Воскрешение

      Поле перед домом зарделось всеми оттенками жёлтого и зелёного, а солнце ослепляло глаза. День за днём распускались цветы и почки на густых деревьях, а яркие небесные лучи с каждым часом всё сильнее били по бледной, высушенной коже. Мир вокруг наполнялся различными цветами, но Эбигейл видела только один: огненно-рыжий.       Он распространился повсеместно, присутствовал везде и одновременно нигде, заставляя девушку из раза в раз щуриться, чтобы понять, иллюзия это или же суровая явь. Эбигейл отмечала его в каждом своём сне, в каждом проходящем мимо человеке и во всём, к чему прикасались её дрожащие руки. Кажется, у неё началась ломка, но причиной этому служил вовсе не опиум.       Её наркотик более искусный, всепоглощающий, ядовитый и оживляющий одновременно. В нём было бесконечное количество свойств, неподвластных пониманию, но молчаливо славился он лишь одним: своей исключительностью. Этот сорт не сыскать нигде во веки веков, не изобрести самостоятельно и не спроектировать по определённой формуле, которую мог бы придумать каждый чудак. Галлюциноген этот создала одна, наверняка, несчастная женщина в отчасти захолустном месте, теплила его собственными руками на протяжении девяти месяцев и дала отнюдь необычное имя — Талли.       Здесь каждый может согласиться, что называть столь красивым и журчащим словом нечто, что способно одним лишь воздействием погубить человека буквально противозаконно, но Эбигейл, как и соучастники произошедшего, даже предполагать не могла, что в этом слове таится что-то большее, нежели пять созвучных друг другу букв.       После зимы тысяча восемьсот пятидесятого она лично в этом убедилась, неосознанно разделяя свою жизнь на безоблачное «до» и забирающее душу «после».

***

      — Ты пленила, — будто бы невзначай сказала брюнетка, разделяя ложе с недавней незнакомкой.       — Что? — улыбаясь, переспросила та.       — Ты пленила, — вновь повторила Эбигейл, — без зазрения совести себе присвоила мою душу. В одночасье.       Талли с особой нежностью и присущим лишь ей одной трепетом всмотрелась в глаза напротив, подпирая голову рукой.       — В твоём взгляде я не вижу протеста, — рассудила она.       — А я и не протестую, — откровенничала женщина, — я благодарю.       Улыбки пронзили лица обеих, погружая их в вихрь любви и запретных поцелуев. Губы Талли на вкус были сравнимы с печеньем: Эбигейл не понимала, отчего весь дом после её визита был пропитан этим запахом, так как рыжеволосая никогда не питала особой симпатии к готовке. Тем не менее, она всегда была новоиспечённой: свежая, мягкая, до безобразия вкусная и желанная Талли таяла под руками домохозяйки, принимала любые формы и занимала всё нутро. С головы до ног, с утра до ночи Эбигейл бесконечно её желала, и осознание своей порочности не смогло вывести её из греховного вихря, что вдоль и поперёк был пропитан любовью.       Эбигейл вечно ругала себя за то, что не может контролировать свой взгляд. Он вечно тянулся к аристократке напротив, что овладевала разумом и подчиняла его себе. Глаза медленно очерчивали линии её острых скул, глубину голубых глаз, сжимающихся желваков на челюсти и аккуратного носа, который она смешно щурила, когда смеялась. Неловкость между ними уже давно пропала, и когда обстоятельства позволяли хоть миллиметром дотронуться до желанной кожи — упускать такую возможность было бы преступлением.       Их пальцы соприкасались друг с другом, когда те передавали тарелки к столу, когда изучали подаренный атлас или же совершали дела по дому. Особенно странно это было в присутствии мужей, которые то и дело кидали отчасти ревнивые взгляды на своих заигравшихся жён: их химия парила в невесомости, плела косы меж телами и спотыкалась об ухабы, построенные мужчинами. Когда они оставались одни, жар распределялся по всем углам: их тела соприкасались нежно, осторожно, будто бы они боялись разбить друг друга, ранить и создать скол, который, на деле, уже был на каждой.       — Ты думаешь, что это неправильно? — задавала вопрос брюнетка, пытаясь найти ответы на свои вопросы в мыслях девушки.       — Мы живём в мире, который не делится на «правильное» и «неправильное». Мой муж постоянно наизусть зачитывает мне отрывки из Библии, и я каждый раз ужасаюсь тому, что общество считает исконно верным. Ты представляешь, — села она, прикрывшись тонкой простынкой, — там сказано, что жена должна «убояться мужа своего», и всякий раз, когда я слышу это, у меня возникает вопрос: почему я должна бояться того, кого люблю? Разве любовь состоит из страха к тому, кого ты любишь?       Эбигейл внимательно слушала её, вникая в каждое сказанное слово. Её образ свободолюбивой девушки отлично отражался в произнесённом, что заставляло ненароком улыбнуться и взять за руку. Темноволосая принимала любое из проявлений Талли, каждую её привычку, её мнения, мысли и чувства, в то время как абсолютно всё в её собственном муже её отталкивало.       — Я не считаю правильным многое, что сказано в Библии, но подавляющее большинство окружающего нас общества никогда не будет считаться с мнением двух неоправданных грешниц.       — Не называй это грехом, — возмутилась Талли, сузив брови к переносице, — любовь никогда не будет осуждаться на смертном одре.       — Ты не читала про Содом и Гоморру? — задавала вопрос за вопросом женщина.       — Я не верю в это.       — В Содом и Гоморру?       — В Библию.       На этом вопросы были исчерпаны.       Прохладными вечерами, когда Дайер по каким-то причинам, не интересующим Эбигейл, задерживался в городе, женщины устраивались на скамейке у входа в дом. Солнце удачно освещало именно эту сторону, подчёркивая каждую черту лица Талли: её острый нос, впалые скулы, аккуратный подбородок и пухлые губы, в лучах света выглядевшие больше. Всё это отдавалось в сердце Эбигейл тихим стуком, который ощущали обе.       Отвести взгляд от неё было невозможно, и пока у двух влюбленных нет зрителей, они этим пользовались. Талли наблюдала за смиренным закатом, облокотившись спиной на раму деревянного окна, пока кареглазая в сотый раз изучала её вдоль и поперёк. Рыжие завитки еле заметно колыхались на лёгком летнем ветру, и изящная рука то и дело вздымалась вверх, чтобы заправить их за ухо. Пальцы Эбигейл осторожно накручивали любимые кудри, отливающие истинным золотом, а глаза бегали от светлых бровей до розовых губ напротив. Улыбка лезла на освещённое лицо сама собой, и женщина могла, но не хотела ей противиться.       Когда Талли поворачивает голову чуть правее и устремляет всё своё внимание на любующуюся женщину, по её телу, кажется, проходит снаряд тока: она была готова поклясться, что ни разу за всю свою скучную жизнь не видела взгляда, исполненного любовью больше, чем этот карий. В своих греховных снах она то и дело вставала на колени, вымаливая у всеми любимого господа бога жизни для этого запрещённого союза.       Эбигейл практически слышит, о чём думает Талли, посему берёт её за руку, слабо сжимая. Рыжеволосая опускает взгляд на сцепленные пальцы, не замечая улыбку на своём светлом лице. Прикосновения этого человека всегда успокаивали её, даруя в мыслях тишину, а в душе мир.       — Что дальше? — своими вопросами темноволосая попадает не в бровь, а в глаз, — Дайер злится, но пытается не подавать виду. Мысли о тебе занимают весь день, а когда тебя нет рядом, мне кажется, что он был прожит зря.       Талли тихо усмехается, сама не зная, чему. Ей не хочется думать о будущем.       — Финни беспрестанно говорит о супружеском долге, — с долей печали вздыхает она, — а я не могу пересилить себя и хотя бы просто к нему прикоснуться.       — Это не продлится долго, — Эбигейл надеется, что Талли поймёт, что речь идёт далеко не о неприязни к мужу.       — Думаешь, что если мы с тобой прекратим то, что между нами происходит, я тотчас брошусь к нему на шею? — голубоглазая говорит это с небольшой усмешкой, но, на самом деле, поводов для неё нет, — это глупо, Эбби. Всё станет только хуже.       Женщина знает это, но подобные мысли вызывают в ней лишь пущее беспокойство и тревогу. В такие моменты ей думается, что случившееся — ошибка и греховное падение, что это стоит немедленно прекратить и забыть, как страшный сон, делая вид, что так оно и есть, но один лишь взгляд в голубые глаза напротив заставляет её отчаянно желать дальнейшего.       В глубине себя, наедине с собственной тенью, Эбигейл благословляет тот день, ранним утром которого Талли пришла на порог её дома с намерением познакомиться. Он ощущается, как прозрение, просветление и воскрешение, без которого единственное, что ожидало её — это неминуемая духовная смерть, за которой мечется и телесная. Темноволосая до сих пор помнит, как впервые взглянула в голубые глаза Талли и непривычно громко подумала о том, насколько они красивы.       Она до сих пор помнит, как впервые, якобы ненароком, дотронулась до её руки, как заправила непослушные волосы той за маленькое ухо и стояла на пороге до тех пор, пока приятный силуэт не исчезнет из виду. Эбигейл знает, как ждала и по сей день неутомимо ждёт визит Талли, как ждёт от неё весточки с парой слов или их проезжающую мимо повозку, чтобы выглянуть в окно и незримо улыбнуться ей вслед. Она знает, как её тело, душа и сердце отчаянно ждут одного лишь человека, поэтому нет, она не сожалеет о том, к чему они пришли, и нет, она не хочет закончить это даже несмотря на то, как это может быть опасно.       — Надеюсь, что ты не подумала о том, что я хочу это закончить, — серьёзно произносит Эбигейл, и улыбка с лица Талли тотчас пропадает, — каждый мой сон посвящён тебе, и я не хочу просыпаться.       Рыжие брови дрожат, и женщина хочет придвинуться к другой ближе, захватив очередной поцелуй, но останавливает себя, вспоминая, что они сидят на улице. Вокруг ни единой души, но опасность витает повсюду.       — Иногда я позволяю себе думать, что на самом деле этот дом принадлежит нам, — продолжает темноволосая, рассматривая простирающуюся перед ними поляну, — будто ты приходишь не из вашего с Финни дома, а, например, с работы или от гостей. Мы вместе готовим ужин, вместе его едим и не делимся с кем-то, кто по великой случайности проживает с нами.       Талли приподнимает уголок пухлых губ, понимая, что это был камень в огород мужа Эбигейл.       — Мне представляется, что одежда, которую мы стираем — это не портянки Дайера, а платье одной из нас, испачканное в муке или варенье. Я постоянно думаю о том, как ты приходишь в нашу спальню, боясь меня разбудить, и аккуратно ложишься рядом, отодвигая мои волосы подальше. Когда я сижу здесь одна, я смотрю на эту поляну, — Эбби коротко кивает, побуждая Талли посмотреть вперёд, — я представляю, как мы расстелем на ней плед, ляжем на закате, уставшие, как сейчас, и ты будешь читать мне свои нелепые стихи, посвящённые всему на свете. Как тогда в лесу, помнишь?       — Помню.       — Так, будто бы нам не нужно скрываться, — кареглазая тяжело вздыхает, стараясь обличить свои мысли в слова, — так, будто ты приходишь сюда не в гости, а домой. К себе домой. К нам домой. Будто нам не нужно следить за временем, потому что с минуты на минуту вернётся мой муж, будто у нас есть время всего мира. И нас никто за него не осудит, — Эбигейл вновь смотрит на Талли, пока по её собственной щеке стекает сверкающая слеза, — почему это невозможно?       Рыжеволосая тянется, смахивая соль с любимого лица, и растирает её между пальцами, готовясь убрать следующую. В её собственных глазах печаль, в её сердце прямо сейчас растёт расщелина, а душа трепещет при виде опечаленной женщины напротив, но она понимает, что это их общее горе, с которым невозможно, но необходимо смириться.       — Если бы это было возможно, я бы уехала с тобой как можно дальше отсюда, — кивает Талли, поглаживая чуть обветренные щёки женщины, — как можно дальше от всех, кто нас знает. Мы могли бы притвориться сёстрами или что-то вроде того, и жили бы в одном небольшом деревянном доме, не похожем ни на твой, ни на мой.       Она выдерживает небольшую паузу, а после продолжает.       — Закрой глаза, Эбигейл, — просит рыжая, видя, как та исполняет её просьбу, — представь всё, что я говорю. Новый дом, его построили недавно, сколько там этажей?       — Один.       — Один этаж и выход на террасу, на балках которой висят горшки с цветами. Их я посадила ещё до нашего приезда, чтобы тебе понравился визуал. Проходим внутрь, на полу лежит ковёр, ведущий в…       — Зал.       — В зал. Посередине стоит большой стол, в центре которого три свечки и подставка для воска. Ты связала для нас белые кружевные салфетки, которые украшают его деревянную поверхность. Вокруг стоят кресла, а в стене — камин, горящий и согревающий дом по всему периметру. У нас есть диван?       — Есть.       — Напротив камина стоит диван, на котором лежит связанный нами тёплый плед. Мы будем укрываться им каждый вечер, разговаривая о пустяках или слушая треск наколенных дров. Ты, наверняка, уснёшь, лёжа у меня на ногах, а я буду смиренно ждать, когда ты проснёшься и захочешь отправиться в спальню.       — Расскажи о ней подробнее.       — Оставлю на конец, — улыбается Талли, продолжая предаваться мечтам, — перед тем, как мы устроимся на диване, мы проведём много времени на кухне, готовя и поедая совместный ужин. Ты захочешь…       — Обжаренную курицу и картошку.       — Мы общиплем курицу, которую ты начнёшь жарить, пока я готовлю картошку. В стене будет большое, практически панорамное окно, из которого будет видно наше собственное поле, уводящее в лес. Если его приоткрыть — мы услышим весеннее пение птиц, а если закрыть — то весь запах от приготовленной еды останется внутри и впитается в нашу одежду и волосы, отчего мы будем смеяться.       — Это до первой рыбы, — подмечает Эбигейл, заставляя Талли рассмеяться уже сейчас.       — Если ты захочешь мучное, а ты обязательно его захочешь, мы будем с ног до головы в муке, как и всё то, что нас окружает. Отмыв полы, стол и самих себя от остатков готовки, ты проверишь, везде ли закрыты окна и потушены свечи, пока я готовлю для нас уличный плед. Скажи, какого он цвета?       — В красную клетку.       — Я выйду и постелю его на поляне, располагающейся перед нашим домом. Она простирается на полкилометра от него, а дальше — смешанный лес, из которого к нам постоянно выбегают зайцы. Мне стоит вынести нам небольшой перекус?       — Мы ведь только что поели, — усмехается Эбигейл.       — Видимо, я не наелась, — смеётся Талли в ответ, — я принесу с собой свои стихи, написанные накануне, и дождусь твоего прихода, чтобы их прочитать. Ты ляжешь на живот, обопрёшься о локти и будешь слушать речь, всецело посвящённую одной тебе, — на этих словах рыжеволосая звучит настолько серьёзно, что Эбигейл хочется открыть глаза, но она пресекает этот порыв, — ты почувствуешь, как солнце согревает твою спину, пока я буду перебирать твои волосы между своих пальцев.       Кареглазая настолько погрузилась в эту красивую, желанную и нежную выдумку, что совершенно забыла о том, что это — несбыточные мечты. Она видит перед собой всё, что говорит Талли, она чувствует её дыхание, слышит её смех и запах свежей выпечки, доносящийся из их воображаемого дома. Эбигейл всецело уносится в эти сказания, ощущая себя самой счастливой из всех ныне живущих женщин.       — У тебя есть с собой стихи? — спрашивает брюнетка, — почитай мне, пожалуйста.       Талли улыбается и достаёт из кармана своей юбки небольшой клочок бумаги, спрятанный от Финни. Она просит Эбигейл не открывать глаза и скользит по строчкам, настраиваясь на неловкое прочтение.       — Ты будешь смеяться, — стесняется женщина, исподлобья глядя на улыбающуюся Эбби.       — Не буду, — усмехается та, — обещаю.       Рыжеволосая сглатывает, прочищает горло и снова бежит по строчкам, стараясь придать каждому слову как можно больше значимости. «Моего сердца коснулась стрела, Она пролетела сквозь ветви. Она за собою меня повела, А имя стреле той — Эбби.»       У темноволосой перехватывает дыхание, и ей хочется открыть глаза, но она слишком явственно видит себя и Талли на поляне их воображаемого дома. Сжимая бледную руку в своих пальцах пуще прежнего, она прикусывает губу, пытаясь совладать с эмоциями, и желает вымолвить хоть что-то в ответ на стих, но не успевает.       — Это не всё, — вдруг произносит голубоглазая, вновь погружаясь в чтение вслух. «Мне снится во снах, как целую её, Как руками по нежному телу гуляю И оставляю печать «всё моё» — Ни на что её не променяю. Я слышу дыхание, чувствую плоть, С каждым разом всё чаще касаюсь Тихо шепча «дорогой мой господь, Прости, но я не покаюсь. Если не примешь мою любовь, За тебя это сделает Эбби: Она — моя страсть, моя сила и кровь, Нас связали небесные цепи».»       Талли внимательно наблюдает за её подсвеченным, порою улыбающимся лицом, и неосознанно копирует мимику той. Она смотрит на то, как тело рядом с ней реагирует на сказанное, отмечая реакцию и в своём. По щекам продолжают течь прозрачные слёзы, дыхание то ускоряется, то снова замедляется, а нижняя губа слабо подрагивает в ответ на произнесённые строки. При написании именно этого стихотворения Талли старалась быть менее красноречивой, делая акцент на скромности и некоторой покорности, но у неё ничего не вышло, чему она была даже рада: каждое слово ложилось на бумагу от сердца, и Эбигейл совершенно уверена в том, что потребует рыжеволосую отдать этот лист ей.       Через пару минут поэтесса тоже закрывает глаза, не замечая этого: вместе с Эбби она уносится в страну грёз, пока её рука крепко сжимает чужую.       — Мы не будем бояться никого и ничего, — улыбаясь, продолжает она, — и я наклонюсь к твоему лицу для того, чтобы сорвать с губ всегда долгожданный поцелуй. Он будет долгим, приятным и сладким, потому что на наших губах всё ещё осталась посыпка с тех булочек, которые мы недавно испекли. Наши руки сплетены, когда ты ложишься на спину и… Что ты хотела бы сделать?       — Положить твою голову на свою грудь.       — И кладёшь мою голову на свою грудь. Я слышу, как бьётся твоё трепещущее сердце и чувствую, как от дыхания вздымаются плечи. Нас окружает пение птиц и постепенно спадающая жара, уходу которой мы несказанно рады. В остальном — беспечная тишина и бесконечный покой, разливающийся теплом по венам и душам. Ты гладишь меня по волосам, твои пальцы путаются в кудрях, но мне не больно, а приятно. Когда солнце прячется за горизонт, мы встаём и отправляемся в спальню. Какого цвета будет постельное бельё?       — Светло-жёлтое.       — Я расстелю чистое светло-жёлтое бельё, взобью подушки, приготовлю одеяло и переоденусь в ночнушку, ожидая тебя при единственных непотушенных в доме свечах. Шторы задёрнуты, но ненароком был оставлен лишь один просвет для утреннего согревающего солнца, через который прямо сейчас пробивается еле заметный блеск растущей луны. На полу лежит один большой ковёр какого цвета?       — Белого.       — Белый ковёр у нас под ногами приятно щекочет ноги, и я ложусь в постель, но не усну, пока не дождусь тебя. Когда ты возвращаешься и ложишься на нашу большую кровать, мы всё равно теснимся друг с другом, потому что этого хотим. Наши переплетённые пальцы в тысячный раз изучают кожу, и ты поднимешься чуть выше, оставляя поцелуй на моём лбу.       — Я покрою поцелуями всё твоё тело, — внезапно вставляет Эбби, заставляя Талли открыть глаза и уставиться на неё, будто спящую, — начну со лба, спущусь к губам и останусь там надолго. Я дотронусь до твоих скул, проведу пальцем по бровям, по носу и подбородку, мокрым следом пройдусь по шее, ключицам, остановлюсь у груди и посвящу ей отдельный том в книжном собрании нашей истории. Я сброшу с тебя одеяло, приподниму ночнушку и припаду к животу, не пропуская ни сантиметра. Спущусь к бёдрам, к ногам, к лодыжкам, но ни за что не оставлю ни одного не поцелованного места на твоём теле.       Талли улыбается сквозь слёзы, ощущая каждое из слов на своей бледной коже. Эбигейл не раз проделывала нечто подобное с ней, посему она знает, что та не врёт, и чувствует так, будто сказанное в миг превращается в реальность. Их руки всё ещё сцеплены, пальцы переплетены между собой, и это выглядит настолько правильно, что теперь Талли понятия не имеет, как может быть по-другому.       — Я потушу свечи, улыбнусь и поцелую тебя в уголок улыбающихся губ, пока ты жмёшься ближе, вдыхая запах моих волос, — продолжает рыжая, — что будет последним, что ты скажешь в уходящем дне?       — Я люблю тебя.       Сердце Талли, по ощущениям, на миг останавливается, и она не может произнести ни слова в ответ: лишь смотрит изумлёнными глазами на женщину перед собой, что всё ещё предаётся мечтам, закрыв карие очи. Они, кажется, действительно забыли о том, что всё произнесённое — лишь небывалая сказка на ночь, которая на утро окажется светлым сном, из которого не захочется выходить. Слова возымели слишком много эффекта на влюблённых, погрузив их настолько глубоко в сказанное, что Эбигейл чувствует удар, открыв глаза и увидев свой прежний дом и мужа, скачущего на коне в их сторону.       — А я отвечу, что тоже люблю тебя, и мы уснём своим последним сном.