the desires of the flesh

                  

For all that is in the world — the desires of the flesh and the desires of the eyes and pride of life — is not from the Father but is from the world.

1 John 2:16

***

      Если бы только она могла перестать думать о нём, ей стало бы легче. Мысли — вот что мучительно. Они хуже, чем плоть: растягиваются, тянутся без конца, оставляя странный, томительный привкус. А внутри мыслей — слова, обрывки фраз, возвращающиеся снова и снова: «Нова, вы прекрасны... Я буду молиться о вас». Они не заканчиваются. Они терзают её, потому что в этом всём она и виновница, и соучастница.       Это желание — мучительное, пульсирующее в теле — накрывает её, стоит лишь взглянуть на его тонкие губы. Ощущение тяжести, узел внутри, сладостное напряжение, от которого не избавиться... Да и с чего бы ему пройти?       Сумерки сгущались за витражными окнами, отбрасывая разноцветные тени на деревянный пол. Нова пришла в церковь, чтобы увидеть его. Должна ли она была здесь находиться? Конечно, нет. Но её сердце знало только одно — она не могла больше оставаться без него.       Тишина собора была густой, наполненной ароматами ладана и воска. Её шаги гулко отдавались под сводами, пока она шла сквозь полумрак, чувствуя, как с каждым мгновением напряжение внутри неё нарастает. Она знала, где его найти.       В кабинете священника царила тишина, нарушаемая лишь шорохом страниц. Ренато медленно перелистывал священную книгу, перечитывая её в который раз. Это было его успокоение. Его медитация. Но Нова занимала все его мысли.       Он поднял глаза и, встретившись с ней взглядом, замер на мгновение. Затем медленно закрыл книгу и отложил её в сторону. В его душе трепетали нежные чувства. Их признание друг другу поселило в его сердце надежду на счастье.       — Нова, вы пришли рассказать, что у вас на душе? — его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой мягкости чувствовалась стойкость.       Она не ответила сразу. Губы её приоткрылись, но слова застряли в горле. Конечно, она хотела. Но не исповеди. Хотела быть с ним. Хотела, чтобы её сомнения исчезли. Но разве это было возможно?       Она знала, что её желание было греховным. Образы Ренато в её голове... Это не просто фантазии, а подлинные картины, насыщенные ощущениями. Она видела его, знала его, ощущала его.       — Я должна вам кое в чём признаться... У меня есть непристойные мысли… о вас, Ренато, — её голос дрожал. — Такие сильные, что невозможно передать.       Последняя реплика застряла у неё в горле. Сейчас он рассердится, решит, что она слишком дерзка, слишком низменна... Но Ренато уже задыхался от нахлынувших чувств. В этот момент не существовало ни правил, ни запретов — только Нова.       — Нова, — его голос дрожал, а пальцы уже осторожно сжимали её талию. Она ахнула. — Я тоже должен вам признаться… Я думал о вас гораздо чаще, чем о духовных делах. Ни дня не проходило, чтобы я не вспоминал вас... в мельчайших деталях.       Он стоял перед ней, сомневаясь, борясь с собой, но она видела: желание уже начинало поглощать его.       Первая прикоснулась к его губам — мягко, но решительно. Ренато замер, а затем сдался. Его рука скользнула по её спине, притягивая ближе, и поцелуй стал глубже. Он не мог больше сопротивляться.       — Это... неправильно, — выдохнул он, но руки его лишь крепче сжимали её.       — Нет. Это неизбежно, — шепнула Нова, когда он запрокинул голову, позволяя ей исследовать его шею горячими губами.       Одеяния казались слишком плотными, ненужными. Движения — порывистыми, неуклюжими от напряжения. Её руки дрожали, когда она расстёгивала сутану, изучая каждый изгиб его груди.       Ренато чувствовал, как дрожь пробегает по телу. Разум сопротивлялся, но тело больше не подчинялось. Он ощущал её тепло, слышал прерывистое дыхание, и это сводило его с ума. Он впитывал каждое мгновение, чувствуя, как их сердца бьются в унисон.       Он прижал её к столу. Её пальцы вцепились в его плечи, будто она пыталась удержаться на грани реальности, но всё уже размывалось. Горячее прикосновение его ладоней оставляло невидимые следы на её коже, прокладывая путь к запретному наслаждению.       Нова медленно опустила ладонь ниже, её пальцы скользнули по его животу, затем мягко и нерешительно коснулись напряжённой ткани. Он задержал дыхание, его пальцы сжались на её бёдрах, но он не отстранился, позволяя ей изучать его с трепетом и осторожностью.       Спустя мгновение Ренато нашёл в себе силы вынырнуть из этого ошеломляющего чувства, чтобы ответить ей. Его губы скользнули по её плечу, оставляя горячий след, а пальцы изучали её, спуская и поднимая ненужную ткань. Его рука теперь ласкала её клитор, чувствуя каждую дрожь, каждое напряжение её тела.       Их дыхание и стоны сливались в одном ритме. Нова смотрела на него затуманенным взглядом, молча прося большего. И он понял её. Когда он вошёл в неё, она выгнулась навстречу, их тела слились воедино. Это было не просто желание — это была любовь. Безграничная, вечная. И сейчас — крышесносно страстная.       Ренато уже не смог бы остановиться. Он шептал её имя, погружаясь в неё, и она отвечала ему с той же страстью. Они растворились друг в друге, позабыв обо всём, следуя единому ритму, который только они могли слышать.       Когда всё достигло предела, тишина накрыла их, как благословение. Нова прижалась к нему, зарывшись лицом в его плечо, чувствуя, как он всё ещё держит её, не отпуская.       Этот момент — единственная истина, единственная молитва, которую они произносят вместе, без слов, но в полном понимании друг друга. Их тела сплелись, время исчезло. Грех? Возможно. Но если это грех, то он сладок, как нектар, а их души горят в едином пламени.       Прошло несколько секунд, прежде чем он поднял голову, провёл кончиками пальцев по её щеке. Его взгляд был затуманен, но в нём не было ни вины, ни сомнений — только бесконечная нежность.       — Это было неизбежно, — прошептал он.       Она кивнула, зная, что теперь между ними не осталось ни секретов, ни преград.