Ромашка

Прозвенели колокольчики над входом. Из дверей хромой походкой с тростью вышел худой мужчина, держа мокрую тряпку. Поднимая руку с текущей по запястью водой, торопливо стирающую свежую надпись "Фашистская крыса", он совсем не выглядел расстроенным или обиженным. Уже привык. Уже не больно. Только сильно-сильно тоскливо. Вовремя их городок оккупировали, как бы это странно не звучало: теперь, завидев светлую макушку, люди не бежали через всю улицу, чтобы ударить его или осадить оскорблениями. Всё реже можно увидеть женщин с авоськами, бегающих детей, мужчин с портфелями. Теперь все сидят по домам и боятся изредка шагающих по городу фрицев. Никто из жителей даже и не понял, как город так быстро оказался захвачен. Просто однажды из-за углов домов стали выходить люди в незнакомой черной форме, а окраину стали сторожить танки. И погода, будто почуяв перемены, вся расстроилась и посерела: всё чаще лили дожди и пряталось солнце. — Halt ihn! (Держите его!) — послышалось издалека. — Halt! (Держите!) С пригорка вниз по улице ринулся парень. Он старался быстрее перебирать ногами, но изредка запинался о каменную кладку. И, несмотря на привязанные к его спине и ногам мешки с каким-то мусором, ему удавалось не падать. Вильгельм было подумал, что ему стоит оглядываться по сторонам, вдруг собьёт какого-нибудь немца — тогда ему здесь вообще жить нормально не дадут; а потом увидел белую повязку на его глазах. Смех фрицев тем временем становился ещё громче и, только завидев на горизонте их приближающиеся головы, Вильгельм выскочил на дорогу и крепко схватил парня за рукав. Еле затащив в дом оторопевшее тело, он ещё раз оглянул улицу. К счастью, их не заметили. Неизвестный настороженно стоял на месте, видимо ожидая, что сейчас над ним ещё искуснее поиздеваются. — Кхм, — прокашлялся Вильгельм, подбирая слова. — Я не хочу причинять вам зла. Я всего лишь фотограф, и вы сейчас в моей студии. Парень продолжал стоять на месте и молчать. — Давайте я вам помогу убрать это. — неловко сказал он, ковыляя за спину. Самое ужасное, что он там увидел, — пришитые к плечам и рукавам крючки, куда цеплялись мешки, от которых неприятно пахло. Видимо, не впервой этому юноше волочить за собой мусор на потеху фрицам. Вильгельм спешно отвязал веревки и сложил всё в пакет, намереваясь позже выкинуть. — Если хотите, то можете остаться. Сегодня день без клиентов. Парень будто по мановению волшебной палочки вздрогнул и начал мотать руками из стороны в сторону, пытаясь ощупать пространство, а потом начал хлопать по спине. Выглядел он откровенно говоря неважно: темная рубашка и штаны все покрыты грязью, на голове гнездо, а лицо вместе с повязкой на глазах измазано в копоти. Но в общих чертах приятный. — Гриша. Зовут. — наконец прохрипел он, качаясь с ноги на ногу. — Ты... Вы? Вильгельм не стал сразу говорить имя, а крепко задумался. Стоит ли говорить ему имя? Вдруг он испугается? И понять его можно будет, в конце концов именно люди той же земли, что и сам Твангсте, издевались над ним. Гриша тем временем заметил заминку незнакомца и, очевидно, начал тревожиться. — Пожалуйста, только не придумывай ничего предосудительного... — торопливо сказал Твангсте. — Я уже давно здесь живу и... Вильгельм я. В тишине пустого дома было слышно, как рвано вздохнул Гриша и собирался было попятиться назад, но остановился. Ему бы ещё больше напрячься, но не смог. Просто не смог почувствовать в отношении незнакомца зло. Просто не смог поставить его доброту под сомнения. Мама не этому учила. Вильгельм уже вместе с кружкой дымящегося чая оказался перед Гришей. Спустя мгновение тот сидел на мягком кресле, укутанный в плед и слушающий, как мужчина быстро, даже с тростью, ковыляет по комнате, что-то раскладывает, убирает, листает. Вот и на столике рядом с ним оказалась тарелка с печеньем и маслом. На улице за окном становилось всё тише и, наверняка, темнее. Этого уж Гриша увидеть не может. Вильгельм бродил по комнате уже менее спешно, а потом и вовсе сел рядом с ним и просто молчал. За всё время никто не произнес и слова. Это и не нужно было. Самые счастливые встречи всегда начинаются с комфортной тишины, а ещё с тепла и сладкого послевкусия на языке. Проснулся Вильгельм в кресле, где и заснул прошлым вечером. К больной ноге теперь добавилась затекшая спина, и, лишь бы не падать, он хватался за всё, пока вставал. Пытаясь опереться на небольшой столик рядом, его рука с него соскользнула, но успела ухватить и немного смять лист бумаги, где кривоватым почерком было написано послание. "Извините, Вильгельм, мне пришлось немного порыться в ваших шкафах и столе, чтобы найти чистую бумагу и ручку. Спасибо, за вчерашнее. Я постараюсь прийти к вам ещё." Гриша вернулся спустя несколько дней, буквально завалившись в ателье и чуть не распластавшись на полу. Вильгельм слишком поздно подумал о том, как тот найдет его ещё раз будучи слепым. Неловко вышло. Однако сейчас им не о чем волноваться. Пока Гриша теперь уже смущенно стоит и не знает, куда себя деть, Вильгельм придвигает к середине комнаты кресла и достает из тумбочки чай с печеньем. — Я вчера ушел и даже не попрощался, но вы спали. — наконец сказал Гриша, медленно проходя внутрь. Было интересно смотреть, как он пальцами ощупывал стены и вместе с тем аккуратно шёл дальше. Изредка он останавливался и оглаживал вещи ещё раз, будто пытаясь залезть в них пальцами. Его лицо тем временем приобретало такой сосредоточенный, но смиренный вид. Однако было в этом моменте и что-то очень-очень тоскливое. — Это и не важно. — ответил Вильгельм. — Мне нужно было знать, что с тобой всё хорошо. Гриша неловкой походкой уже добрался до кресла, сел и продолжил молчать. Он никогда и не думал, насколько живо ощущаются вещи в доме, когда их не видишь, а чувствуешь. Обычно он быстрее передвигался: за несколько секунд уже бы добрался до середины комнаты, а тут невидимая сила потянула его замедлиться, провести рукой по полке на стеллаже, где стояли гладкие фоторамки из полосатой древесины; шершавые листы бумаги, где можно по надавливаниям ручкой прочитать записи; несколько округлых горшков с засыхающими растеньицами и множество маленьких шкатулочек, где определенно хранилась всякая мелочь. Он стал будто вникать в историю этих вещей, воображать, какого они цвета и сколько они здесь, каким цветом ручки пишет Вильгельм свои аккуратные записи и какой искусный мастер вырезал по глине такие удивительные цветы. — Ты хочешь остаться? — осторожно спросил Вильгельм, заметив, что Гриша застыл уже надолго. — Хочу, — честно ответил он.

***

И Гриша действительно приходил почти каждый день. Иногда он пропадал, но Вильгельм и не расстраивался. Тот наверняка тоже занимается своими делами, что и неудивительно особенно в такое тяжелое время. Каждый выживает как может. Вильгельму повезло больше всех, что немецкие офицеры очень уж любят видеть себя в многочисленных фоторамках и выставлять напоказ свои награды, а потому и наплывают по несколько штук ежедневно, услышав от кого-то другого, что в таком-то городе, stellen sie sich vor (представьте себе), есть хороший фотограф. И пусть, что калека, главное — на немецком говорит, а остальное не важно. Однако бывало, что Вильгельму приходилось выслушивать, какой он бездарь, раз не служит в армии, а просиживает штаны здесь, в этом запыленном русском городке. Бывало, что выслушивание подобного — чуть ли не третий раз на дню — доводило до слёз. А потом после ухода фрицев в двери робко стучал Гриша. Он как обычно чуть ли не падал с небольших ступеней, но после уже спокойно добирался до кресел. Ему уже не нужно ощупывать каждую стену: он запомнил каждую пылинку в этом доме, потому что проводил здесь часы за часами. Он вместе с Вильгельмом разбирал захламленные полки, где изредка находились не открытые банки с чаем, который они позже пили под вечер; старые запечатанные фотографии Кенигсберга, сделанные отцом Вильгельма. Тот пусть и не мог показать все великолепие города, но красочно описывал каждую улочку, каждый завиток на фонаре и каждый камешек на брусчатой дороге приукрашивал как "участника исторического процесса возведения великого города-столицы". В воображении Гриши сразу же появился Зелёный мост, где тёплыми днями ходили дамы в длинных нарядах, которых под руку вели педантичные господа; крыша биржи, на углах которой красовались статуи времён года; уютные улочки Тильзита, где под окнами домов растут липы, грациозный Кёнигсбергский замок. Сразу же откуда-то появился сладкий запах цветов и хлеба. Мысленно проносясь по берегу Преголи, можно почувствовать, как в нос бил свежий запах бриза. Потом Вильгельм опять шуршал бумагой, вытаскивая Гришу из оцепенения. Они опять приземлялись на кресла и разговаривали до самого вечера, пока Грише не пора было идти. Изредка он задерживался до самой ночи, а потом шел спать в отдельную для него комнату, которую Вильгельм разобрал от всякого хлама. Пусть она была и небольшая: узкая кровать и прикроватный столик, ему больше и не нужно было. Всё равно почти всё время проходило за креслами на первом этаже. Он действительно слишком быстро перестал тревожиться.

***

Было очень страшно. Каждый день просыпаться, боясь как бы тебя не застрелили или утопили, по необходимости выходить из дома и встречаться с людьми в черной форме было очень страшно. Терпеть наступавший голод и уныние не оставалось никаких сил, особенно когда наступили холода. Гриша полностью перебрался к Вильгельму. Для безопасности. Теперь они вместе просыпались, ели и даже работали. Не желая сидеть на чужой шее, Гриша старался помочь как сможет: переносил какие-то вещи и раскладывал конверты с фотографиями по нужным полкам. Спустя несколько дней такой помощи, Вильгельму стало заметно лучше. Он выглядел не таким уставшим, ходил резвее, и руки больше не тряслись от долгой работы. Они больше времени посвящали совместным посиделкам, заваривая чай и доставая старые залежавшиеся шоколадные конфеты, которые раньше дарили Вильгельму горожане в поддержку. Сейчас его единственной поддержкой был Гриша, лежавший головой у него на коленях и внимательно слушавший всё, что он ни скажет. — Знаешь, я как я переехал сюда, то перестал любить фотографирование. Занимался этим только из-за неимения других навыков. И деньги чтоб заработать. Всё здесь казалось настолько чужим и отстранённым, что видеть не то что на фотографии не хотелось, но даже глазами. Ещё и эти... — Вильгельм рвано вздохнул, останавливая себя. — смеются над всеми, кто не может им и слова сказать, но именно схожий язык позволяет мне дышать чуть легче. Как бы это абсурдно не звучало. До войны меня здесь принимали спокойно, старались помочь. В конце концов это не какая-то столица, а провинция, где с этим, как я думал, всё намного проще. Грустная, но улыбка, стоически держалась на его тонких губах. — С войной же всё стало тяжелее. Больше я не проявлял фото улыбающихся детей, счастливых семей и чужих, но всё равно красивых закатов. Люди больше не приходили. Приходили нелюди. Они громко смеялись, рассматривая висящие у меня картины, и, я подозреваю, смеялись и надо мной. Вот я немец, а живу тут. Позор. Вильгельм начал медленно вставать, перекладывая голову Гриши с колен на подлокотник кресла. Он, тихо шагая, подошёл к стеллажу, где в самом уголке, скрытые за тканью, таились маленькие рамки с фотографиями. — Я не очень хорошо помню свое детство. У меня слабый организм, и часто я просто сидел дома с болезнью. Родителям тогда приходилось идти на работу, оставляя меня одного, а достаточно денег для няни не было. Единственное, что мне помогало — это море. Он замолчал на секунду, а затем продолжил: — Звучит слишком лирично. Почти каждую субботу мы отправлялись на берег: он был совсем рядом. Весной мне особенно нравилось, когда воздух не душный, а свежий, и людей почти нет. Восхитительное чувство. — Вильгельм перевел тоскливый взгляд на самую маленькую картину на стене, изображающую безмятежное море. — Говорят, чтобы вспомнить, кто ты, нужно вернуться домой. Я бы хотел вернуться домой. Гриша пусть даже и не особо понимал, о чем говорит Вильгельм: он-то, можно сказать, дома; тут его родной город, который он знает лучше, чем свои пять пальцев. Однако он чувствовал, как грустнеют глаза Вильгельма каждый раз, когда тот изредка поглядывал на висящие рамки во время их разговоров или пальцем оглаживал улицы на фотографиях. Бывали такие дни, когда тоска Вильгельма затягивалась надолго, и тогда он всё время молчал. Он не плакал, не злился. Просто технично выполнял свою работу, так же сидел с Гришей как и раньше, но молча. Спустя пару дней это состояние проходило, но после стало накатывать на Вильгельма всё чаще и чаще. Когда Вильгельм промолчал целую неделю, Гриша понял, что надо что-то делать с этим. Тогда он вспомнил, что в глубинке города осталась крохотная библиотека, куда обычно фрицы не заходили. Добраться до нее было достаточно тяжело, ведь ноги ходили всё медленнее и спотыкались о булыжники всё чаще. Однако кто ищет, тот всегда найдет, поэтому Гриша уже петляет между пыльными шкафами. — Кулинария, — читал он, ощупывая выдавленные надписи на кожаных обложках, — ботаника, словарь... Пробыв среди остатков книг и журналов ещё некоторое время, Гриша так ничего и не нашел. Он обшарил каждый уголок, ощутил на себе уже парочку пауков и пыльные тучи, только вот ничего даже похожего не находилось, хотя он и сам не знал, что точно искал. Единственным его направлением были слова "Вильгельм" и "Кенигсберг", которые не давали ему уйти с пустыми руками. — Гришка? — послышался с другого конца зала тихий старушечий голос. — Ты? Спустя несколько грузных, но быстрых шагов рядом с Гришей оказалась старушка. Она тяжело дышала, но всё равно, даже не видя её, он чувствовал, что она улыбается. — Вот уж не ожидала тебя здесь увидеть, — сказала она и закашлялась. — Как немцы поиздевались, думала, что из дома не выйдешь. Ох, бедный-бедный. Чего ж ты тут бродишь одинёшенек? Гриша же стоял и молчал. Он долго не мог понять, кто с ним говорит. Много кто до оккупации знал его, да и он знал почти всех, но сейчас остаётся полагаться только на свою память на голоса. — Не узнал голос? — спросила старушка. — Нина Васильевна я. Соседка твоя, работаю здесь. Помнишь меня? Вспомнил. Он действительно вспомнил щуплую Нину Васильевну, которая заботилась о нем, пока родители работали. Частенько забирала его со школы именно она, потому что внучка Стеша её там же училась. Потом они обязательно втроём шли на рынок, покупали ведро малины и добирались до ближайшего парка. И пока Гриша бегал вместе со Стешей по траве, Нина Васильевна сидела на скамейке и счастливо наблюдала за ними. И всё было хорошо. А потом наступила война. Все горожане теперь старались не выходить лишний раз из дома. Прекратились солнечные прогулки в парке и посиделки за сладким чаем с блинами. Муж Нины Васильевны был ещё в хорошей форме, а потому, собрав немного вещей и сухо попрощавшись, отправился на фронт. С его уходом она будто тут же постарела лет на 10, резко потерялся яркий цвет её волос и глаз. Всё реже она притрагивалась к кухне и всё чаще молчаливо сидела на скамейке перед домом. Так она и пропала из жизни Гриши. Тихо и тоскливо. — Я уж тут давно работаю. Что ты ищешь? Гриша замялся, стал обдумывать, стоит ли говорить, что он ищет? А вдруг не так поймет, да и Вильгельма не знает. — Для парня того что-ли? Мнешься так. — спросила она, смеясь. — Видела я его до войны, хороший малый. Бегаешь к нему каждый день, значит зло тебе не делает. Возможно я знаю, что тебе нужно. Она поковыляла к последней полке, которую Гриша ещё не успел ощупать, взяла оттуда книгу и после вручила ему в руки. — Классические космогонические гипотезы. Сборник оригинальных работ. — медленно прочитал он. — Иммануил Кант. Да, это оно! На ощупь книга была почти новая, пахла особым запахом, а её страницы легко сменялись. В неожиданный момент они остановились: между страниц был вложен засушенный цветок ромашки. Сухие тонкие лепестки грозились отпасть, а жёлтая серединка почти сохранила прежнюю мягкость и пушистость. Стараясь не испортить состояние цветка, Гриша осторожно захлопнул книгу и, спрятав за пазухой кофты, подаренной Вильгельмом, попрощался с Ниной Васильевной и бережно понёс её в ателье. Старушка ещё долго смотрела из окна на удаляющуюся спину Гриши, а потом растворилась в пыльных шкафах. Вильгельм только-только попрощался с последним клиентом, когда в ателье вихрем ворвался Гриша. Счастливый до изнеможения он крепко прижимал одной рукой к телу под кофтой что-то прямоугольное, а другой отряхивал грязные колени штанов. Видимо, пока торопился к нему, успел пару раз упасть, хотя Вильгельм всегда наказывал ему не торопиться. — Ромашка! — крикнул он. — Я кое-что нашёл! Он достал из-за пазухи небольшую книжку в кожаном переплете и сразу раскрыл её, достав засушенный цветок. — Книга! Ромашка! Посмотри! В руках Вильгельма тут же оказалась подозрительно знакомая книга. Почерк был удивительно похож на его, а только посмотрев на засушенную ромашку, он опять оказался в том дне, когда только приехал в город. — Мужчина, извините, мужчина! — кричала женщина за дверью ателье. — Вы заняты? Вильгельм в недоумении вышел и наткнулся ещё на несколько людей, которые радостные стояли перед ним. Одетые в простую лёгкую одежду, но они держали в руках много разных корзинок и коробок, богато набитых фруктами, ягодами и конфетами. Приковыляли даже несколько мальчиков, которые решили просто встать рядом. Больше всех выделялась женщина прямо напротив, которая, видимо, и звала его, держащая в руках книгу. — С новосельем! — крикнули хором они. — Вы, говорят, немец. Это вам. — сказала она и всучила ему книгу. — Она у нас единственная немецкая, вот для вас как Бог сторожил. Потом позже Вильгельм ещё раз с Ниной Васильевной, как он позже узнает, встретится во время прогулки. Она ему всё расскажет и покажет, проведет по улицам, познакомит чуть ли не со всем городом, заведет в библиотеку, где работает. А потом они ещё раз встретятся, когда она прийдёт проявить семейные фото. Тогда она поможет разобрать оставшиеся коробки с вещами и пригласит к себе в гости на чай. Она станет ему другом. Однако всё изменилось, когда страшную новость объявили по радио в один злополучный летний день. Книгу он так полностью и не дочитал, заложил как закладку цветок и забыл про неё, отложив в шкаф. Видимо зазванная вернуть её в библиотеку, к нему пришла Нина Васильевна. Она только смущённо взглянула на него с порога и, получив книгу, быстро ушла. Больше не приходила. Об этом Вильгельм будет рассказывать Грише уже за их привычным местом. Он опять возьмёт эту ромашку в руки, будет крутить её, жадно разглядывать, как будто только увидел и подумал положить в книгу. Гриша же обязательно скажет, что и сам Вильгельм похож на ромашку: такой белый со своей фарфоровой кожей, но с яркими янтарными глазами. — Я не забыл немецкий. И надеюсь, никогда уже не забуду. Для меня он всегда будет связан с семьёй, родным городом. Когда-нибудь я приеду в Кенигсберг ещё раз. — ог говорил тихо, размеренно, укладывая голову Гриши себе на колени. — Сейчас я говорю на нем только в одиночестве. Вильгельм, гладя его по волосам, почувствовал, как тот напрягся. Недолго думая, Гриша невпопад выдал: — Спой что-нибудь на немецком. Мама всегда пела мне колыбельные перед сном, хочу послушать как поешь ты. Вильгельм вздохнул, собираясь с мыслями, и начал петь колыбельную, что сам слушал каждую ночь в детстве и знал лучше всего: Jeder Mensch hat Sorgen Jedes Herz hat Stein Hab doch keine Angst mehr Das muss jetzt nicht mehr sein Find ein hauch Frieden Lass ein bisschen Los Morgen geht es weiter Schlaf jetzt in meinem Schoß Denn ich halte Dich Bis du schlafen kannst. Und alles hier vergisst Ich halte Dich Bis Du irgendwann eingeschlafen bist Jede kleine Seele Sucht Ihren großen Traum Zwischen Sternemeeren In jedem leeren raum Wo ist Deine Liebe? Wo bist du heut Nacht? Bis gleich auf Deiner Wolke Ich finde Dich heut Nacht Lass Deine Seele fliegen Und alles Böse liegen (У каждого человека — свои проблемы, У каждого сердца - свой камень. Больше ты не бойся Так быть не должно. Найди кусочек покоя И отпусти немного остальное, Завтра все продолжится, А сейчас спи у меня на коленях. Потому что я держу тебя Пока ты можешь спать И забудешь все здесь. Я буду держать тебя до тех пор, Пока ты не заснешь. Каждая маленькая душа Ищет свою большую мечту. Между морем звезд В любом пустом пространстве. Где твоя любовь? Где ты сегодня ночью? До скорой встречи на нашем облаке Я найду тебя сегодня ночью. Позволь своей душе взлететь И оставь все зло и ложь.)

***

— Как же я хочу просто закрыть эту дверь для всех остальных, и чтобы никто больше не входил. — устало пробормотал Вильгельм после тяжёлого клиента, глядя на медленно входящего Гришу. — Кроме тебя. Гриша же ничего не ответил, только медленно прошёл внутрь, ведя за собой девочку с косичками. — Стефания! — тут же громко представилась она и смело вошла. — Просто Стеша, — вздохнул и поправил Гриша. Не успел Вильгельм и поздороваться, как та уже резвой птичкой стала носиться по ателье, заглядывать в шкафчики, рассматривать фотографии, а потом, видимо, успокоившись, села в кресло и стала заинтересованно смотреть. — Ну рассказывай — спросила она, разглядывая Вильгельма. — Почему к нам перебрался? Почему со "своими" не служишь? Почему Гриша ничего о тебе плохого не говорит? — Эй, — окликнул тот, — потому что нет ничего в нем плохого! — Хорошо-хорошо! — ответила Стеша и опять уткнулась любопытным взглядом четко в глаза Вильгельму. Тот же ответил чётко и без сомнения: — До сих пор сам не знаю, просто решил переехать куда-нибудь, а куда именно было неважно. Этот город первым попался на карте. А не служу, потому что... — он глубоко вздохнул и тихо продолжил, — потому что ноги не чувствую. — А фотограф почему? — От отца научился, так и больше ничем не захотел другим заниматься, хотя я и получил филологическое образование. — А почему у тебя такие необычные глаза? — С рождения. — А... — Так хватит, — вмешался Гриша и закрыл рукой рот девочке, которая всё равно, пусть и смеясь, пыталась спросить что-то ещё. И Вильгельм обязательно ответит на все её оставшиеся вопросы, когда они все немного успокоятся от эмоционального знакомства. Стеша ещё долго просидит у Вильгельма, много выпьет чая и съест почти все оставшиеся конфеты, пока Гриша не скажет ей идти спать в его комнату. Сам он останется с Вильгельмом. — Что-то это было слишком неожиданно для меня, — устало вздохнул Вильгельм, наконец спокойно усаживаясь в кресло. — Я не ожидал, что посиделки будут такими шумными. Теперь хочу отдохнуть. Гриша только легко улыбнулся и тоже сел в соседнее кресло. — А я по полю сейчас побегать хочу. И видеть. Но побегать в первую очередь. Вильгельм не понимающе уставился на него: — А почему в первую? Разве не лучше вернуть глаза, чтобы делать всё так, как раньше? Чтобы увидеть людей рядом с собой, небо, поле. Разве не этого хотят люди, потерявшие зрение? — Знаешь... — Гриша задумчиво отвечал, поднимая голову и выпрямляясь. — Хах, что-то в этом есть? Я уже смирился, хотя Стеша всегда говорила, что сделал это слишком быстро. В любом случае, уже ничего не поделать. Это не проблемы с самим зрением, а повреждение глаз. Сейчас я просто стараюсь не думать об этом, но именно благодаря этому познакомился с тобой. Хоть капля счастья в этом есть. В тишине пустого дома, когда Стеша уже наверняка сопела в кровати, хрипловатый Гришин голос казался очень успокаивающим и убаюкивающим. Вильгельму начало казаться, что тело его стало таким легким, каким не было никогда, и что может он теперь с ним сделать что угодно. Неожиданная идея возникла и тут же вылилась в: — А можно посмотреть? Гриша тут же удивлённо повернул голову к Вильгельму и, недолго раздумывая, потянул руки за голову, чтобы развязать узелок. Тоненькая полоска белой ткани упала на худые коленки. — Хаа... У Волжского было молодое, свежее лицо: черные соболиные брови, прямой нос, тонкие губы. Если б не война, точно бы бегал с девчонками по бульварам и кино. Да вот не свезло. В тени под бровями темнели закрытые, будто вдавленные вглубь веки. — Hier bist du gefangen! (Вот ты и попался!)— прохрипел противный голос над ухом, пока остальные мерзко смеялись. Худое тело схватили несколько пар холодных чужих рук. Они потащили его в темноту переулка, пиная в ноги, чтобы шел быстрее, но из-за этого становилось хуже. Тело переставало слушаться. Ноги уже не могли идти, поэтому всё чаще спотыкались, и Гриша уже летел лицом в землю, пока его опять не хватали за спину. Долго длились круги ада вечного падения, пока его не донесли в самый конец и не кинули в угол так, что при падении ужасно больно что-то переломилось в спине. — Du bist ein böser, kleiner Junge! В чей-то руке блеснул маленький ножичек, а смех фрицев стал ещё громче. — Du bist zu gewalttätig, es ist Zeit sich zu beruhigen. (Ты слишком буйный, пора тебя утихомирить.) — жутко прогремел всё тот же голос, вынося окончательный приговор. Спустя секунду лезвие оказалось в Гришиных глазах. Темнота от потери сознания осталась после пробуждения. Когда он, трогая свое лицо, понял, в чем дело, и медленно опустил руки, было уже поздно. Теперь мрак будет с ним до конца. — Не больно? — спросил Вильгельм и начал тянуться к его лицу. Гриша смог только удивлённо вздохнуть, когда закрытых глаз коснулись чужие губы, а к шее приникли теплые руки. Пусть и Вильгельм создавал о себе впечатление ледяного принца, которого не трогает ни голодный кот, ни оскорбляющие выкрики на улице. Он вечно глядел на всех холодным взглядом, обмораживая строгостью, идеально исполнял чужие заказы точно в срок, дом держал в чистоте. Казалось, что у такого человека не только характер ледяной, но и сердце, глаза, руки, да абсолютно всё. Однако руки у него теплые. Ужасно теплые. Как прилипнут к Гришиным щекам, так согреют их как лучи солнца. — Ромашка, ты чего... А тот всё продолжал сцеловывать каждую морщинку закрытых глаз, проходясь мокрыми следами по ресницам и чуть заметным синякам. Там где он касался кожи, сохранялось мимолётное тепло. Подушечки пальцев ласково оглаживали непонятные рисунки по щекам и шее. И было необъяснимо спокойно. А когда Вильгельм отодвинулся, то стал смотреть на него. Он думал, как плохо, а иногда и хорошо, что тот не видит его, откровенно говоря, жутко помятого лица. Янтарные зрачки начали светиться на свету оставшихся закатных лучей, пробирающихся сквозь шторы. Смотрел и смотрел, не моргая, пока глаза не начало колоть, а тело опускаться в кресло. Пусть Гриша и не мог этого увидеть, но каким теплым был чужой взгляд. — А ты хотел бы со мной побегать по полю? Если б я видел, а ты ногу чувствовал? — спросил он сиплым голосом. Вильгельм, уже открыто засыпая, изредка глубоко вздыхал и лениво отвечал: — Староват я для беготни. Тридцать пять уже исполнилось. И заснул.