупкую стеклянную дверцу. — Что ты там ищешь? — Здесь, блин, точно где-то должен быть трофей для клуба плаванья, ты же видел какие там формы в купальниках в этом году! О, а шлем для фехтования что тут делает? А, это и есть награда... Стэн отходит в сторону, — мешать Кенни в том, что он задумал не хочется, а участвовать в его уморительных проделках — желания еще меньше. Он складывает руки на груди и вздыхает, ожидая момента, когда Кенни надоест делать то, что он делает. Пребывание в реальности становится невыносимым, когда Стэн вынужден долгое время общаться и отвечать темам разговоров, лишь бы бесцельно убивать оставшиеся перед смертью часы. Скука в целом делает жизнь невыносимой, оставляя отпечаток ненависти на сетчатке глаза, и задерживается в раздраженном вздохе. Каждое новое возвращение из чертогов похоже на садистское испытание, и Стэну становится совершенно ясно: он приобрел очень неудобную зависимость от вылазок в несуществующее измерение. Изначально она должна была стать частью решения, но очень не плавно перетекла в основу новой проблемы. — Нашел? — спрашивает он по наитию, когда видит, что Кенни, нехарактерно для себя, осторожно вытягивает руку из глубин полок. — Искал медь, нашел... Хрустальный зонтик, — он стоит спиной к Стэну, не позволяя видеть предмет, о котором говорит, намеренно выдерживая интригу. Стэн не собирается впечатляться в любом из случаев — он до ужаса жадно хранит свои внутренние ресурсы, будто собирается пересчитывать и декларировать в конце года каждую сбереженную эмоцию. — Зонтик среди чаш с ручками, шлема и той непонятной штуки за орфографический конкурс? — Ага, — он поворачивается медленно, сосредоточивая взгляд в прозрачной фигурке зонта: зонт находится в лежачем диагональном положении, а его полупрозрачный купол отливает различными оттенками розового в зависимости от падающего света, сохраняя общий матовый мотив стекла. Что касается ручки зонта: обошлось без игр цвета, обычный белый хрусталь, а, может, и просто лениво обработанное стекло. — Что это за хренотень, — ухмыляется Стэн. — Неужели у нас в школе завелся какой-то кружок синоптиков? Кенни разражается звонким смехом, не выпуская из объятий подиум с зонтом, почти заботливо сжимая его. — Как я понял, это что-то про самую трогательную, слезодавильную историю, — издевательски протягивает каждое слово он. — Какой бред, я даже не знаю, что хуже: то, как она выглядит или то, что такие конкурсы существуют. — Тебе станет еще смешнее, когда ты узнаешь, что эту историю написал Картман, — даже через плотный воротник парки заметно, как гнусно он растягивает улыбку после своих слов. И Стэн тоже улыбается, чтобы Кенни не понял, что он в диком затупе переваривает услышанное. Рождество у лесных тварей. Сказка, написанная Картманом в девять лет, в ней было ужасно все: диснеевские звери, устраивающие кровавые оргии, Кайл, в которого вселяется сатанистский посланник, львята, познающие искусство абортов. «Но у меня в конце все будет хорошо? У меня будет нормальное Рождество?» Кайл очень долго смотрел на Стэна, словно он сморозил ужасную глупость. В ту пору Картман бросил между делом, что прочитал не всю историю, поскольку хотел уложиться в урок по времени, и Стэн попросил у него копию сказки на руки. Он, очевидно, не был в восторге от сюжета и персонажей, но очень хотел понять, каким его видят окружающие. Это очень я, размышлял Стэн, проглядывая свои реплики в сравнении с репликами Кайла, написанные будто в пьяном угаре, и это тоже на меня похоже, проглядывая образ мыслей, описанный в авторских словах Картмана. Он пропускал много фрагментов текста, не связанных с ним и вглядывался в самого себя не в состоянии понять, что его определяет. Вот Картман сумел в него попасть, но что конкретно помогло ему перенести личность Стэна на бумагу, если учитывать то, как искаженно он видит окружающие реалии — загадка. — И что Картман такого написал? — Если бы я читал, — пожимает плечами Кенни. — Но он все сделал, чтобы этого больше никто не увидел, сервера взломал, со всех накопителей и баз стер. То, на что он способен, когда его что-то не устраивает, иногда пугает, хаха. — Может, узнал, что единственное, что он получит за свои труды вот эта стекляшка? — Как знать. — Я бы подумал, что это было написано кем-то другим, но если он так... Усердствовал, чтобы уничтожить все следы, это точно была его история, — что-то блеснуло в его глазах впервые за длительное время. Он хочет узнать, что за шедевры выходят из-под пера человека, явно знающего в «My kampf» каждый провокационный оборот. — О, это его. Но я все равно бы не стал читать, даже чтобы подтрунивать над ним. Буквы на бумажке? Люди придумали фильмы и тикток не просто так! — А я бы почитал, — Стэн прожевывает слова. Очевидно, ему некомфортно признаваться в этом, словно проявлять интерес по отношению ко всему, что связано с Картманом — ходьба по минному полю. Кенни опускает глаза, задумываясь о чем-то стороннем на несколько долгих секунд. — Помнишь чей-то блог, на котором еще Крейга забанили и мы все над ним по-дружески стебались? — С байками класса? Ага. — Там была ссылка на гугл-документ, в котором можно найти все, что он писал. Включая некрологов Кайла, рецензий на Игру престолов... Вторая работа Картмана, которую Стэн прочитал в возрасте десяти лет уже в жанре публицистики: «Что происходит с моей шкелой?». Пятьсот сорок страниц отвратительной лжи о Венди, которые адекватный человек бы в жизни не породил. Можно было догадаться о содержании по первой же странице, хоть и аннотация обещала акцент актуальных школьных проблемах. Было тяжело поверить, что Картман способен мусолить одну и ту же тему на протяжении всей книги, но он это сделал. Еще тяжелее — то, что он не затронул Стэна ни в одной строчке, словно ему нет места в жизни Венди. Собственное упоминание ему не льстит, а, тем более, в текстах конченного ублюдка. Однако оставшись под впечатлением собственного персонажа в главных героях рождественской сказки, он убедил себя, что его камео имеет смысл в книге про его, тогда еще, подружку. Он не сильно расстроился неоправданным ожиданиям, в процессе разразившись праведным возмущением — мимо него не прошло, что оскорбили близкого для него человека. — Я тут подумал, и будет лучше не вскрывать ящик Пандоры, — вздыхает Стэн. Кенни загадочно улыбается и обеими руками протягивает ему хрустальный зонт быстрым, но непринужденным движением. — Ну, тут как знаешь, Стэнни, я просто даю подсказки, а не решаю, как ими пользоваться. Его глаза не следят за Стэном, стэновскими движениями и реакциями, пытаясь что-то вычитать — они вглядываются так, будто уже знают об итогах на десять шагов наперед. И неясно в чем он так уверен: в том, что любопытство возьмет верх над моральными скрепами или он видит картину будущего более глобально, но никогда не произнесет этого вслух, просто потому что это невесело. Чертов Кенни со своими чертовыми интригами. Стэн берет зонтик в руки, и едва прикасаясь к холодному хрусталю, ощущает игру на своих потаенных чувствах, вынуждающую его едко сглотнуть. — Я не буду читать то, что он написал, не зря же люди придумали тикток и нетфликс. Он бегло смотрит на подимную гравировку и надпись на ней будоражит его неподготовленные внутренности. Что же Картман мог такого сочинить, чтобы ему отлили на награде что-то такое.