И всё моё — твоё...

      Между ними годы вынужденной разлуки, осколки обиды, изрезавшие болью сердце, встрявшие в живое и вросшие так глубоко, что успели зарубцеваться уродливыми шрамами — попытаешься извлечь хоть один, и снова станет кровоточить. Уже не смертельно, но бесконечно болезненно.       Между ними непонимания чёрная бездна, сравнимая по беспроглядной темноте разве что с чёртовым разломом — в попытке объясниться впору скатиться ко дну к поджидающим адским отродьям, изголодавшимся по свежей добыче. Стучать в закрытую дверь мучительно, но надежда всё ещё гложет теплом. Вдруг отворят, пусть даже и на порог не пустят.       Между ними холод вечной зимы, обжигающий и кусачий — протянешь руку навстречу да вмиг околеешь, не найдя ответного отклика. Между ними мир теперь рухнувший, грёбаный Апокалипсис и загробное дыхание смерти, чудом обошедшей их стороной.       — Дима, нет… — побледневшие губы Яна шевелились беззвучно.       Рука Дмитрия, сжимающая рукоятку пистолета, тряслась от того, что неистово колотилось сердце. До боли под рёбрами, до жуткого тремора. Он не мог смотреть в его глаза — знал, что те будут сниться в кошмарах, утягивать во тьму бездны, где на дне зрачков поселилась одна лишь боль. Неразделимая на двоих.       — Прости… — глаза заволокло влажной пеленой, и курок был спущен.       Пуля, разрезавшая воздух, поделила жизнь на «до» и «после»…       Говорят, что время лечит, что завтра всё будет иначе. Дмитрий знал, что они врут, и давно в эту чушь не верил. Время не стирало память, а каждый следующий день становился лишь повторением предыдущего. Ровно до того момента, как в руки попался клочок бумаги с изображением, переворачивающим всё внутри.       Маска, на которую немигающим взором смотрел генерал, была примечательна своей неприметностью и выделялась суровой простотой. Орнаментально она тоже была пуста, за исключением двух чёрных стрел, сбегавших вниз по щекам, как дорожки слез. А кроме них — всё бело. Маска грусти и душевной боли, символ одинокости.       Догадка родилась сама собой. Но понять, как ему это удалось, пока не получалось.       Ян вернулся тенью прошлого, когда-то делимого на двоих, фантомным призраком, мерещащимся в полумраке ночи. Сошёл лавиной с вершин Ротковских гор и заставил на миг поледенеть Дмитриево сердце.       Дмитрий отчётливо помнил их нежданную встречу как нечто знаменательное и крайне важное. Помнил, как ошарашенно застыл. Оцепенел. Узнал его голос с первого же звука — тело откликнулось быстрее памяти. Но сдвинуться с места пару долгих минут с чего-то не удавалось. Внутри что-то оборвалось и мелко завибрировало лопнувшей струной; кисти рук похолодели, а стопы приросли к полу. Голова стала лёгкой, лишившись враз всех терзающих мыслей и догадок.       Он так изматывающе долго ждал и так мучительно, едва ли не до ночных приступов паники боялся его появления, что в первую секунду испытал почти облегчение. Ян жив и он здесь, совсем рядом — подойди, дотронься — не чудо ли это?.. Но следующее же мгновение обрушило на Дмитрия острые обломки воспоминаний, и жгучий холод осознания сковал мозг. Что если Ян презирает его?..       Израненные и измождённые они стояли перед ним, ожидая его решения. Решения не генерала, а прежде всего друга, не раз доказывающего свою верность.       В затянувшейся тишине Дмитрий слышал глухие удары собственного сердца. Увечья, полученные на задании Павлом и Яном, не оставляли тем шанса на жизнь. Заражение развивалось стремительно, и спустя считанные минуты по телу Павла, разветвляясь, поползли чёрные прожилки вен. Взгляд его утратил ясность, а это означало только одно…       Тишину разрезал выстрел. Неожиданный, оглушающий и поражающе меткий. Пуля враз прошила сердце, и бездыханное тело, истекающее чёрной кровью, грузно рухнуло на пол.       Звук от падения едва ли позволил осознать случившееся.       Дмитрий пошатнулся как от удара, ощущая, как обволакивающий, липкий ужас медленно растекался в животе, парализуя и лишая сил двинуться с места. Неужели это всё взаправду?.. Сумасшедшествие...       Ему предстояло выстрелить ещё раз. Лишить жизни того, что инстинктивно пятился к выходу, ощущая леденящий страх, ползущий по позвоночнику. Обескровленные губы дрожали, а в расширенных от ужаса чёрных глазах застыло непонимание: «Неужто ты сможешь меня убить»…       Медленные кадры, очень медленные… Пыль, кружащаяся в грязных потоках рассвета... Огонь по венам, миллисекундное ожидание смерти…       С лихорадочной дрожью в руках генерал нажал на курок, но пистолет дал осечку. Минута промедления решила судьбу. Не помня себя, Ян сбежал куда глаза глядят.       А Дмитрий так и застыл на месте с застрявшим в горле криком, со слезами в глазах, что всё никак не могли прорваться на волю, с разорванным в клочья сердцем. От предобморочной слабости пересохло во рту, а ладони, наоборот, сделались влажными.       Будь в запасе ещё одна пуля, он непременно пустил бы её себе в висок…       Дмитрий безоговорочно принял Яна в отряд. Не мог не принять. Не тогда, когда тот практически восстал из пепла. Но, каждый раз, стоя на расстоянии шага от него, не чувствовал никакого отклика на свои смешанные, но определённые чувства, ничего: ни ответного желания, ни отвращения, ни страха. Не было ни призыва, ни стремления сохранить дистанцию. Ян оброс загадкой подобно мистическому образу охотника на демонов, кем он теперь и являлся. Дмитрию же он начал видеться недоступным и бесконечно далёким. Но в те редкие моменты, когда они смотрели друг на друга, дольше положенного задерживая взгляд, в атмосфере что-то вспыхивало и плавилось, дрожало и рассыпалось сотнями крошечных ярких искр.       Воспоминания, мимо воли всплывающие в памяти, изводили, оборачиваясь изощрённой пыткой. Близость Яна и вместе с тем его отчуждённость сводили с ума...       Его изысканный запах, откровенность желаний и распалённая в тесном контакте плоть лишали рассудка. С ним Дмитрий забывал обо всём, всецело отдаваясь порыву страсти, сметающему к чертям звания и предрассудки.       — Генерал… — хриплый выдох в самые губы. Полушёпот, заводящий звучанием тембра.       Руки Дмитрия бесстыдно касались тела Яна, а губы оставляли горячие и жадные поцелуи на его губах и шее, но Яну этого было мало, он подавался вперёд, ближе, жаждая больше прикосновений, больше грубых ласк и больше Дмитрия…       И тот, не в силах дальше медлить, щёлкнул ремнем и сдёрнул со стройных бёдер камуфляжные штаны разом с бельём, позволив вырваться на волю возбуждённой плоти. Развернул Яна к себе спиной. Грубо, как тот и любил, швырнул на кровать, и обо всём забыл, ударив ладонью по нежной заднице…       Ян не дал Дмитрию времени раздеться, попросив остаться в генеральской форме. Та вправду очень шла новоиспечённому генералу. И Дмитрий, весь такой деловой и строгий, но откровенно горящий желанием, заводил до чёртиков. До жара в теле, до распирающей тяжести в яйцах. И в тот момент Ян был так сильно возбуждён, что готов был спустить в пару минут, он балансировал на грани, но будто чего-то не хватало и получить желаемую разрядку не удавалось.       Тягучее приятное ощущение в паху сводило с ума, и Ян томился в этом состоянии, пока не почувствовал резкую и крепкую хватку на горле, перекрывающую дыхание. И тогда под закрытыми веками завертелись калейдоскопы и с громким вскриком Ян финишировал, а затем резко распахнул глаза.       Раздевал он Дмитрия уже потом, после первой сумасшедшей разрядки, давая немного отдохнуть и возбуждая снова, добираясь умелым языком до самых тайных чувствительных мест, пока Дмитрий сам не схватил его за волосы, засаживая в рот без всякой осторожности — Ян умел заглатывать так, что у Дмитрия дыхание от наслаждения перехватывало.       Ян был хорош в сексе. Да что там, он был просто богом, которому сопротивляться невозможно.       Дмитрий глубоко затянулся предложенной сигаретой, украдкой наблюдая за Яном, таким доступным и одновременно непостижимым. Разговор завязался пустой, не трогающий общее прошлое. Оба умалчивали о случившемся в страхе ступить на опасную тропу откровения.       Дмитрий следил за малейшей реакцией тела, изученного до мелочей, но всё было напрасно. Никакого отклика нельзя было прочесть ни в успокоенно сжатых губах, ни в мерном моргании угольных ресниц, ни в бездвижности лежащей на периле кисти свободной руки. Красивые перебинтованные пальцы обхватывали сигарету — Дмитрий медленно переводил взгляд с одного на другой, скользя по тонкому запястью вверх, будто желая разглядеть сквозь слои ткани увечия. Коснуться бы, вобрать прикосновением его боль… В полутьме и тишине ещё острее хотелось тактильного контакта.       И генерал рискнул. Придвинулся ближе и обхватил холодные пальцы, едва совладав с желанием прикрыть глаза в ожидании отвержения. Но того не последовало. Ян не воспротивился, не оттолкнул, не съездил по лицу. Словно и сам терпеливо ожидал первого шага, безмолвно гласящего, что он не забыт, и ничто не забыто.       Ладонь Дмитрия была шероховатой, но настолько тёплой, и касалась так нежно… И он всё такой же, весь на контрастах. Суровый внешний холод и пожар внутри, сухая грубость и тихая ласка.       — Ты когда-нибудь снимаешь эти бинты?              — Да, когда нужно их сменить.              — Что ты прячешь под ними?       — Ты не хочешь этого знать, генерал.       — Давай без званий, охотник.       Ян иронично хмыкнул в ответ, в уголке губ заиграла ухмылка. Огонь внутри ещё не занимался, но былая ярость ушла, оставив тупую, ноющую обречённость. И смотря на грубые пальцы, так мягко сжимающие его ладонь, Ян вынужденно капитулировал.       — Ты злишься на меня. Я понимаю...       Сложно было злиться в тихой прохладе морского бриза, стоя лицом к лицу с Дмитрием, когда кончики его пальцев — тёплых, с мягкими, гладкими подушечками и бледными ногтями — скользили по предплечью, касались кожи на груди, и от каждого их движения по телу мелкими искрами рассыпалась дрожь физического счастья, странным образом уживающегося с душевной раной.       — Ты вправе меня ненавидеть...       Дмитрий стоял слишком близко, чтобы его можно было ненавидеть. Ян слабел, глядя, как дёргаются его ресницы, как поднимаются и опускаются рёбра на широкой груди, как шевелятся обветренные губы.       — Ненависти нет…       Дмитрий замер ненадолго после ответа, и Ян готов был забить на всё, вскинуть руку и погладить его по щеке, чтобы получить ответное касание, стирающее обиду — мольбу о понятии и прощении.       — Если бы можно было вернуться в тот день...       — Мне хотелось бы сказать, что я поступил бы иначе...       Дмитрий нервно щёлкнул зажигалкой, подкуривая очередную, стыдливо пряча виноватый взгляд. В отблеске лунного света блеснула подвеска на шее. Ян присмотрелся внимательнее, и жаркий холод пробежался по спине.       — Это жетон Павла?       — Да… Если думаешь, что я хоть на минуту забывал об этом...       — Не думаю. Теперь не думаю...              Всё переменилось, сдвинулось с мёртвой точки после необъяснимого путешествия по недрам чужого сознания. Кто знает, было ли это воздействие напавших на отряд отродьев, или посланное провидение свыше, но Дмитрий с облегчением заметил, что в чёрных глазах треснул лёд. Они увидели воспоминания друг друга, и память их интерпретировала одно и то же, обнажая то, что высказать не доставало сил.       Дмитрий, непонятно в какой момент оказавшийся окольцован до боли знакомыми руками, смотрел не в глаза, а мимо, вниз — туда, где на его груди лежали руки Яна. По-прежнему не ища взгляда, накрыл их своей — он ожидал, что будет горячо: внутри под ними бился и лизал рёбра огонь, но перебинтованные ладони оказались продрогшими и касались тела лишь слегка.       — Ты?..       — Всё видел. Знаю, что ты тоже…       Ян трогал горячую кожу губами, не целовал — только прижимался, водил снизу вверх по изгибу шеи, пуская табуны мурашек. Вдыхал. Напитывался его запахом — едва ощутимым, пудровым и свежим.       — Не вини себя, Дим...       — Не буду. Только если ты перестанешь...       — Я тебя не виню...       Отклик Яна вызывал смятение и дикий восторг — в реальность живого общения с ним всё ещё с трудом верилось, как и в физический контакт. Но он был рядом, и Дмитрий точно знал, что впредь его не отпустит. Аккуратно провёл пальцами по его плечам, ощущая, как тот расслабляется, оставляя себя в этом моменте единения. Он не спешил, не торопился, зная, что у них полно времени, и всё самое важное уже случилось. В их взглядах не было ничего лишнего — только тихая уверенность в том, что они вновь обрели друг друга в этом рухнувшем безбрежном мире.