Гость

Собравшуюся вокруг толпу оглушает рваный крик — Саске равнодушно обводит взглядом их исказившиеся страхом лица. Катана в чужом обмякающем теле прокручивается и с сопротивлением подаётся назад, в попытке избавить её от окутывающей плоти, начавшей обильно кровоточить. Момент нанизывания тела на остриё стали напоминает разрезание сливочного масла сантоку. Тело падает безвольной грудой, и глухой звук от его падения плотно вбивается в уши. С лязгом в сторону отлетает бесполезная броня, слабеющие ноги путаются в краснеющих тканях одежды. Саске бесцветно наблюдает за тем, как дрожащая рука пытается дотянуться до отброшенного в сторону меча. Бесполезно: предплечье не может осилить даже вес собственных наручей. Перешёптывающийся сброд вокруг — все обычные крестьяне и торговцы — замолкают и склоняют головы, когда Саске медленно выпрямляется и одним заточенным движением возвращает катану в ножны. Их спины опускаются волной, следуя за его обводящим округу взглядом, чем напоминают ему волну морскую, постепенно движущуюся от одного края берега к другому в особенно ветреный день. Саске же оглядывает свои испачканные чужой кровью руки. Исторгаемые из лежащего у его ног тела рваные хрипы то затухают, то раздаются с новой силой: он умирает в муках, которые можно прервать одним лёгким завершающим ударом. Но Саске этого делать не хочет — он не прощает тех, кто вторгается на их территорию. Кто думает, что может сказать хоть слово про того, благодаря кому эти земли всё ещё существуют. «Отцеубийца». Благодаря кому он все ещё существует. Шаг вперёд заставляет толпу мельтеша расступиться — они, не поднимая плеч, безмолвно пропускают его, и Саске замечает, какими загнанными стали их глаза. До ушей доходит тихий-тихий шёпот, неслышимый для обычного человека, этот шёпот сдавленно напоминает себе и другим, чей Саске брат. Застывшее лицо искажает едва дрогнувший уголок губ. Правильно, пусть всегда помнят. Толпа начинает редеть, когда он через время идёт прочь с главного рынка, успев купить у торговца с мозолистыми руками рыбу и специи. Саске осторожно укладывает их в сумку рядом с доставшимися ему кровью и потом травами энгу, собранными по совету самого лучшего лекаря, которого он только смог найти — отвар из них должен лечить лёгкие. Он медленно направляется к большому дому, символично воздвигнутому на холме отдельно от остальных. Ему это нравилось — дом и правда должен возвышаться, как своеобразная недоступная святыня, ограждённая от посторонних глаз, даже если изначально у этого отстранения был совершенно иной, противоположный смысл. Для Саске это место всегда будет сакральным. Вымощенные камнем ступени преодолеваются быстро, а в груди всё сильнее разрастается жар предвкушения. Он оглядывает себя и с досадой подмечает, что свежие кровавые пятна вперемешку с оставшейся после долгой дороги пылью сейчас выглядят на нём недостойно. Волнение внутри усиливается с каждым отстукивающим по камню шагом, сравнимое с волнением от вожделения горячей битвы, но только более осторожное и уязвимое. Саске знает, что ему здесь не рады. Перед глазами вырисовывается сад, а за ним очертания долгожданной веранды — от этой картины в груди теплеет окончательно. Никто не встречает его, потому что он является незваным гостем. Он всегда приходит без приглашения. Варадзи снимаются и аккуратно ставятся у входа. Шаг внутрь — и Саске погружается во впитавшуюся в стены тишину. Только в ней ему так спокойно, только она способна укрыть его особым, отделяющим от всего мира куполом. Сёдзи осторожно отодвигаются, и он проходит дальше, надеясь скорее увидеть родные черты. Но тишина всё также продолжает быть его единственным спутником, потому Саске сначала идёт на кухню, чтобы выложить на стол купленные продукты. Он всегда приходит к Итачи с чем-нибудь с рынка, даже если тот в этом не нуждается. На кухне довольно прохладно, а ночью может быть даже холодно, что наверняка плохо скажется на и так некрепком здоровье брата — в следующий раз Саске обязательно займётся этой проблемой. Мысли моментально прерываются, когда он слышит шорох в дальней комнате; шорох, похожий на скольжение тканей кимоно во время взмаха рукой, далёкий, но заставляющий ладонь, выкладывающую на стол рыбу, замереть, а рвущийся из груди выдох задержаться. Значит, он дома. Саске едва не просыпает рис, когда ставит его на полку. Пытается выровнять дыхание, окончательно сбившееся от беспокойного ожидания встречи. Он идёт прямо по коридору, ступая так тихо, как только может, хоть и знает, что Итачи давно в курсе его непрошеного вторжения. На контрасте с бесшумными шагами сёдзи открываются слишком резко — нетерпение даёт о себе знать. Саске склоняет голову. Смотреть в глаза он не смеет. Потому вглядывается в очертания сидящего к нему спиной силуэта, в абрис неизменно собранных в низкий хвост перевязанных красной лентой волос. Они перекатываются по стройному плечу и струятся, словно чёрная вода, когда он поворачивается к нему, решая, наконец, обратить внимание. Взгляд скользит по столу, на котором лежат бумага, чернильница и тушь — значит, он отвлёк Итачи от письма. А писал он непременно что-то очень важное, ведь теперь, отстранённый от службы, он может связываться с даймё только так. Зубы крепко сжимаются, пальцы сгибаются в напряжённые кулаки. Сохранять спокойствие помогают прокручивающиеся в голове картинки сегодняшнего убийства самурая с вражеской территории, куда, конечно же, давно просочилась дурная слава Итачи. Уродливая слава, рисующая из него недостойного воина, кровавого преступника, нарушившего все принципы и обрекшего себя на проклятья. — Я отвлёк тебя. Прости. Я ухожу. — Взгляд скользит полу, блуждает по вычищенным татами и застывает в тот момент, когда Итачи обращается к нему: — Здравствуй, Саске, — его глубокий голос льётся медленно, он завораживает, гипнотизирует и окутывает, — ты снова пришёл. Он склоняется ниже, вспоминая, как сегодня расступались и преклонялись перед ним люди у рынка, когда Итачи подходит ближе. — Подними голову. Саске слушается, но в глаза всё ещё не смотрит — вместо этого оглядывает попавшие в поле зрения бледные руки, которые всегда казались ему изящными. Ни одной капельки туши на коже; а он так никогда не мог, когда подолгу что-нибудь писал. Итачи подходит ближе и встаёт напротив, чем вынуждает всё-таки поднять взгляд. Заставляет обжечься об эту пронзительную тьму, задохнуться и проглотить любые слова, которые только Саске помнил. Он следит за каждым движением чёрных зрачков, блуждающих по его телу — Итачи осматривает его. Наверняка отмечает кровавые пятна и потрёпанность с дороги, но вслух ничего не говорит. Саске не позволяет себе смотреть слишком долго, поэтому снова склоняет голову, пытаясь тем самым сдержать разрастающийся в груди ком, с которым не может ничего поделать — этот сгусток боли и трепета всегда настигает его в такие моменты. Они понимают друг друга без слов: Итачи зовёт его за собой одним коротким поворотом головы в сторону коридора, после чего проходит прямо и начинает медленно двигаться вдоль рядов закрытых комнат, определённо зная, что Саске в любом случае последует за ним. Успевшее зародиться внутри предположение подтверждается: они заворачивают в комнату для проведения чайных церемоний. Он молча проходит следом и отстранённо встаёт у стены, чувствуя себя громоздко и несуразно в этой картине, пока наблюдает за тем, с какой отточенностью движений Итачи подготавливает чай: как аккуратно зажигает благовония в курильнице, как взбивает чайный порошок и деликатно ставит его к очагу. А после присаживается на татами. Его спина идеально прямая, плечи ровные, а ключицы, едва виднеющиеся из-под одежды, в этой позе расправляются и приковывают к себе остротой. Запястья, виднеющиеся из-под широких рукавов, он складывает на колени, и этот жест отдаёт чем-то настолько естественным и по-особому гармоничным, что Саске невольно вспоминает дорогие статуэтки искусных мастеров, которые видел у рыночных торговцев. А после корит себя за сравнение брата с чем-то искусственным и неодушевлённым, вспоминая, что эти руки убили стольких, скольких он вряд ли сможет убить за всю свою жизнь. Эти руки обманчивы, двойственны: воинственны и страшны, но одновременно с этим хрупки и изящны. Саске моргает. Прислушивается к аромату благовоний и чая. Срезает взгляд к зарождающемуся закату за окном. Проходить и садиться рядом все ещё не решается — кажется, что его присутствие только испортит создавшийся статичный вид. Он, только недавно пустивший чужую кровь, пахнущий смертью и пылью, а ещё своей внутренней грязью — он в нём лишний, как неуместная клякса в уже завершённом рисунке. На лице Итачи, тем временем, как и всегда ничего не написано. Через какое-то время он переводит на Саске длительный матовый взгляд, безмолвно приглашающий сесть рядом. И он садится, стараясь при этом не задеть ничего лишнего и быть особенно внимательным с тканями хакамы: придерживает их и располагается поодаль с ощутимой дистанцией. Отсюда легче будет вести предстоящий разговор. Но разговор наступает не сразу: какое-то время они по очереди передают друг другу чашу и отпивают из неё чай в тишине, перебивающейся только слабым треском благовоний. Саске невольно отмечает их каждое случайное соприкосновение пальцев — по сравнению с руками брата, свои ладони кажутся ему слишком грубыми и мозолистыми. На периферии зрения плавно вьётся тонкая струйка голубого дыма. Пить с Итачи из одной чаши — тоже вызывает трепет, как и сама возможность вот так просто сидеть напротив. Раньше они устраивали подобные церемонии с семьёй, но то было слишком давно: с течением времени память всё сильнее окутывалась ядовитым туманом, окончательно стирающим чёткость образов из прошлого. Эти воспоминания были похожи на исполосованное катаной тело, посмертно покрытое крупными вспухшими рубцами и расплывающейся возле них синевой. Такие же холодные. Остывающие. Разлагающиеся. — Что ты здесь делаешь? — Глаза Итачи прикрыты, когда он начинает говорить. Тень от ресниц падает на бледные щёки, спина всё такая же выточено-ровная, отчего поза сохраняет статность и возвышенность. Саске нечего ответить. Он отпивает из чаши, ощущая, как горячая жидкость проникает в горло, а после тянется к чайнику у очага, чтобы налить ещё. Каждое действие старается наделить осторожностью и невесомостью, отказываясь от привычной резкости — чайная церемония с Итачи не терпит беспокойных жестов. — Пришёл проведать тебя. — Голос звучит грубее, чем планировалось. — Как ты себя чувствуешь? — Не прошло и месяца с момента, как ты приходил в последний раз. Две недели и пять дней, если говорить точнее. Ждать ещё месяц оказалось слишком трудным. Итачи продолжает: — Я уже говорил тебе. Саске напрягается, делает несколько глубоких вдохов и сосредотачивается на терпком аромате чая, прежде чем найти подходящие слова для ответа. А после спокойно заговаривает: — Я нахожусь на своей должности с твоей подачи, — срывается на прямой взгляд, нахмуривается и подаётся корпусом вперёд. Потом одёргивает себя, пытается удержаться и усмирить зарождающийся пыл, но получается всё равно слишком резко: — И если даймё, также взошедший на пост благодаря тебе, не может позаботиться о своём же почётном воине, то я… Его прерывает отставленная с подчёркнуто громким стуком чаша. Саске осекается, наполняет грудь воздухом и медленно выдыхает. И только потом продолжает: — Я принёс тебе травы по совету самого лучшего лекаря, которого только смог найти. — Чтобы сохранить выдержку рядом с Итачи ему требуется гораздо больше усилий, чем когда он с хрустом перерезает шеи сразу нескольким противникам. — Поэтому я пришёл. Почти правда. А ещё — потому что не может проживать любую из начертанных братом жизней, оставляя его в стороне на этом отшибе. Ждать целый месяц у него может и получалось раньше, когда Итачи смирял его осудительным взглядом, смешанным со снисхождением и болью — не за себя — во время его прошлых визитов. Но не сейчас, когда симптомы болезни брата обострились. Если бы Саске прогнали окончательно — он бы послушался. Проглотил бы горечь и тоску, но послушался. Если бы Итачи больше никогда не захотел его видеть, он бы покорно наблюдал за ним из тени. Ведь и сам Итачи поступал также. Вопреки всем ожиданиям лицо напротив никак не изменяется: оно всё также отрешено и спокойно, на нём не отражаются отголоски недовольства или несогласия. Саске внимательно наблюдает за движением его зрачков, когда они медленно поднимаются и теряются в пространстве, фокусируясь на какой-то неопределённой точке. Они выглядят бездонно-матовыми до того момента, пока не обретают остроту и фокус и перемещаются прямо на него и теперь смотрят так внимательно, что всё тело под этим взглядом замирает, окутывается этой глубиной и ей же подчиняется. — Спасибо, Саске. — Так просто. Без лишних слов о том, что он как всегда занимается не тем. Итачи больше ничего не говорит, вместо этого отставляет чашу в сторону, с шуршанием ткани поднимается и делает шаг к выходу. Саске, как заведённый, тут же встаёт следом, едва не расплескав недопитый чай. Его руки действуют вперёд мыслей — по инерции или по силе ещё какого-то особого внутреннего мотива — они открывают и придерживают сёдзи для Итачи, когда он тянется их распахнуть. Никакой реакции, кроме едва заметно изломившейся во внутреннем уголке брови, на этот жест не следует. Ему сухо кидают вслед: — Чья на тебе кровь? — Вражеского самурая, — отвечает твёрдо и всё ещё зачем-то продожает впивается в сёдзи потяжелевшими пальцами. А после добавляет, не сумев удержать в себе порыв похрабриться: — Ничтожный противник. Слишком слабый, чтобы дать достойный отпор. И тут же корит себя за это ребячество. — В таком случае, почему на тебе так много его крови? — Он подбирает оставленную у порога катану, ещё не вычищенную и не заточенную, всё ещё пахнущую недавней битвой. — Тебе не хватило точности, чтобы попасть в нужные места? Да, Саске знает, как это выглядит — как меч в руках юнца или слишком несдержанного воина: и то, и то было недопустимо для уровня его навыков. Но истинная причина его промедления попросту не может быть озвучена. Он не может сказать брату о том, что проявил излишнюю жестокость из-за упоминания его имени. Итачи вызволяет катану из ножен, и в его белых руках она выглядит вопиюще нечистой. Ощущается, что через неё он прикасается к самому Саске — это отдаётся внутри приступом наслаждения; кажется, что он чувствует на своих руках, недавно сжимающих эту же рукоять, тепло его прикосновений. Итачи выходит на веранду и идёт в сторону заднего дворика — в родительском доме они всегда практиковались в искусстве владения мечом на заднем дворе их поместья. Сейчас это может означать лишь одно — приглашение к тренировочному бою. Волнения в груди от этого почти столько же, сколько от боя настоящего, возможно, даже больше, думает Саске, когда быстрыми шагами преодолевает расстояние до комнаты, в которой должны храниться фамильные катаны. Оружие Итачи. Саске сглатывает. На резной подставке стоят несколько красивейших, принадлежащих рукам брата мечей. Непроизвольная мысль проникает в голову слишком быстро: есть ли среди них тот, чьим остриём были лишены жизни родители? Пальцы трепетно скользят по холодной стали и не решаются вобрать её в руки. Может быть, вместо заточенного лезвия ему стоить взять деревянный боккэн? Нет, вряд ли брат оценит эту несерьёзность. Саске берёт катану с поблёскивающей чёрной рукоятью с красными вкраплениями, примеряется к ней, делая пару взмахов, и, обходя веранду, идёт к брату. На улице успевает практически до конца стемнеть. Итачи уже ждёт его, всё такой же серьёзный и возвышенно отстранённый. Его окружённое сумеречной дымкой лицо приобретает голубоватый оттенок, а глаза на фоне темнеющего неба кажутся ещё более глубокими. Пряди, создающие обжигающий контраст, покачиваются от нахлынувшего ветряного потока. Сделать шаг навстречу, приступить к первой атаке и взмахнуть мечом Саске не решается. Стоит напротив и безмолвно отдаёт первенство по старшинству и мастерству. Сражаться не в полную силу даже в таких моментах для них обоих оскорбительно, но, учитывая обострившуюся болезнь брата, сделать это сейчас будет сложнее. В навыках Итачи нет никаких сомнений, нет, дело не в них. Просто Саске не уверен, сможет ли позволить себе применить лишнюю силу, сможет ли стерпеть, если с головы Итачи упадёт хоть один волос. Знает одно: если это случится по вине кого-то другого, терпеть он не станет. Ни секунды. Шорох ткани, лязг стали и внезапный воздушный поток у правого виска: первый выпад был сделан братом. От него еле получается уклониться — согнуть колени и присесть вниз выходит только в последние критические секунды. Рукоять перехватывается крепче. Следующий удар Саске стойко отбивает; звук от столкновения мечей встаёт в ушах и звенит в них долгим металлическим эхом. Он сдерживает свою катану катаной Итачи, а тот давит так сильно, что руки почти не выдерживают и вот-вот норовят сорваться, подпуская лезвие к солнечному сплетению. Стопы впиваются в землю, всё тело напрягается в попытке выдержать напор — и выдерживает, а в какой-то момент даже перетягивает силу давления на себя. Все жилы напрягаются так сильно, что становится ясно: нужно срочно отступить и отбиться, чтобы заново замахнуться самому. Лицо Итачи мелькает в отражении лезвия, когда Саске, сумев в несколько шагов развернуться и выбиться из хватки, готовится к новой атаке. Кажется, что пальцы, сжимающие рукоять, вот-вот затрещат. Он молится про себя, чтобы следующий удар, в который он собирается вложить всю силу, не попал в цель. Обычно после таких ударов его противники падают замертво. Итачи же без промедлений блокирует атаку и отбивает её с громким лязгом, двигается так быстро и точно, что приходится слишком быстро просчитывать варианты следующих ударов. Это ему не сражение с посредственными недоучками, купившими своё звание. Но Саске всё равно каждый раз с облегчением выдыхает, когда не попадает в цель. Его заминки, конечно же, не остаются незамеченными: — Бей туда же, куда бьёшь, когда убиваешь. Итачи не представляет, насколько он жесток. Брови сводятся, а плечи расправляются шире — он чётко представляет область проходящей аорты под рёбрами. Успевает схватиться за меч двумя руками, прежде чем завести их в воздухе и замахнуться так резко, как только может — и тут же совсем плотно сомкнуть веки, будто ребёнок, боящийся увидеть первую в своей жизни смерть. Удар ломается в своём завершении. Мечи инертно расходятся в стороны, и Саске, так и не решившийся раскрыть глаза, не успевает подготовиться к этому и уклониться от пошедшей вбок нетвёрдой рукояти, а потому получает разрез в области предплечья. Итачи отходит на несколько шагов назад, совершенно невредимый и пристально смотрящий в упор. Саске рад, что брата не задело. Он ждёт, что сейчас его отчитают за такую постыдную невнимательность, поэтому говорит первым: — Я не могу. Саске готовится выслушать причитания и продолжить бой, но Итачи вместо этого опускает меч и подходит ближе. Берёт его за предплечье и коротко осматривает — каждое его касание отзывается на коже жаром, смешивающимся с ещё не успевшим остыть жаром их недолгой битвы. После он возвращает Саске его катану и забирает из его рук свою. А тот в это время так и стоит на месте недвижимой статуей. Это может означать только одно — их бой окончен. Итачи молча разворачивается и идёт в сторону дома. Успевает сказать напоследок: — Заточи её получше. Шаги утихают, а после окончательно растворяются в тишине. Небо успевает затянуться темнотой окончательно, а Саске так и продолжает стоять в одиночестве на заднем дворе. Через какое-то время всё же отмирает и осматривает порез, отмечая, что тот неглубокий, а значит, в срочной обработке не нуждается. Стемнело, день закончился — ему пора уходить. Но ноги пристыли к земле, а тело отяжелело и стало неподъёмным. Итачи будет недоволен, если он останется, потому что ночью, когда тени скрывают в себе всё, что видно при свете, потому что тогда каждый раз происходит это. Саске не может уйти. Не может с собой ничего поделать. Но он всё же медленно влачит ступни в сторону дома, с трудом заставляя их передвигаться, и впитывает каждый предстающий перед глазами освещённый ночными огнями образ. Итачи уже ждёт его на крыльце. Его руки скрещены на груди, а спиной он опирается о стену. Возле него вещи Саске, которые он передаёт ему, как только тот подходит ближе. Забирать их из рук брата совсем не хочется. Бледное лицо ощутимо теплеет: в нём считываются отголоски нежности, с которой эти глаза смотрели на Саске в детстве. Но нотка тепла кажется мимолётной, скорее похожей на наваждение, которое бесследно исчезает, стоит только несколько раз моргнуть. — Ты знаешь, что можешь не навещать меня так часто. У тебя своя служба, новая семья и товарищи. Долг отстоять честь нашего возрождающегося клана, в конце концов. — Говорит искренне и серьёзно, не неся в словах ничего, кроме правды. Новая семья — Саске смешно это слышать. Честь клана? Она вся сосредоточена в этом бесконечно далёком лице. Если бы не Итачи, никакого клана и вовсе уже бы не было. Он молча забирает из его рук свои вещи. В сумке оказывается провизия — брат часто ругался, что до его дома Саске приходится идти несколько дней. Они мучительно долго смотрят друг другу в глаза, не произнося ни слова, после чего брат уходит первым, оставляя после себя огромный, разъедающий внутренности ком в груди. Дорога до тропинки, ведущей к спуску со склона, составляет всего лишь какие-то несколько шагов. Но каждый раз ночью происходит это: Саске никогда не уходит, а Итачи не осмеливается его прогнать. Он покорно ждёт, когда в доме погаснут все огни, когда стихнут все шорохи и со стороны деревни перестанут звучать далёкие голоса. Ждёт несколько часов, если потребуется. Ждёт до самого тёмного часа перед рассветом. А после заново осторожно разувается и входит внутрь. Идёт так тихо, чтобы его шагов не слышали даже стены. Он боится дышать, когда отворяет сёдзи в комнату брата, когда подходит к его футону ближе и осторожно опускается рядом. Саске хотел бы уметь растворяться в ночи, чтобы окончательно скрывать своё присутствие в тенях, сбивающихся в углах комнаты. Он смотрит на бледное, освещённое только светом луны лицо, и подмечает, как углубились со времени последнего визита на нём тени. На лбу повисло несколько капель пота, которые рука, вперёд сдерживающих мыслей, тянется стереть, но тут же обжигается о горячую кожу — Итачи нездоровится даже во сне. Его брови сведены в изломе, а ресницы, отбрасывающие длинные тени, подрагивают. Брату явно стало хуже, но он ничего не сказал и не показал это ни единым жестом. Саске прикасается к его раскинувшимся по подушке волосам кончиками пальцев, а после наклоняется и прижимается к ним близко-близко, чтобы вдохнуть запах. Дыхание Итачи неспокойно: оно то учащается, то выравнивается, то и вовсе сходит на прорывающийся сквозь сон хрип. Каждый раз тело окутывает всепоглощающее спокойствие, когда он вот так сидит у его футона и наблюдает, погружаясь в темноту, практически до конца сливаясь с ней, окончательно стирая все начертанные светом границы. Идиллию прерывает зарождающийся кашель, вырывающийся изнутри слабыми попытками вдохнуть воздух. Он мгновенно разбивает пелену туманной дрёмы: Итачи резко поднимается и хватается за грудь в области рёбер, в первые секунды потерянный, часто моргающий и судорожно блуждающий взглядом в пространстве. Внутри ответно начинает звенеть боль, тут же превращающая тепло в холод. Саске хмурит брови и пытается перехватить зажимающие рот ладони, а потом, когда ощущает на коже влагу и чувствует запах железа, вскакивает на ноги и практически срывается на бег в попытке как можно скорее преодолеть расстояние до кухни. Мешочек с купленными травами разрывается, а половина и вовсе просыпается на пол, когда сбивающиеся руки пытаются скорее засыпать их в чайник и заварить. Мысли сейчас слишком спутаны, чтобы вспомнить точную рассказанную лекарем последовательность, поэтому Саске действует на глаз и про себя просит о том, чтобы это помогло, прокручивая в голове слова как мантру. Пока травы завариваются, он опускается на пол и собирает опавшие из-за его опрометчивости лепестки. После идёт назад, удерживая шаги неторопливыми только для того, чтобы не пролить ни одной лишней капли. Итачи отрешённо смотрит сначала на него, а потом на зажатую в руках чашу. Принимает её из рук опустившегося на колени Саске и отпивает под пристальным наблюдением. Отпечатавшаяся на его сухих губах капля крови стирается вместе с проникающим в горло кипятком. Он выпивает всё практически залпом и почти закашливается снова, но всё же сдерживается, наверняка не желая делать этого при Саске. Тот забирает из его рук опустевшую чашу и отставляет в сторону, но сам не отдаляется — наоборот, припадает ещё ближе, берёт лицо брата в руки и прижимается к его лбу своим. Руками обхватывает плечи, спину и шею, сжимает их сначала с силой, в попытке охватить как можно больше участков кожи, чтобы почувствовать её тепло и жизнь, а после ослабляет хватку, думая о том, что Итачи наверняка всё ещё сложно дышать. Его дыхание такое дрожащее, что боль внутри продолжает нарастать с каждым хриплым вдохом. Пальцы впиваются в длинные мягкие волосы, и, едва касаясь, перебирают пряди. Поднимаются к затылку и переминают их в ладони, после чего перехватывают нежнее и перебрасывают через шею, продолжая удерживать в руке. Саске целует шёлк волос. Целует место, где лоб поблёскивал от лихорадочного пота. Целует трещину на губе, где недавно взбухала кровавая капля. Чувствует горьковатый привкус отвара, когда припадает к губам плотнее, а руками перемещается со спины и плеч на грудь невесомым прикосновением. Итачи никогда не отстраняется в такие моменты. Он через время припадает к Саске и сам, ответно поднимая руку и дотрагиваясь до щеки. Кожа в этом месте покорно плавится, открывая доступ глубже, приглашая проникнуть внутрь, дотронуться до самой плоти, до сосудов и костей. Тогда тёмные зрачки оттаивают, напитываются лаской и трепетом, а после прикрываются веками, когда Саске жмётся ещё ближе, берёт в руки острый подбородок и лицо, припадает губами к шее, ключицам и груди, желая выпить из них всю боль и отравиться самому. Именно поэтому Итачи так скоро стремится проводить его и отправить подальше от себя. Но Саске не может. Он отстраняется сам, в последний раз захватив пальцами мягкие пряди. Убеждается, что дыхание хоть и не пришло в норму полностью, но стало заметно ровнее. Брат укладывается обратно на подушки и довольно быстро засыпает — снотворное действие отвара работает как надо. Теперь, наконец, можно выдохнуть. У него ещё есть время до рассвета, после чего, с приходом первых солнечных лучей, можно раствориться в утреннем тумане, не оставив после себя ни следа. До следующего раза.