экстаймеры.

      Снег тихо кружил в воздухе, словно белые перья, сброшенные с небес, и медленно укрывал землю пушистым покрывалом. Во дворе, где когда-то звучал смех и радость игр, сейчас царила тишина. Илья и Саша сидели на скрипучей деревянной лавочке, обнявшись теплом своих воспоминаний, но между ними витал холод, который не мог согреть даже самый яркий луч солнца.       Ермолаев смотрел на падающие снежинки, и в его глазах отражалось что-то глубокое и невидимое — пустота. Она заполнила его изнутри, как бездонная пропасть, в которую уходит вся надежда. Вокруг него мир продолжал существовать, но он чувствовал себя отстранённым, словно тень, оставшаяся позади, когда жизнь мчится вперёд. Каждый вздох давался с трудом, как будто воздух был пропитан тоской. Яцкевич, погружённый в свои мысли, иногда бросал на друга обеспокоенный взгляд, но слова не шли с языка. Что сказать, когда сказанное лишь усугубляют тишину? Саша же, казалось, не слышал даже его присутствия. Он чувствовал себя бесполезным, как забытая игрушка, оставленная в углу. Каждая снежинка, касаясь земли, напоминала ему о том, что время неумолимо уходит, а он всё так же застрял в этом бесконечном цикле серых дней.       Вдруг, словно в ответ на его молчаливые стенания, снег начал падать ещё обильнее. Фрама закрыл глаза, и в этот момент ему показалось, что он растворяется в белизне, исчезает в этом холодном, безмолвном мире. Илья, заметив это, осторожно положил руку поверх чужой, пытаясь подарить хотя бы каплю тепла, но Саня лишь вздохнул, и в его груди раздался звук, подобный треску льда, что покрывает замерзшее озеро. — Почему всё так? — Шептал он, словно обращаясь к снегу, который, не в силах ответить, продолжал падать, укрывая землю от людских глаз. Илья нахмурился и ещё сильнее сжал руку Сашки, пытаясь хоть как-то защитить его от этой вечной зимы внутри. Слова вертелись на языке, но он колебался, не зная, как выразить то, что чувствовал. — Это... это просто плохой период, Сань… Потом станет легче. Просто нужно потерпеть. — Потерпеть... — перебивает вдруг Ермолаев, это слово на языке крутилось, словно горький плод, вызывая желчное недовольство. Даже скривиться хотелось, но сил не было, не было желания чувствовать, творить, переживать каждый божий день. Всё, хватит. — Долго ли еще придется терпеть, Илюш? — голос звучал отчаянно, хрипло, и в нём была боль, отзывающаяся сильными ударами где-то в груди. В этот миг сердце хотелось вырвать, разорвать на части и выбросить на помойку, верить ему нельзя — оно обманчиво.       Саня судорожно выдохнул, опустив голову, устало прикрыв глаза. Щёки неприятно покалывало от мороза, пальцы рук перестали слушаться, тряслись, хотя может это вдруг настигший его тремор? Хер его знает, не так уж и важно. — Сань... — Илья нежно сжимал его покрасневшие руки, все еще пытаясь передать хоть каплю тепла, но оно ускользало, словно песок между пальцами. В этот миг он ненавидел себя — за свою бестолковость, за неуклюжесть, за бессилие помочь тому, кого любил больше всего на свете. — Не надо, Илюш. — Ермолаев отвернулся, пытаясь проглотить ком, подступающий к горлу, но всё было напрасно. Тошнота пробивалась наружу, словно съеденная не так давно еда вот-вот выйдет обратно. Саша с особой осторожностью высвободил свою руку из рук Ильи, потёр её, прижал к губам, выдыхая, подрагивая. Согреться пытался, но и это не помогало, ничто уже не могло помочь.       Сильнее всего сейчас Илью разрывало от чувства беспомощности. Он не мог не только согреть своего возлюбленного, но даже удержать его руку. Саня буквально ускользал от него, как тень, исчезал, как звезды в дневное время. От этого хотелось выть. Илья молча смотрел, как Ермолаев тер друг о дружку свои окоченевшие руки, касался их губами, пытаясь согреться. Невыносимое чувство нескончаемого ожидания давили на голову, разрывали грудь Ильи, как тиски. Он знал, что Саня борется в одиночку, что никакая его помощь не сможет справиться с тем, что терзало партнера изнутри. Это злило. Заставляло злиться на себя, на собственную глупость... Или трусость. Прошла вечность, прежде чем Илья наконец заговорил. — Саш...       Саша поджал губы, дышать становилось всё тяжелее. Голос Ильи звучал не менее отчаянно, и он понимал, что ведет себя эгоистично, думая, что, взяв все проблемы в собственные руки, избавит Яцкевича от забот. Так не бывает. Он ещё пару секунд медлил, словно игнорируя, но это не так — он думал, как бороться с собственной ничтожностью. Набрав воздух в грудь, Фрама всё же повернул голову в сторону Илюши и встретил его взгляд. Илья был таким хорошим, самым нежным, самым добрым и светлым человеком из всех, кого он знал. — Я слушаю.       И Илья почувствовал, как что-то сдвинулось в его сердце, едва Саня повернул голову в его сторону. Взгляд усталого, затуманенного и забитого жизнью человека, встретился с его, и ком подступил к горлу. Хотелось крепко обнять Сашу, не отпускать, гладить по черным, будто чернильница, волосам и прятать от всей этой жестокости мира.       Но все, что он мог выдавить из себя… — Поговори со мной, Саш. — Эксайл говорил тихо, чуть хрипло, на при этом стараясь перекричать звуки города и тишину внутри своего сердца. Он ждал ответа, ждал слов, но больше всего он ждал хоть какой-то реакции. Хотя бы взгляда в глаза, хотя бы сдвига тела чуть ближе. — О чем? — Саша моргает пару раз, медленно, а потом подносит ладони к своему лицу. Как же всё это было глупо! Как же всё это бессмысленно! Они просто тратили время, впустую. Их встреча ни к чему не привела, а, кажется, лишь усугубила ситуацию. Оба были потеряны в этой паузе, оба не умели плавать, и тянули друг друга ко дну. — Просто... расскажи, что с тобой. Что ты чувствуешь? — Из уст Ильи это звучало безнадёжно. Он жаждал прикосновения, желал взять за руку, сжать её, чтобы убедиться, что Саша здесь, рядом. Но как можно прикоснуться к тому, кто ускользает, словно тень, видимая лишь глазами? Илье казалось, что он говорит с призраком, который медленно и незримо уходит из его жизни.       Слышится горький смешок Ермолаева, но это не смех — это крик души, безумие, накрывающее его, как ураган, в котором смешались все мысли и чувства. Он накрывает лицо ладонями, и смех вырывается, как защитная реакция, чтобы не сойти с ума окончательно. — Что я чувствую... — повторяет Саня, словно произнося мантру. — Всё слишком сложно, ты не поймёшь.       Слова Саши ударили в сердце Ильи, как острое лезвие. Он ожидал всего, но не этого. Боль, которую он чувствовал, была мучительной, и он не мог понять, почему не имеет права знать, что происходит с самым дорогим ему человеком. Илья сжимает кулаки, пытаясь совладать с нахлынувшей злостью. — Как я могу понимать, если ты ничего не говоришь, Саш! — вскочил он, чувствуя, как внутри копится негодование. Он понимал, что сейчас не время для ссоры, но слова сами срывались с губ. Сашка убирает руки с лица и кладёт их на свои колени, сжимая их до боли. Голубые, холодные, словно сталь, глаза следили за каждым движением Яцкевича, прожигая в нём дыру. Саня хотел что-то сказать, но осекся, вновь опустив голову. — Илюш, ты слишком хороший, тебе не место в этой грязи. — Илья взбесился. Он схватил Сашу за обе руки, крепко сжимая их между своих ладоней. Ему хотелось кричать, но слова застряли в горле. — Я хочу быть в грязи вместе с тобой, понял?! Я просто... я хочу быть рядом!       Саша вновь поднял голову, встретив взгляд Илюшки. Его руки осторожно обхватили руки Ильи, большие пальцы начали поглаживать тыльную сторону его ладоней. — Я люблю тебя, котен.       Илья не смог сдержать короткий сдавленный вздох, едва почувствовав прикосновение Сашиных пальцев. Его злость, как дым, испарилась, уступив место тоскливой нежности, сжимающей сердце в тиски. Её хотелось поймать в ладони, спрятать подальше от жестокого мира. — А я тебя, Сань, — сипло ответил он.